Кратт, свернув за угол и столкнувшись носом к носу с мужчиной в кепке, что-то записывавшем в блокнот, испуганно отшатнулся от неожиданности. Но этот мужчина был всего лишь учетчиком, записывавшим количество тюков с товаром, выгруженных с судна на причал.

— У нас сейчас квадратурный прилив[77], — сказал он, махнув рукой в сторону канала, уходившего по прямой линии к невидимому отсюда морю.

— Вот именно, — ответил Кратт, хотя и не понимал ничего в море и его приливах при новой или полной Луне.

Он специально шел медленно, чтобы не выглядеть человеком, убегающим от кого-то. Ему приходилось совершать над собой усилие, потому что он слышал позади себя топот тяжелых сапог по причалу — может быть, это были сапоги жандармов?

Ему было чего опасаться — на борту шхуны недавно взломали кассу.

Когда его окликнул грубый голос, он подпрыгнул, как будто получил удар кулаком в живот.

Оказалось, позвали не его — где-то в тумане перекликались рыбаки с двух судов, обсуждая цену на белого палтуса.

Да, конечно, он убегал, убегал столько дней, что давно сбился со счета. И вот теперь он оказался на морском берегу — в финальной точке маршрута своего бегства.

Чтобы присесть на кнехт, ему пришлось согнать с него чайку, улетевшую с сердитым криком.

Ему не стоило сидеть — когда сидишь, невольно задумываешься; ему нужно было идти без остановки, идти до тех пор, пока он не упадет, оглушенный усталостью.

Он знал, что рано или поздно упрется в бесконечную стену моря; здесь его схватят и отведут в тюрьму, где передадут сначала судьям, а потом палачу.

Разумеется, его повесят — это судьба убийц, которым не удалось скрыться от закона.

Почему он вообще убил эту старуху в ее жалком жилище в Шордитче? Ему не очень нужны были деньги, да он и не взял ничего, совершив это преступление.

Кем была та старуха? Память упорно не хотела ничего напоминать ему; он всего лишь смутно помнил ее лицо, как будто все случилось в невероятно далеком прошлом.

Как он убил ее? Да, конечно, он задушил ее…

Он взглянул на свои руки, изящные и ухоженные, руки типичного чиновника или художника, отнюдь не душителя.

Еще один звук неожиданно разорвал тишину — продолжительный свист, слегка приглушенный туманом. Возможно, это полицейский поднял тревогу, дав сигнал к погоне.

Слава Богу, нет. Это был сигнал локомотива, приближающегося к светофору, к которому одновременно приближалась ночь.

Кратт вскочил и бросился бежать.

Его никто не преследовал, но вдали засветились окна небольшого вокзала, к которому с минуты на минуту должен был подойти поезд из Лондона.

* * *

Офицер-полицейский опустил на рычаг телефонную трубку и некоторое время молчал, не сводя озадаченного взгляда с рухнувшего на стул Кратта.

— Так вы говорите, что преступление было совершено на Рейвен-стрит, господин Кратт?

Он назвал его господином, и его лоб пересекла глубокая морщина.

— Да, это небольшая улочка, которая выходит на Бот-стрит.

— Она не существует с войны, господин Кратт, ее снесла с лица земли немецкая бомба.

— Не может быть, — закричал Кратт. — Я клянусь вам… Женщину звали… О, Господи…

— Минутку, постарайтесь успокоиться. Сколько вам лет?

— Сорок… Но какое это имеет значение?

— И ваша бабушка…

Кратт заорал:

— Это так… Это моя бабушка… Теперь я знаю — это ее я убил!

Полицейский легонько побарабанил пальцами по телефонному аппарату.

— Господин Кратт, ваша бабушка действительно была убита на Рейвен-стрит тридцать пять лет назад… простите… ее мужем, то есть вашим дедом, который был очень плохим человеком. Его казнили, — добавил он, помолчав.

Он позвонил и попросил принести стаканчик бренди, который Кратту пришлось выпить.

— Вы вспомнили о своей бабушке, но очень нечетко, потому что тогда вам было всего несколько лет…

Кратт медленно избавлялся он нереальных воспоминаний и постепенно, с трудом, возвращался к действительности.

— Мои родители никогда не рассказывали мне эту историю, — сказал он наконец. — Что это со мной было? Я был уверен, что это я совершил преступление, которое на самом деле совершил мой дед!

Полицейский ничего не смог ему ответить. Он ограничился советом:

— Возвращайтесь домой, господин Кратт. Отдохните, постарайтесь не думать об этой истории. Если возникнет необходимость, обратитесь к врачу.

Когда Кратт ушел, полицейский пробормотал:

— Говорят, что на детей ложится тяжесть преступлений, совершенных их родственниками до седьмого поколения. Бедняга… Да поможет ему Бог!