В то время, как Альдеберт всегда с нетерпением ожидал начала занятий в классе, старательно выполнял домашние задания и с блеском отвечал на уроках, я проявлял необъяснимое отвращение ко всему, имевшему отношение к школе.

Я был плохим учеником, классическим лодырем. Тетради с моими домашними заданиями были усеяны чернильными кляксами и жирными пятнами; моя память категорически отказывалась запомнить самое простое двустишие, и я никогда не мог усвоить правила и законы, обязательные для школьной братии.

Мой преподаватель, Сидуан Кюх, не любил ни меня, ни моего брата; я частенько замечал, как он бросал на нас людоедские взгляды. Ходили слухи, что эта лысая жирная обезьяна в молодости была безумно влюблена в нашу матушку. Конечно, во время школьных торжеств он был вынужден водружать венок из фальшивых лавровых листьев на напоминавшую мочало шевелюру Альдеберта, так как ничто не могло затмить его прилежание и его знания. Тем паче, он со свирепой радостью обрушивался на меня за мои многочисленные прегрешения и недостатки.

Неплохой полиглот, Сидуан Кюх обзывал меня на разных языках: дурная башка, Schafskopf[9], Оruga[10], Monkey[11]. Таким образом, я становился на немецком, испанском и английском попеременно то бараном, то червяком, то обезьяной…

Он обязательно побил бы меня, не пригрози я воткнуть ему в живот циркуль. Поэтому он, человек весьма хитрый, добился того, что занятия в школе стали для меня невыносимыми, превратившись в ежедневную пытку.

Самым сильным в нашей школе был некий Гласс, коренастый верзила, настоящая глыба костей и мускулов, но весьма ограниченный. Его поведение и привычки мало чем отличались от моих; тем не менее, я иногда ухитрялся — не иначе, как с помощью везения — решить какую-нибудь задачу или правильно ответить на вопрос преподавателя, тогда как Гласс всегда только ухмылялся и пожимал плечами, демонстрируя таким образом полное незнание. Кюх постарался превратить верзилу в своего союзника; он перестал делать ему замечания и наказывать дополнительными заданиями. Иногда он даже хвалил его.

Кюх никогда не поднимал на меня руку, тогда как Гласс безжалостно избивал меня на переменах или после окончания уроков. Я отчаянно сопротивлялся этому чудовищу, но с таким же успехом я мог бороться с паровой машиной.

Чтобы избежать постоянных пыток, мне пришлось прибегнуть к более радикальному средству: я начал пропускать занятия.

Особого удовольствия от этого я не получал, потому что был вынужден проводить часы тайной свободы в полном одиночестве, стараясь никому не попадаться на глаза. Я или скрывался в зарослях бересклета и калины в старом ботаническом саду, или же, в плохую погоду, укрывался в небольшом заброшенном особняке, где с помощью крошек хлеба и печенья приручил несколько мышей.

Но Кюх продолжал внимательно следить за мной. С помощью полувельты[12]пива он запустил по моим следам одного типа по имени Кнопс, известного жулика и попрошайку. Кнопс быстро выявил мои укрытия; он неожиданно появлялся там, хватал меня за воротник и тащил в школу, не жалея при этом ни ругательств, ни пинков.

Любой другой мальчишка на моем месте быстро потерял бы всякую надежду на спасение, но я никогда не погружался в пучины отчаяния.

Конечно, я не любил Кюха, Гласса и Кнопса, но никогда не испытывал подлинной ненависти к ним.

Слава Богу, если бы подобное чувство родилось во мне, я мог бы навсегда превратиться в жуткое порождение ужаса. И, если так и случилось, то это произошло вопреки моему желанию, благодаря рабской покорности судьбе.

Могу даже сказать, рискуя удивить тех, кто повстречался на моем пути, что я испытывал к своим палачам нечто вроде жалости, словно предчувствуя цену, которую им когда-нибудь придется заплатить за свою жестокость и за мои мучения.

Долгое время ничто не предвещало этот день невероятных событий.

Погода была замечательной; апрель разукрасил деревья белым пухом; на пустырях среди зарослей сорняков гудели шмели, опьяневшие от солнца; небесная лазурь вибрировала от песен жаворонков. Мы с Альдебертом расстались на углу улицы Прачек.

— Разумеется, ты не идешь в школу, — сказал он.

— Разумеется…

— Но еще ни разу не случалось, чтобы Кнопс не обнаружил тебя.

Не знаю, почему, но я ответил:

— Тем хуже для него!

Я направился дальше новой дорогой, уводившей меня далеко в сторону от старого ботанического сада. Я пересек сначала площадку, где работали бочары, затем несколько небольших зеленых лужаек, на которых женщины развешивали белье и, в конце концов, очутился в квартале, известном под названием Старый Земляной Вал.

Его пересекала улочка с жалкими домишками. Она оказалась совершенно безлюдной.

Отец Транквиллен отложил обгоревшие страницы, свернувшиеся от огня.

— Похоже, что здесь отсутствует целая страница, если не больше. Полагаю, мы пропустили описание небольшого заброшенного особняка.

— Думаю, так оно и есть, — ответил Помель. — Заметим, что этот особняк не существует уже много лет. Значительная часть улицы Земляной Вал, на которой он находился, попала под снос.

— Ладно, предоставим снова слово Пьеру-Иуде, — сказал священник и принялся осторожно разглаживать мятый обгоревший лист.

Я не страдаю болезненным любопытством; меня иногда даже упрекают, что я ничем не интересуюсь. Тем не менее, я смотрел через окно со стеклом, покрытым тонким слоем грязи и матовым от паутины. Мне казалось, что в доме кто-то есть.

Кто-то? Достаточно ли этих кратких слов, чтобы описать увиденное мной лицо?

Да, всего лишь лицо, выделявшееся белым пятном на фоне сумеречной темноты. Оно слегка колебалось, словно от легкого дыхания ветерка, сохраняя при этом ледяное выражение мраморной маски, на которой живыми казались только глаза невыразимой красоты, сияющие, и в то же время ужасные.

Эти глаза следили за мной, и мне показалось, что я прочитал в них радость, жалость и одновременно — да простится мне абсурдный контраст — гнев отчаяния.

Внезапно лицо приблизилось к окну, расширилось, стало огромным — и я увидел перед собой один громадный рот.

Он был красным, словно бенгальский огонь.

Стекло разлетелось на куски, и к моему лбу прикоснулись губы.

Я почувствовал сильнейший ожог, превратившийся в нежную ласку после вспышки острой боли, продолжавшейся всего одно мгновение.

Лицо исчезло, передо мной снова находилась пустая темная комната.

Я повернулся и покинул улицу Старого Земляного Вала.

Я возвращался той же дорогой, по которой пришел, пройдя сначала через площадки для сушки белья, затем мимо мастерских бочаров. Неожиданно из-за пирамиды бочек передо мной возник Кнопс. Заметив меня, он зарычал от радости, так как понял, что заработал очередную порцию пива, и бросился вперед, вытянув руки с растопыренными пальцами. В этот момент пирамида бочек зашаталась; огромная бочка из дуба описала в воздухе траекторию пушечного ядра и рухнула на Кнопса.

Оборванец дико взвыл, и передо мной в груде обломков бочки мелькнули его судорожно дергающиеся ноги. К месту происшествия устремились работники мастерской, а я незаметно скрылся без особой спешки.

Я уже был далеко, когда до меня долетели возгласы бочаров:

— Ему разнесло вдребезги башку!

— Что он делал здесь? Не сомневаюсь, он пришел, чтобы спереть что-нибудь!

— Все закончилось, как надо, и потеря для города невелика!

Я согласился с этим мнением, повторив про себя:

— Не велика потеря!

Затем мне вскоре попались две дерущиеся собаки, и я стал с интересом наблюдать за их схваткой.

Откуда-то до меня долетели звуки отбивавших время часов.

Я удивился тому, что занятия в школе еще продолжались, хотя мне показалось, что с момента, когда мы расстались с братом, прошло много времени.

Зазвонил школьный колокол, извещавший о начале перемены. Я находился в двадцати шагах от школы, ее черепица блестела на солнце. Последние ученики выходили из дверей.

Находившийся среди них Альдеберт бросил на меня хитрый одобрительный взгляд, а Кюх, выбивавший трубку перед открытым окном, воскликнул:

— Господин Югенен!.. Странно, что вы появились — значит, вас не соблазнила прекрасная погода! Готов поспорить, что вы выполнили задание!

В особенно плохом настроении учитель торжественно называл меня Югененом Вторым, и я знал, что в этом случае мне нужно было держать ухо востро.

Тем не менее, он сегодня не стал спешить. Облизывая губы, он заранее наслаждался ожидающим меня испытанием. Он оставил меня в покое до конца перемены.

Чувствуя себя спокойно и как будто не обращая внимание на окружающих, я обдумывал случившееся сегодня утром. Лицо за окном на старой улице Земляного Вала, смерть Кнопса; но о нем я думал без малейшей эмоциональности и чувствовал всего лишь легкое удивление перед невероятным поведением времени при этих событиях.

Зазвонил колокол, отмечая прошедшие пятнадцать минут отдыха школьников.

Едва я сделал несколько шагов во дворе школы, как кто-то грубо схватил меня сзади за плечи и швырнул на землю.

Возле меня, ухмыляясь, топтался Гласс, переваливаясь на коротких ножках, словно медведь.

— Еще один кувырок, мой маленький червячок?

Я попытался ударить его, но он легко уклонился, одновременно отвесив мне оглушительную оплеуху.

— Югенен Второй, вы дважды проспрягаете мне фразу: «я плохо обращаюсь с моим товарищем!» — вмешался учитель Кюх.

Следующие четверть часа я провел в углу под шутки соучеников и ухмылки Гласса.

— Вам придется продекламировать «Осла», — сказал Кюх. — Надеюсь, эта тема близка вам.

Класс дружно захохотал.

Я начал бесцветным голосом:

— «Осел»…

— Замечательно, — подбодрил меня Кюх. — Продолжайте… Вы так хорошо декламируете!

Неожиданно я услышал, как я декламирую глупый стишок доброго аббата Делиля:

Класс ошеломленно затих; я увидел, что Альдеберт недоверчиво таращился на меня; другие ученики тоже смотрели на меня круглыми глазами.

А я продолжал с невероятной скоростью декламировать скачущие александрийские строфы, словно они были молодыми дикими осликами, а не невероятной безвкусицей:

— Стоп! — неожиданно заорал учитель Кюх.

Его лицо походило цветом на кирпич; он тяжело дышал.

— Не знаю, сплю я, или бодрствую, — промямлил он наконец. — Похоже, вы выучили заданный урок… Но один раз не в счет… Теперь скажите мне, что значит слово «Буцефал», так эффектно произнесенное вами.

Я сразу же ответил:

— Так называлась лошадь Александра Македонского. Это имя состоит из двух греческих слов, «голова» и «бык».

— Что? — закричал Кюх. — Какого черта вы…

Его лицо из багрового стало фиолетовым, а глаза были готовы вывалиться из орбит.

— Не возражаете, если я продолжу? — поинтересовался я.

— Замолчите! — рявкнул он. — Краем бездны!.. Мне кажется, что это я оказался на краю пропасти!

Глубоко вздохнув, он немного успокоился и сказал:

— Все это прекрасно, но мы не должны ограничиваться одной декламацией. Посмотрим, как вы разбираетесь в арифметике…

Это чудовище прекрасно представляло, что я не способен рассказать без ошибок таблицу умножения.

Немного помолчав, он спросил:

— Скажите, юный ученый, как вы понимаете выражение: аликвотные части или делители данного числа?

С моих губ тут же полилось четкое и ясное определение, как если бы я читал его на странице учебника.

После этого в классе воцарилась мертвая тишина. Можно было подумать, что его заполнили обездвиженные священным ужасом соляные статуи; не шевелился даже Гласс, и у него на шее вздулись большие синие вены.

Господин Кюх совершенно онемел. Краски исчезли с его лица, словно с тщательно смытой акварели, и на его щеках появился неприятный землистый оттенок.

Он дрожал, но в его зловещем взгляде промелькнул огонек вызова.

— Хорошо, раз уж мы имеем дело с чудо-ребенком, расскажите нам о тригономии!

Подняв брошенную мне перчатку, я пристально посмотрел ему в глаза.

— Рад доставить вам это удовольствие, господин учитель. Но, должен сказать, этот термин используется достаточно редко, к тому же, он неточный. Лучше использовать выражение «тригонометрические функции», которые, как вы знаете — или должны знать, — являются функциями угла. Это синус, косинус, тангенс, котангенс, секанс и косеканс…

— Югенен, — прошипел Кюх, — немедленно убирайтесь, или я сойду сума!

По его лицу стекал крупными каплями пот, и на него было страшно смотреть.

— Урок окончен, — с большим усилием пробормотал он. — Школа закрыта до конца дня. Я чувствую себя… весьма неважно.

Ученики покинули класс в зловещей тишине, без радостных криков и даже не перешептываясь.

— Гласс! — окликнул я своего врага, когда мои соученики расходились, бросая на меня полные ужаса взгляды.

Верзила с побелевшим лицом обернулся.

— Станьте на колени и попросите у меня прощения!

Он тяжело рухнул на колени, ободрав их до крови о камни мостовой.

— Прости… простите меня, — заикаясь, пробормотал он.

— Бросьте свою фуражку в канаву, и пусть она валяется там!

Фуражка из плотной шерстяной ткани в шотландскую клетку была предметом его постоянной гордости.

Громко всхлипнув, он немедленно подчинился, после чего внезапно взвыл:

— Только не бейте меня!.. Пожалуйста, не делайте мне ничего плохого!

Я ничего не сделал ему.

Альдеберт ни о чем не спросил меня, ни в этот день, ни позднее, даже после того, как ужасная новость стала известна всем, и о ней поползли по городу сплетни.

Господин Кюх скончался этим же вечером. По крайней мере, вечером служанка, старая Трюда, обнаружила в углу комнаты его тело с жутко искаженным лицом и со стекавшей на подбородок слюной.

— Можно подумать, — сказала она, — что господин Кюх увидел нечто невыразимо страшное.

Примерно то же сказал и врач, констатировавший смерть.

Вместо Кюха нашим учителем стал молодой преподаватель, только что закончивший Высшую нормальную школу в Париже.

Это был мягкий рассеянный юноша, нередко сочинявший на уроках стихи.

Я интересовал его не больше, чем остальные мои одноклассники, и я быстро превратился в того же лодыря, что и прежде. Но теперь мне нравилась учеба, и я перестал прогуливать занятия.

Гласс надолго исчез из моего поля зрения, так как его приковал к постели острый менингит. Избавившись с большим трудом от менингита, он превратился в неизлечимого идиота, так что его в конце концов отправили в приют для отсталых детей.

Я совершенно не интересовался небольшим домом на улице Старого Земляного Вала. Тем не менее, однажды я вернулся туда.

Домик оставался заброшенным, как прежде, в нем не было ничего таинственного, и в нем поселились бродячие коты.

* * *

Знак обнаружила женщина.

Эта немка, говорившая с мекленбургским акцентом и всегда очень серьезная, руководила небольшим бродячим цирком, в одно ветреное мартовское утро воздвигшим свои убогие шатры на городском пустыре.

Наша непродолжительная ветрена сопровождалась писком шарманок и воплями мегафонов, обеспечивавших беседе звуковые декорации.

Энергично жестикулировавшая немка старалась соблазнить безразличную толпу тайнами своего дворца из досок и брезента.

Через час бесплодных усилий она решила вернуть деньги дюжине потерявших терпение зрителей.

Я покидал шатер одним из последних, когда она остановила меня, положив на мое плечо белую слегка полноватую руку.

— Минутку, — пробормотала она, продолжая крепко держать меня за плечо.

Несмотря на полноту, она была красива, и я почувствовал гордость, так как она выделила меня из толпы.

Она отвела меня в фургон, стоявший между двумя ярко раскрашенным палатками; уютное местечко с раскалившейся докрасна жаровней и несколькими мягкими креслами.

— Как вас… Кто вы? — спросила она, запинаясь.

Мне не понравилось ее любопытство; я нахмурился и у меня появилось желание промолчать.

Но она, не обращая внимания на мою недовольную гримасу, не сводила расширенных глаз с моего лба.

— Das Zeichen… Знак!.. — пробормотала она хриплым голосом.

Я повернулся к зеркалу, не понимая, что могло так заинтересовать ее на моем лице. И я увидел розовую, словно плохо заживший шрам, извилистую линию, похожую на ветку дерева, присмотревшись к которой можно было различить даже мелкие листочки.

— Знак! — повторила она.

Снаружи раздался грубый мужской голос:

— Фрау Пфефферкорн, все уже собрались, вас ждут!

Она вздохнула, словно с сожалением, и отвела взгляд в сторону.

— Вы не могли бы зайти ко мне сегодня вечером?.. Умоляю вас…

Выбравшись из фургона, я столкнулся с клоуном, ярмарочным зазывалой, верзилой с агрессивным выражением на лице.

Он прошипел какое-то ругательство, но не стал меня останавливать.

Я действительно вернулся, но только через неделю. Площадка опустела, цирк мадам Пфефферкорн уехал.

Очередная страница манускрипта выглядела мятым куском бумаги с обгоревшими краями.

Разобрать можно было только то, что речь шла о некоей Хильде, и что клоуна звали Хаген.

Упоминалась также Иннерст, небольшая речка, протекавшая через находившийся недалеко от Ганновера замечательный старинный городок Хильдешейм.

Ожидавшая меня Хильда явно была встревожена.

— Где Хаген? — спросила она.

Я ответил, пожав плечами:

— Я прогуливался по берегу Иннерст, глядя на серебристые стрелы усачей, проплывавших мимо. Хаген держал в руке какую-то дубину. Он высоко поднял ее, и вода словно вскипела…

— Вода вскипела, — повторила Хильда, и волнение перехватило у нее горло.

— Что-то вынырнуло из воды… Не могу объяснить, что имен-но… Странный предмет, похожий на кисть руки с предплечьем; он казался нечетким, словно его окутывала туманная дымка. И эта рука схватила Хагена… Он не закричал, не стал вырываться, а медленно погрузился в воду вместе со своей дубиной. Поверхность воды разгладилась, и на ней не осталось никаких следов.

— Gott im Himmel![13]— простонала Хильда, не сводя безумный взгляд с моего лица.

Я чувствовал легкое жжение, словно кто-то коснулся моего лба горячими и страстными губами.

* * *

Священник впервые пристально посмотрел на своего бывшего одноклассника.

— Послушайте, Помель, с чего бы это Югенен стал так откровенничать с вами?

— Не знаю. Возможно, он объяснил свои мотивы на какой-нибудь из полностью испорченных страниц.

— А почему вы прислали мне эти обрывки текста?

Помель попытался изобразить улыбку, но у него получилась всего лишь жалкая гримаса.

— Основанием для этого, отец Транквиллен… Или все же вас лучше называть Даниелем Сорбом? Так вот, как сказал бы Тюрен, наш старый профессор философии, причина заключается в множественности…

Священник остановил его властным жестом.

— Тюрен был дураком, способным изрекать только пустые фразы; не пытайтесь подражать ему.

— Я пока и не пытаюсь, — пробормотал Помель. — Время для этого еще не пришло. А пока вместо ответа я могу только задать вопрос: насколько мы можем понять из откровений Пьера-Иуды, он, по-видимому, пользовался оккультной защитой какого-то мстительного существа? Но, какова была природа… Что это было за существо?

— У вас есть основания опасаться его? Или вы хотели бы познакомиться с ним поближе? — резким тоном поинтересовался отец Транквиллен.

Звякнул дверной колокольчик, и на прилавок облокотился вошедший посетитель, что избавило аптекаря от необходимости отвечать. Священник повернулся и молча, не попрощавшись, вышел под дождь. Быстро зашагав прочь, он остановился на повороте аллеи, обернулся и посмотрел на вывеску с надписью «Сладкая горечь».

— Вот как, значит?.. Добрый день, господин Помель!.. Ну, мы еще посмотрим!

Разумеется, он не знал, что в этот самый момент, человек, которому он адресовал эту угрозу, тоже посмотрел в его сторону, сопроводив этот взгляд тройным ругательством:

— Тартюф! Лицемер! Чертов монах!