Шел мелкий косой дождик, тихий и коварный; казалось, что он ханжески извиняется, придавая пейзажу печальный облик.

Элиан прижалась лбом к оконному стеклу, прикидывая в уме радости и заботы наступившего дня.

Что касается радостей, то она не могла рассчитывать на что-нибудь более или менее серьезное: кухарка ощипывала достаточно упитанного утенка, а в большой зеленой миске лежала горка отборных луговых грибов. Этот набор продуктов обещал не слишком роскошный обед, но Элиан не относилась к числу гурманов, и если она и хвалила обед, то не потому, что получала от еды большое удовольствие, а только для того, чтобы сделать приятное своей старой служанке.

В четыре часа она пробралась по залитым водой улицам и остановилась перед строгой калиткой дома, в котором жили три дамы Маранн. Она была хорошо знакома с этой троицей, ожидавшей ее в гостиной, погруженной в зеленый свет аквариума, за столом, стоявшие на котором лакомства были заранее известны Элиан: кофе (нужно отметить — отличный), сдобные тартинки с изюмом, скупо намазанные маслом, сухое анисовое печенье и сладкий ликер, прочно прилипающий к желудку.

Потом они вчетвером отправятся в небольшую, недавно построенную церковь, пропахшую свежей штукатуркой и смолистой древесиной, в которой прихожане постоянно кашляют из-за сырости и сквозняков.

Вечером она может рассчитывать на самые приятные часы за весь день: она будет вязать или шить что-нибудь для бедняков, перечитает неизвестно в который раз роман мадам Зенаиды Флерио, потому что она терпеть не может новые книги, или даже сыграет партию в шашки со служанкой Валентиной.

— И так будет всю мою жизнь, — пробормотала она, — до того дня, пока Господу не захочется принять меня.

Она отвернулась от унылой перспективы домов и деревьев, и зеркало вернуло ей ее образ: она увидела серебряные нити, мелькавшие в ее черных волосах и темные пятна на ее веках.

— Да, — подтвердило ей отражение, — это твоя жизнь, и завтра она будет такой, же какой была вчера. Я не радуюсь, но и не возмущаюсь этим, я всего лишь констатирую.

В ее сознании послышался голос, душераздирающий, полный сурового упрека:

— Ты бесполезное существо!

В этот момент мимо прошел почтальон, опустивший письмо в ее почтовый ящик.

Кто мог написать ей письмо, самому одинокому существу среди всех одиноких? Старая дева, потерявшая за эти годы всех дорогих ей людей, которой сны заменили воспоминания? Прежде чем распечатать письмо, она долго рассматривала марку и адрес, написанный на большом конверте кремового цвета. Ни то, ни другое ничего не рассказали ей. Она долго разыскивала инструмент, позволивший ей открыть конверт, не повредив его.

Она сразу же посмотрела подпись: Пьер Маре.

Это имя тоже ни о чем не напомнило. Но, наверное, это было не совсем так, потому что она поспешно подошла к зеркалу, поправила черную ленту и попыталась спрятать седые волосы.

Пьер Маре был ее соседом тридцать лет назад, другом ее детства, товарищем в детских играх.

Элиан покраснела. Когда-то по их небольшому городку пронеслись слухи об их помолвке. Элиан и Пьер, Пьер и Элиан, это была образцовая пара, созданная для того, чтобы пройти рядом через самые сложные жизненные коллизии на жизненном пути.

Но жизнь решила все иначе: родителям Пьера пришлось уехать, и молодые люди, никогда ничего друг другу не обещавшие, сказали с последним взглядом в момент расставания только то, что они могли сказать.

Ничто не может быть красноречивее разлуки; тем не менее, она нередко бывает окончательной.

Пьер не вернулся, и Элиан состарилась.

Он предупреждал ее о своем сегодняшнем визите короткой и вежливой фразой.

Взволнованная и растерянная, Элиан бросилась предупредить Валентину, чтобы та рассчитала меню на двоих. Оказалось, что служанка, читающая газеты, была информирована гораздо лучше хозяйки.

— Господин Пьер Маре? Да о нем только и говорят в газетах! Он побывал везде, где только может побывать смертный — у готтентотов, у караибов, на северном полюсе и я уж и не знаю, где еще! Говорят, что он знаменитый путешественник.

«Вот как, путешественник!» — улыбнулась про себя Элиан.

И она впервые за всю жизнь без благосклонности оценила свой простой черный туалет.

* * *

Он оказался пожилым человеком, передвигавшимся ссутулившись, с помощью трости; его глаза были светлыми, какими бывают глаза моряков, состарившихся под парусами, в брызгах соленой морской воды.

Элиан, обратившаяся к своим скудным познаниям в географии, расспрашивала его о путешествиях, интересовалась, действительно ли в бразильской или индостанской сельве обитают люди-тигры и летающие крокодилы.

Он отвечал вежливо и очень кратко, словно думая в это время о чем-то другом. Потом он принялся расспрашивать ее.

Элиан удивилась лихорадочным ноткам в его голосе и незначительности его вопросов.

— Как там дом отца Жака, он сохранился? Булочник все еще выпекает по средам и воскресеньям булочки с тмином? Мальчишки все еще ловят плотву под мельничной плотиной? А старинную башню на краю леса еще не разрушили? Слава Богу!

Он говорил, торопливо и сумбурно, едва оставляя ей время на ответы.

Он интересовался самыми пустяковыми воспоминаниями: Помнит ли она варенье старой Мартин? Что стало с собакой мельника, которая начинала выть, когда слышала свист или пение? А помнит ли она, как остановился фонтан на Старой площади, когда опавшая листва забила водоток?

Да, конечно, она помнила все это; вскоре ее охватила такая же лихорадка, и она попыталась остановить посетителя, чтобы в свою очередь вспоминать о прошедших временах. Когда, наконец, они замолчали, выбившись из сил; наступили сумерки, и Валентина принесла лампу.

Пьер Маре вздохнул:

— Господи, лампа… Я имею в виду, такая же лампа, как тогда…

Он помолчал, потом сказал необычно серьезным тоном:

— Мадемуазель Элиан, вот уже десять лет, как я думаю о вас.

Она вздрогнула и отодвинулась от лампы, чтобы он не заметил, как она покраснела.

— Да, десять лет, если не больше. Я думал о вас в Китае, в Японии, в Америке, на полюсе… Внезапно я понял, что уже увидел все, что мне могла показать Земля, и что у меня осталось только одно, самое важное, самое прекрасное путешествие.

— Самое прекрасное… — повторила Элиан.

— Это дорога назад, ведущая нас к замечательным прошедшим временам, к ушедшим друзьям, к пропавшим вещам, которые мы помним в свете солнца нашей юности. Мне нужен кто-то, рядом с кем я смогу вызывать воспоминания; это самое прекрасное из всего, что Бог подарил людям на Земле.

— Значит, — сказала она, — вы возвращаетесь…

— Да, ради прошлого, чтобы найти то, что осталось от него.

Он поднял на нее умоляющий взгляд.

— Ведь вы понимаете меня, не так ли?

Она кивнула и пробормотала:

— Да, я понимаю вас…

Ее голос прозвучал болезненно, но он не заметил этого.

Они расстались глубокой ночью, договорившись снова встретиться на следующий день.

Дождь по-прежнему барабанил по стеклам.

«Это большой несчастный ребенок, — подумала Элиан, — он видел весь мир, но он не нашел в нем счастье. Я проведу его мимо теней и призраков, и это позволит мне стать полезной».

Она подошла к зеркалу и заметила, что поседевшая прядь выглянула из-под ленты; она поднесла к ней руку, чтобы спрятать снова, но оставила ее на месте.

— К чему это? — пробормотала она.

И, так как было еще не слишком поздно, она принялась читать книгу мадам Зенаиды Флерио с того места, на котором остановилась накануне. Но ее глаза были полны слез, и ей пришлось отложить книгу.