В небольшом голландском баре стоял невероятный шум. Два завсегдатая, выслушав по очереди сначала буйные порывы ветра снаружи, а потом дурацкий шум кабаре, положили на стол свои длинные трубки и показали своим молчаливым уходом, что они предпочитают свирепые выходки северной погоды человеческой глупости.
Группа выпивох, толпившаяся возле стойки, с восторгом напивалась за счет джентльмена в светлом костюме из бедфордского репса.
— Значит, вы уверены, что с этим снадобьем можно не бояться морской болезни?
Мужчина, которого можно было принять здесь за главное лицо, завладел бутылкой, которой размахивал джентльмен в костюме из репса.
— «Средство от морской болезни», — прочитал он. — Гм, это же просто замечательно!
— Этот состав особенно хорошо действует, — добавил механик в промасленной куртке, — если его развести в виски, в пропорции две капли на литр. Поэтому, милорд, вам нужно запастись нужным количеством виски «Белое и черное».
— Нет, здесь требуется ирландское виски! Это тоже прекрасный напиток! — проворчал кто-то из присутствующих. — Может быть, ящик этого виски найдется у нашего бравого кабатчика, которого зовут Уайтбруд?
— Мы можем начать с пробы, — ответил милорд. — Налейте всем присутствующим, мистер Уайтбруд!
— Включая сушеную треску, сидящую в углу!
Сушеной треской назвали бледного молодого человека, сидевшего в полусухопутной (или полуморской?) части зала и боровшегося с сильным опьянением.
— Отличная у вас идея, сэр, выбрать судно компании «Кастль-Лайн», — сказал механик. — Всегда приятно иметь на борту такого пассажира, как вы.
— Вот как? — сказал польщенный джентльмен.
— Конечно, им можно морочить голову, как кто захочет… Ай-ай-ай… Прошу прощения, патрон! Я уже порядком накачался, и начинаю молоть чушь… Вообще-то я не имел в виду вас, ведь вы — настоящий джентльмен…
— Мэлоун, мне придется вам разбить кое-что, — сказал офицер. — О джентльмене мы все будем заботиться…
— И, потом, на торговом судне меньше страдаешь от морской болезни, не так ли? — предположил мужчина в светлом костюме.
— Что? Это же может начаться в любом случае!
— На пароходе заболеваешь только потому, что видишь, как от морской болезни страдают другие пассажиры. Получается своего рода внушение примером.
— Моего учителя звали Хорнби, — воскликнул механик, — и даже он не смог бы сказать лучше: болезнь благодаря внушению примером!
— Да уж, отлично сказано! Но только не забывайте про виски…
— Налей всем, Уайтбруд! — заорал какой-то младший лейтенант, офицер коммерческого флота. — И не забудь «человека в углу»!
Жесткая рука кабатчика, казалось, оперирует над стойкой волшебным сосудом, из которого во все стороны выплескивались иризирующие на свету напитки Франции и Голландии.
Лейтенант принялся перечислять известные ему напитки, включая спиртное с майонезом, и бормотать о сиянии пьяных роз, коктейле из огня и свежих сливок.
— Налей всем, хозяин! — с трудом промямлил джентльмен, уже согнувшийся под напором урагана виски.
Лейтенант явно почувствовал симпатию к «человеку в углу», и они принялись поочередно провозглашать все более и более шумные тосты.
— Кто это? — поинтересовался офицер.
Бармен пожал плечами.
— Я впервые вижу его. Он мне дорого обойдется из-за израсходованной бумаги и чернил, так как ничего не делает, и только пишет, и начал писать он задолго до того, как вы пришли сюда с милордом.
— А сейчас он сделал заказ на всех, так что какая-то польза от него все же есть, — ухмыльнулся офицер.
Издалека донеслось странное мычание, словно жаловалось какое-то морское животное.
— Это «Грейсток» зовет нас, — воскликнул офицер. — Пора кончать шутки!
— Заказ для всех! — проревел джентльмен.
— Минутку! — попросил младший лейтенант. — «Человек в углу» хочет показать мне нечто забавное.
— Да, сейчас покажу, — сказал юноша. — Но мне нужны двадцать два стакана, иначе он не попадет в клетку.
— Милорд, — торжественно заявил механик, — «Кастль-Лайн» означает «Линия замков». Вы понимаете? Вы окажетесь в замке, настоящем морском замке!
Внезапно «человек в углу» посмотрел на говорившего и холодно сообщил:
— Их всего семь!
— Что там бормочет наша сушеная треска? — завопил механик. — Семь? Господи, да их же на самом деле шестнадцать, а он говорит — семь!
— Семь! — повторил молодой человек со странной твердостью.
Механик побледнел.
— И это мне говорит он, дырявая бумажная клизма! Мне, который проплавал больше двух десятков лет на судах компании «Кастль-Лайн»!
Сейчас сосчитаю: «Грейсток-кастль», «Пемброк», «Тюрленд», «Малкольм»…
— Не занимайтесь ерундой, оставьте свой список, — оборвал его молодой человек. — Есть только семь Замков Морского Царя!
— Ах, да, — сказал механик. — Конечно, он пьян, иначе не говорил бы подобные глупости.
В этот момент из рук Уайтбруда выпала только что откупоренная им для последней порции виски бутылка.
— Ууу… ууу… ууу… ууу… — проревела сирена.
— Четыре сигнала, пьяные барбосы! Ну-ка, живо сматывайте удочки! — взорвался офицер.
— Еще четыре стаканчика, — заскулил младший лейтенант. — Ведь я выпил только восемнадцать, а мне нужно выпить двадцать два, до того, как сумасшедшая птица Сандвичевых островов не окажется в клетке…
Офицер поднял его за шиворот, словно куклу, набитую опилками, и швырнул к дверям.
— Еще один нализавшийся! — ухмыльнулся механик.
— Четыре стаканчика… И сумасшедшая птица с Сандвичевых островов… — донеслось сквозь ветер через распахнутую дверь.
Бар опустел, если не считать молодого человека, на которого внезапно навалился сон.
Стоя перед ним, бледный Уайтбруд с безумным огоньком в глазах уставился на рисунок, сделанный пьянчужкой мелом на столе.
Это была грубо нарисованная толстыми меловыми линиями пустая клетка, перед которой разгуливала карикатурно изображенная птица, топорщившая пушистые перья.
— Я, кажется, не сплю, — пробормотал бармен. — И я сейчас нахожусь в своем баре, который называется «Веселый маяк». В зале горит свет, и передо мной храпит пьяный парень, нарисовавший безумную птицу с Сандвичевых островов и сказавший при этом, что нужно выпить двадцать два стаканчика… Да, именно двадцать два; потом он заговорил про семь Замков Морского Царя… Да приидет Господь нам на помощь!
Что затем сделал Уайтбруд?
Он едва успел прикрутить газ до размера ночника и запереть входную дверь на пару оборотов ключа.
«Веселый маяк» опустел, и выдвижной ящик кассы был небрежно оставлен открытым, словно коробка с вязаньем старой дамы.
Уютные голландские гульдены, фунты стерлингов с тонкими надписями, замасленные доллары, переливающиеся всеми красками марки, французские франки, словно напечатанные на шуршащем шелке, жесткие бельгийские франки, датские кроны, пропахшие тюленями, множество бумажек, слегка шуршащих и так неосторожно брошенные в момент болезненной тупости.
Потому что в углу зала оставался чужак, бедолага, у которого выпитое успокоило жажду, но пробудило опьянение.
Шуршание денег сейчас напоминало легкий шорох листвы, ожидающей начало грозы.
Может быть, эти звуки создавала рука, блуждающая в темноте, преступная жадная рука, протянутая к кассе?
Нет, это было загадочное полуночное существо, маленькое существо из мрака, заставляющее тикать свои часы в старой древесине стойки.
Чужак внутри, положивший голову на стол, и частично закрывший своими волосами странный рисунок, сделанный мелом; бармен, сражающийся снаружи с ветром, налетевшим с открытого моря и несущим мрачную угрозу судам, укрывшимся во внутренней гавани.
Сейчас бармен пересекает один из самых необычных кварталов порта, в котором перемешаны доки и улицы.
Узкий переулок неожиданно заканчивается пирсом, возле которого дремлет ржавое судно с трубой, изъеденной солью; два иллюминатора светятся желтым. Пирс ведет пешехода и неожиданно загоняет его в дверь-ловушку какой-то лавочки со стойкой бара, в которой еще раздаются запоздалые голоса.
Он очутился в тупике во мраке, более темном, чем тучи, похитители звезд; в глубине его угадывается вода, почти неподвижная, и только иногда медленно поднимающая и опускающая торчащие из темноты корабельные носы.
— Эй, Арктик! — кричит бармен.
Ветер приносит громкий скрежет жалующихся сухих шкивов и болезненный стон согнувшихся рей.
— Эй, Арктик! Эй, Бьорн! — снова кричит бармен.
На этот раз ему отвечает хлопнувшая на юте дверь; из помещения вырывается свет, красный и злобный, словно хищное животное, и выхватывает из темноты мачту, косые снасти и низко опущенную рею.
Уайтбруд немного отшатывается; свет помог ему разглядеть, что тупик был огрызком улицы, и что только один шаг отделял его от щели между стенкой пирса и бортом судна.
Из рубки слышен голос:
— Это ты, Уайтбруд?
Рука, возникшая в красном свете, помогает бармену перешагнуть через кучу хлама, оставляющего синяки у него на ногах.
Он очутился в скудно освещенной каюте; на него молча смотрят четверо больших светлоголовых мужчин.
— Надеюсь, ты пришел к нам не из-за пустяков, Уайтбруд, да ты и не стал бы беспокоить нас из-за пустяков.
Бармен поднимает руку почти торжественным жестом и говорит:
— В «Веселом маяке» сейчас находится молодой человек, который ведет разговоры о безумной птице с Сандвичевых островов и о семи Замках Морского Царя.
Мужчины, кажется, превратились в статуи; в каюте воцаряется мертвая тишина. Слышны только спутанное тиканье нескольких часов и астматическое дыхание Уайтбруда.
Потом Бьорн, самый высокий из четырех моряков с чистым строгим лицом священника соединяет руки.
— Господи, неужели это правда?
— Это бедный парень, и он очень пьяный, — говорит бармен.
Бьорн недоуменно разводит руками.
— Может быть, — продолжает бармен, — это всего лишь пьянчуга, случайно услышавший…
По лицу Бьорна пробегает судорога, и оно становится жестким.
— Случайно услышавший то, что ему не стоило слышать. Тем хуже для него в этом случае.
— Тем хуже, — дружно повторяют остальные.
Добродушное лицо Уайтбруда выглядит немного растерянным, но он торопливо произносит:
— Я согласен с вами.
Бьорн накидывает тяжелую шубу северного моряка.
— Идем, Уайтбруд.
Они идут навстречу ветру, гоняющему уличный мусор, идут к «Веселому маяку».
Бьорн посмотрел на спящего с тревожным вниманием, оставившем глубокие морщины на его лице.
— Ради Бога, хоть бы он скорее проснулся! — пробормотал он.
Словно откликнувшись на его просьбу, юноша глубоко вздохнул и поднял голову, тяжелую он кошмарных снов.
— Пить!.. — пробормотал он.
Уайтбруд протянул ему стакан газировки, в котором плавали кружки только что нарезанного лимона.
Юноша жадно выпил воду и с удовольствием принялся жевать сочную дольку лимона.
Его взгляд, сначала расплывчатый и блуждавший, старательно обходя при этом острые углы, постепенно сконцентрировался и остановился на частично стертом рисунке мелом на поверхности стола.
Он поднял руку, чтобы стереть рукавом остатки рисунка, но его остановил Бьорн.
— Простите, — резко произнес он. — Но мы пришли сюда ради него. Как вы говорили? Эта птица…
— Я ничего не говорил, — проворчал юноша.
— Да, сейчас вы ничего не говорили, но совсем недавно вы использовали свой хорошо подвешенный язык, чтобы говорить об очень странных вещах…
— Я говорил о странном? — пробормотал автор рисунка мелом.
— Да, об очень странном.
— Ну и что? Я же нализался, как свинья… Конечно, я мог нести всякую чепуху… Но я сейчас ничего не помню…
— Хорошо, в этом случае вам и не нужно ничего говорить, — подчеркнуто добродушно заявил Бьорн.
Потом он наклонился к молодому человеку и доверительно поинтересовался:
— Вы сейчас оттуда?
— Откуда я? Что вы имеете в виду?
— Лиуварден?[82]
Юноша потупился.
— Откуда вы узнали? — смущенно пробормотал он.
— А ваша физиономия? Вы забываете, что тюрьма надежно метит лицо арестанта белой краской. Своего рода фирменный знак, который исчезает после жизни на свежем воздухе и благодаря хорошему питанию, — сказал Бьорн, засмеявшись.
Незнакомец закрыл глаза, и по его бледной, жутко бледной щеке скатилась слеза.
— Простите, — сказал Бьорн, — я не хотел причинить вам боль. Видите ли, тюрьма не означает в жизни человека ничего особенного, это ведь не диплом об окончании университета… Что с вами?
Глаза у юноши странно расширились, его сотрясала крупная дрожь.
— Прости меня, Господи, — воскликнул Бьорн. — Этот мальчуган умирает от голода!
— Да, я не отказался бы немного перекусить, — слабым голосом проговорил юноша.
То, что последовало за этим, можно назвать поэмой, гимном, триумфальным маршем, мгновенно организованным Уайтбрудом.
Неожиданно выяснилось, что буфет таверны для голландских моряков скрывает в себе фантастическое богатство съедобного.
Это настоящий лабиринт блюд и разновидностей съестного, в котором можно заблудиться, и в котором с трудом прокладываешь себе путь через груды невероятно вкусного мяса, гигантские емкости желе, удивительно ароматные фрукты.
Под восхищенным взглядом голодающего столы таверны заполнились едой, словно по команде волшебной палочки.
Небольшие булочки, осыпанные белоснежной мукой, настоящий бастион желтого масла, сочащиеся розовым жиром длинные ломти копченого лосося, груды свежих креветок, плавники ската в желе, большие куски сыра, цепочки сосисок, жареная камбала — трудно перечислить все съестное, появившееся на столе.
— Ешьте, ешьте и еще раз ешьте! — скомандовал Бьорн. — Сытость подталкивает к откровенности. У полного желудка не бывает секретов.
И он вывалил в тарелку своего подопечного огромную сковороду яиц, зажаренных с ветчиной.
— А теперь? — спросил Бьорн, когда юноша, насытившись, отложил нож и вилку.
— Ладно! — сказал он, словно внезапно принял решение. — Так вот, именно в Лиувардене я познакомился со стариком-бродягой. У него не было ни гроша в кармане, и он не мог заплатить за добавку в столовой. Я покупал для него печенье и табак. И однажды он сказал мне, что в день осеннего равноденствия он сможет по-царски наградить меня. Я считал его немного чокнутым, но вообще-то это был человек мирный и симпатичный, и я с удовольствием помогал ему. Он потом несколько раз повторил свое загадочное обещание. Когда я поинтересовался, честно скажу, не без иронии, почему нужно ждать день равноденствия, до которого было еще не близко, он ответил, что именно в этот день ему будет возвращено все его могущество.
Молодой человек замолчал, и на его висках выступили капельки пота.
— И вот, в этот день… Боже мой, я предпочел бы…
— Вы должны рассказать нам все, — проворчал Бьорн. — И рассказать правду, если вы не хотите, чтобы с вами случилось несчастье.
— Но вы не поверите мне! — воскликнул юноша. — Все, что я расскажу, покажется вам настолько невероятным…
— Мы поверим самому невероятному! — оборвал его Бьорн.
— Хорошо, — пробормотал юноша. — Бродяга сказал, что он призовет Морского Царя.
Бьорн наклонился к молодому человеку:
— Постарайтесь как можно реже произносить это имя, приятель!
— Так вот, той ночью поднялся сильный ветер, совсем как сегодня. Тюрьма спала, и шаги дежурного, время от времени подходившего к часам, быстро стихали в дальнем коридоре. Меня разбудил сильный скрип, и я увидел, как стену напротив меня рассекла длинная светящаяся трещина. Она светилась очень ярко, и тогда… О, тогда…
Грохот.
Темнота.
Короткий крик.
Встревоженные голоса, яростные возгласы.
Чирканье спичек, огоньки, вспыхивавшие и сразу же угасавшие.
Топот ног в темноте.
В очередной раз «Веселый маяк» опустел.
Опустел? Нет, не совсем.
В этом голландском баре присутствуют двое.
Один из них, страшный и молчаливый — это бывший заключенный Лиувардена, а сейчас — безжизненное тело, с круглой дыркой во лбу. Пуля оставила дырки также в стекле и в шторе.
Второй присутствующий — это Роттен Бол.
Роттен Бол выбрался из шкафа, в котором спрятался, когда в бар вернулся Уайтбруд с Бьорном и другими спутниками. Он подошел к кассе, которую уже начал взламывать, и одним движением руки закончил работу, очистив ее. Потом он спрятал под куртку две самых шикарных бутылки, попавшиеся ему на глаза.
Когда Роттен Бол истратил восемь сотен флоринов, полученных им при ограблении бара, он совершил еще одно ограбление, на этот раз не столь удачное, так как его задержал детектив из уголовной полиции. Затем он прошел через суд, и судья отправил его на два года в Лиуварден. Он вел себя как самый образцовый заключенный, и в докладе, приложенном священником к общему докладу начальника тюрьмы, можно было прочитать следующее:
«Человек, постоянно помогающий сокамерникам. Много внимания уделяет старикам, всячески стараясь облегчить им жизнь. Почти все свои деньги тратит на покупку печенья и сигарет, которые щедро раздает окружающим».
На самом деле Роттен Бол все время злился, потому что он хотел бы сам выкуривать сигареты и тратить остатки денег в столовой на пиво и соленую рыбу.
В Лиувардене много заключенных-стариков, и, так как два года тюрьмы закончатся еще не скоро, он не теряет надежды повстречать необыкновенного старика, который оценит его великодушие и в благодарность расскажет ему о безумной птице Сандвичевых островов и о семи Замках Морского Царя.
Тогда, вполне возможно, нам придется вернуться к этому рассказу, который мы были вынуждены так резко оборвать, потому что мы хорошо знаем Роттена Бола и, поскольку он не скупясь платит за выпивку, мы можем рассчитывать узнать что-нибудь любопытное от его словоохотливой натуры.