Грасиэла брела сквозь туман, и ее ступни были как бы сделанными из какого-то тяжелого и прочного камня. По крайней мере, так казалось. Ей так казалось. Ее руки и ноги были тяжелыми, как будто свинцовыми. Ее глаза все время всматривались в окружающий ее туман. Впереди мелькали очертания каких-то фигур, представляющих собой темные пятна, окруженные клубящимся дымом… Эти фигуры было невозможно ни пощупать, ни толком рассмотреть.

Она попыталась закричать, но ее голос был еле слышным.

В воздухе извивались и плясали голубые ленты: они то появлялись, то исчезали, но все время все дальше и дальше. Словно над ней издевались какие-то призраки.

Она заставляла свои тяжелые ноги делать все новые и новые шаги. Двигаться вперед. Искать. Бороться со своей громоздкостью, с усиливающейся болью, с расширяющейся внутри нее пустотой.

Колин.

И кое-что еще.

Имелась еще какая-то причина для гложущего тоскливого чувства в груди, однако понимание этой причины никак не могло пробраться в ее рассудок, а лишь стучалось в него так, как стучат капли дождя по оконному стеклу, не позволяющему этому дождю проникнуть внутрь дома.

Грасиэла снова и снова пыталась схватить что-то неосязаемое, что, как ей казалось, выскальзывало и вытекало из ее тела подобно воде, вытекающей через решето.

Она протянула вперед руки с растопыренными пальцами и попыталась схватить все то, что она сейчас теряла, хотя ее рассудок был уж слишком затуманенным для того, чтобы понять, что же это такое.

А вот ее сердце знало, что это.

Колин прикоснулся к холодной руке Элы, безжизненно лежащей вдоль ее тела. Он опустился на колени и наклонил голову так, что коснулся лбом простыни рядом с безжизненной рукой Элы. Ему хотелось, чтобы она зашевелилась. Встала. Что-нибудь сказала. Пошла. Снова стала принадлежать ему.

Его пальцы сжимали ладонь женщины, не желая отпускать ее.

Он никогда ее уже не отпустит.

Ее дыхание было тихим, хриплым и прерывистым, и от этого ее грудь слегка приподнималась и опускалась. Это были единственные движения, которые она совершала, но они являлись доказательством того, что она жива. А это было главным. Да, в данный момент это было единственным, что имело значение.

– Милорд.

К его плечу дотронулась чья-то рука.

Он узнал голос леди Толбот. Она все время находилась здесь еще с того момента, когда начался этот кошмар. Она при всем этом присутствовала. С того самого момента, как Эла упала. С того самого момента, как ее толкнули. Именно толкнули. К его горлу подступила желчь.

Мысль об этом заставила его содрогнуться: она словно бы царапнула его мозг, как царапает острый осколок стекла. Так с Элой поступила его собственная бабушка. И все из-за него. В конечном счете Эла пострадала именно из-за него. Это было чем-то таким, с чем очень трудно смириться. Чем-то таким, с чем он, возможно, никогда не сможет смириться.

Она должна была стать его женой и родить ему ребенка. И что ему, Колину, в своей жизни следовало бы обязательно сделать – так это позаботиться о том, чтобы с ней, Элой, не произошло ничего плохого. А он об этом не позаботился. Если бы только можно было вернуться во времени назад и направить ход событий в другое русло – вплоть до того, что отказаться от своих преследований ее, – он бы это сделал. Без малейших колебаний. Если бы только это означало, что она не лежала бы сейчас здесь вот так и не мучилась бы.

Он всматривался в нее, лежащую на кровати.

«Она с ушибами и в бессознательном состоянии, но она жива, – мысленно сказал он себе. – Она не мертвая». Он тихонечко сжал ее ладонь. Не мертвая.

Они вызывали врача. Он пришел и, перебинтовав руку Элы и сделав для нее перевязь, ушел. Он пообещал, что придет завтра рано утром. Он сказал, что, похоже, ее запястье очень сильно вывихнуто. Слава Богу, она упала с не очень большой высоты и при падении не ударилась головой. Врач сказал, что ей повезло и что у нее есть все шансы снова стать здоровой.

Однако сейчас, когда Колин смотрел на лежащую перед ним Элу, он с трудом верил в какое-либо везение. Глядя на нее, с синяками на теле и с рукой на перевязи, он чувствовал себя таким беспомощным, каким еще никогда не чувствовал себя в своей жизни.

Его охватил ужас при мысли о том, что она, возможно, уже никогда не откроет свои глаза. И что он, возможно, уже никогда не услышит ее голос. От осознания того, что всего этого не произошло бы, если бы не его чокнутая бабушка, ему становилось еще тяжелее… Намного тяжелее.

К тому моменту когда он зашел в этот дом, его бабушки там уже не было. Она дала деру, и никто не попытался ее остановить. Никто не стал обращать внимания на пожилую женщину, хотя та и причинила только что такой вред: в доме началась суматоха, все бросились к Эле, все внимание было сосредоточено на ней. Как тому и следовало быть.

Он не винил никого из слуг в том, что они позволили его бабушке уйти. Он займется ею позже. А пока что не могло быть даже и мысли о том, чтобы отойти от Элы.

Кроме того, спрятаться этой пожилой женщине было негде: не существовало такого места, где он, Колин, не смог бы ее найти…

– Вам следовало бы чего-нибудь поесть, – сказала леди Толбот.

В ответ Колин просто покачал головой, даже не посмотрев в ее сторону. Он не отрывал взгляда от Элы. Ее кожа с золотистым оттенком была бледной. Под ее глазами виднелись темные круги, похожие на синяки.

Леди Толбот слегка сжала пальцами его плечо:

– Ну, тогда хотя бы отдохните немного в какой-нибудь другой комнате. Ей от вас не будет никакого толку, если вы доведете себя до изнеможения.

– Я вполне могу отдохнуть, сидя на этом стуле.

– Стрикленд…

Он посмотрел на нее через плечо:

– Я отдохну, когда она проснется. После того, как услышу ее голос своими собственными ушами. После того, как она скажет мне, что с ней все в порядке.

В течение нескольких секунд леди Толбот задумчиво смотрела на него, а потом медленно кивнула.

И тут вдруг Эла зашевелилась. Схватившись руками за свою талию, она подтянула колени к груди и приподняла верхнюю часть своего тела с таким пронзительным стоном, который проник в самую глубину души Колина.

Леди Толбот бросилась к Эле и бережно обняла ее:

– Эла!

Колин взял Элу за руку, не замечая, что повторяет ее имя. Его охватил страх. Он ждал, когда она наконец проснется, но при этом хотел быть уверенным, что с ней все в порядке. Он желал, чтобы она поскорее пришла в себя, но не таким вот образом. Не со стоном от боли. От этого стона Элы ему самому захотелось взвыть.

Эла рухнула верхней частью тела на постель, как будто ее повалил очень сильный порыв ветра.

Леди Толбот наклонилась над ней:

– Эла! Что с тобой?

Колин забрался на кровать с другой стороны Элы и обхватил ее руками, стараясь не доставить ей какого-либо неудобства и не причинить боль. Ее глаза, широко раскрытые от боли, смотрели на него. Ему до пробуждения Элы хотелось снова посмотреть в ее открытые глаза, но при этом он отнюдь не хотел увидеть в них такую неимоверную боль.

У нее на лбу выступил пот, кончики волос, обрамляющие лицо, прилипли к коже.

Он наклонился над ней и стал аккуратно убирать волосы с ее лба. Он не знал, что же причиняет ей сейчас такую боль, и опасался своими действиями усилить ее. Он хотел как-то помочь, хотел забрать всю ее боль внутрь себя, чтобы она больше не страдала.

– Эла, – тихонько спросил он. – Что с тобой случилось? Что не так?

Она покачала головой, и ее слегка остекленевшие глаза наполнились слезами. Она смотрела на него взглядом, который показался ему почти осязаемым, – как будто его взяли рукой за сердце.

– Это происходит.

– Что происходит, дорогая?

И тут он почувствовал какую-то влагу под своей ладонью, лежащей на кровати. Он приподнял ладонь и поднес ее поближе к своему лицу, растопырив пальцы. Все они были вымазаны в блестящей крови.

Эла, приподняв голову, посмотрела на его ладонь, и у нее изо рта вырвался сдавленный, какой-то животный стон.

– Снова, – еле слышно сказала она, а затем закрыла глаза и положила голову обратно на подушку.

Леди Толбот тихонько охнула и повернулась к двери, где стояла экономка:

– Отправьте кого-нибудь за акушеркой. Быстро.

Колин смотрел на свою окровавленную ладонь, и от вида этих пятен крови его охватило оцепенение.

Об этом он совсем не думал. Все его мысли были только об Эле… О ее личном благополучии.

А ему, наверное, следовало бы не забывать и об этом. Ведь это, в конце концов, было причиной того, что они решили пожениться. По крайней мере, он сказал Эле, что в этом заключается причина.

Но после недавнего инцидента с Элой он думал исключительно о ней. Он совсем не думал об их ребенке. И ему даже в голову не приходило, что охвативший его страх может быть сопоставимым с чем-то еще.

А ведь может. И сейчас его охватил не менее сильный страх. Страх за их ребенка.

Она сейчас теряла их ребенка.

К тому моменту когда пришла акушерка, самые сильные боли уже прошли.

Эла больше не кричала. Ее дыхание выровнялось и стало спокойным. Как бы усталым, но при этом ровным и спокойным.

Только по этой причине Колин согласился ненадолго оставить ее и выйти в коридор.

Он вышел из комнаты лишь для того, чтобы Мэри-Ребекка и экономка могли постелить свежее постельное белье и помочь Грасиэле переодеться. Он ходил быстрым шагом туда-сюда возле двери, прислушиваясь к звукам, которые из-за этой двери доносились, и то и дело проводя ладонью по волосам и сильно дергая себя за кудри.

– Колин!

Он поднял взгляд, услышав голос Клары.

– Здравствуй, Клара, – сказал он.

– Ей лучше?

– Она проснулась, – ответил он.

Клара, тяжело вздохнув, продолжала смотреть на него пристальным взглядом.

– А кто эта женщина? Та, которая зашла к маме?

Он захлопал ресницами, глядя на Клару. Для него было явно неуместно объяснять Кларе, что к ее матери пришла акушерка.

– Она здесь, чтобы помочь ей.

– Но вы же сказали, что мама проснулась. Разве с ней уже не все в порядке?

Он, глядя на эту девочку, так сильно похожую на Элу, почувствовал желание защищать и оберегать ее. Он обнял ее рукой за плечи и слегка сдавил их:

– Ну конечно, с ней все в порядке.

Дверь в спальню приоткрылась, и из-за нее выглянула леди Толбот:

– Теперь можете зайти.

Ее взгляд переместился на Клару.

– Только вы, лорд Стрикленд, – уточнила она, как будто ему и так не было понятно, что этой девочке сейчас не следует входить в спальню.

Он кивнул и сделал шаг прочь от Клары.

Она схватила его за запястье:

– Я хочу увидеть ее. Мне необходимо увидеть ее.

Клара посмотрела на него с весьма решительным видом, вызывающе приподняв подбородок. В этот момент она показалась ему гораздо старше своих четырнадцати лет.

Леди Толбот вышла в коридор и, закрыв за собой дверь, обняла Клару за плечи.

– Не сейчас, моя дорогая, – мягко произнесла она. – Пусть сначала с ней повидается Колин, а затем и ты сможешь зайти, но ненадолго. Твоя мама очень устала и нуждается в отдыхе.

Леди Толбот перевела взгляд на Колина и жестом показала ему, чтобы он зашел в спальню.

Повторять ему два раза было не нужно: он тут же зашел в комнату.

Уже наступил вечер, а потому в спальне было темнее, чем тогда, когда он находился здесь в последний раз. Комнату освещал тусклый свет лампы. Эла лежала неподвижно под покрывалами. Ее темные волосы были распущены и разметались по подушке вокруг головы.

Акушерка закрывала свою сумку. Миссис Уэйкфилд стояла рядом с ней. Мрачная психологическая атмосфера, царившая в комнате, заставила Колина остановиться.

Акушерка подняла на него взгляд. Миссис Уэйкфилд же, наоборот, отвернулась, что было необычно для этой женщины, которая, как правило, смотрела людям прямо в глаза.

Он сделал нерешительный шаг вперед и, глядя на лежащую на кровати Элу, тихонько произнес ее имя:

– Эла!..

Она даже не пошевелилась. Она лежала на боку спиной к нему – так, как будто отвернулась от него. И не только от него: она, казалось, отвернулась от всего мира.

Акушерка прокашлялась. Он посмотрел на нее, пытаясь понять что-то по выражению ее лица.

– Как она? – спросил он, и ему показалось, что эти его слова вырвались откуда-то из глубины души. Он все еще видел перед собой кровь на своей руке и ее остекленевшие от боли глаза, слышал ее мучительный стон…

– Она поправится, – коротко ответила акушерка.

Ему стало немного легче дышать. Переведя взгляд на Грасиэлу, Колин подошел поближе к кровати, чтобы посмотреть на ее лицо и прикоснуться к ней. Остановившись рядом с кроватью, он обратил внимание на то, какая она скованная. Казалось, она совсем не хотела, чтобы к ней кто-то прикасался.

Оглянувшись на акушерку, он всмотрелся в угрюмое выражение ее лица. У него в животе что-то болезненно сжалось.

Эла, значит, поправится. А вот про ребенка акушерка даже не упомянула.

– И… – сказал он, глядя на акушерку.

Ему, пожалуй, уже и самому все было понятно, но он хотел услышать это из уст акушерки. Он хотел знать наверняка.

Акушерка с сокрушенным видом покачала головой:

– Мне очень жаль. Было очень много крови. Я никогда не сталкивалась с тем, чтобы ребенок выживал в подобной ситуации. Я абсолютно точно сказать, конечно же, не могу, но… но я сомневаюсь, что это возможно.

Из уст Элы вдруг вырвался приглушенный крик. Колин присел рядом с ней на корточки и прикоснулся к ее спине.

– Пожалуйста, не надо… – хрипло сказала она.

– Простите, Эла… Простите.

Он положил свою руку на кровать и стал тихонько придвигать ее к Эле, надеясь, что она ее не оттолкнет.

Она, как будто почувствовав, что он сейчас к ней снова прикоснется, отодвинулась.

– Вы в этом не виноваты, – сказала она тихим, усталым голосом. – Нам с вами не суждено быть вместе, Колин. Думаю, и всего этого не должно было произойти.

Он посмотрел на нее, лежащую к нему спиной, тяжелым взглядом.

А она продолжала:

– Нам уже не нужно больше притворяться и использовать невинного ребенка в качестве звена, которое нас свяжет.

Эти ее слова показались ему камнями, брошенными в него и ударившими его так, что на коже словно бы образовались кровоточащие раны.

– Я уже была в браке без любви. Я фальшиво улыбалась и произносила какие-то лживые слова о любви. Больше я этого делать уже не могу.

– И что, мы такое делали? – спросил он.

– Узнав о моей беременности, вы пришли ко мне и сказали, что мы должны пожениться. Ради ребенка. Ради вашей чести. Ну что же, теперь вам этого делать не нужно. – Она вздохнула. – Уходите.

Грасиэла произносила эти слова шепотом, но они показались ему оглушительными. Ее голос звучал очень даже серьезно. Она и в самом деле хотела, чтобы он ушел.

– Я буду за дверью на тот случай, если вдруг понадоблюсь вам.

Он встал, повернулся и направился к двери, заметив при этом, что акушерки в спальне уже нет.

Его догнал и заставил остановиться голос Грасиэлы:

– Не надо.

Он обернулся:

– Не надо что?

– Вам не нужно ждать за дверью. – Он услышал, как она сделала глубокий вдох. – Я не хочу, чтобы вы здесь находились. Вы разве не слышали, что сказала акушерка? Все закончилось. И ничего этого не должно было бы происходить. Уходите и не возвращайтесь, Колин.

Он сделал шаг по направлению к ней:

– Эла, не говорите сейчас ничего такого, в чем у вас нет абсолютной уверенности.

Она перевернулась на кровати так, чтобы быть лицом к нему. Увидев, как она выглядит, он почувствовал, что его сердце болезненно сжалось. Она была очень-очень бледной, темные круги под глазами были похожи на синяки.

– Вы слышали, что сказала акушерка. Ребенка больше нет. При таком большом кровотечении никакой ребенок выжить не может. Все, его больше нет. Это произошло опять.

Произнося последнее слово, она всхлипнула.

Колин подошел к Эле и сел на краешек кровати. Он понимал, что сейчас, когда сердце женщины разрывалось на части, ему следует попытаться утешить ее. Однако он даже не знал, что сказать ей. Он осознавал, что не может ничего исправить, но ему было необходимо как-то поддержать ее. Она приподняла руку – так, как будто хотела отогнать его от себя.

– Вы что, не понимаете? – выпалила она. – Вы свободны.

– Эла, мы должны пожениться. Я получил специальное разрешение. У нас есть определенные планы…

Она приподняла голову над подушкой и посмотрела на него. Ее глаза блестели от навернувшихся слез.

– Единственная причина, по которой вы хотели жениться на мне, заключалась в моей беременности. Мы никогда даже и не делали вида, что есть какая-то другая причина. Мы не можем исправить ошибки, сделанные нами в прошлом, но мы можем не допустить их в будущем.

Его начало охватывать разочарование. Она была права. Он никогда даже не заикался о какой-либо другой причине для их бракосочетания. Он никогда не говорил ей ни о любви, ни о нежности, ни хотя бы о физическом влечении к ней. Он вел себя как трус и использовал факт ее беременности в качестве повода, который показался ему наиболее подходящим для того, чтобы навсегда привязать Элу к себе.

Ведь ему хотелось привязать ее к себе навсегда.

А она продолжала говорить, повторяя те же слова и веря в их правдивость. Слова эти были как бы напоминанием ему о том, как глупо он себя вел.

– И вот теперь ребенка уже нет, – сказала она. – Вы свободны, Колин.

– Эла…

Он потянулся к ее руке, но она отвела ее в сторону.

– Я не выйду за вас замуж. И вы не сможете сказать мне ничего такого, что заставило бы меня это сделать.

Несмотря на подступившие к глазам слезы, в ее взгляде чувствовалась холодная решимость. Такой он ее еще никогда не видел. Она уже не была той Элой, которую он знал раньше. Очень бледная и обессиленная, она вела себя холодно и отчужденно и смотрела словно бы сквозь него.

– Я знаю, что я говорил, Эла. Беременность – это только одна из причин. Я хочу жениться именно на вас. Мне нужны вы. Я хочу жениться на вас, потому что еще ни одна женщина не была нужна мне так, как мне нужны вы…

У него на языке уже вертелись и другие слова, другие откровения. Но он не успел их произнести.

– Перестаньте, – перебила его она, качая головой. – Вы говорите это из жалости. Или из чувства долга. Не знаю, почему вы произносите эти слова, да и не хочу знать. Уходите.

Он открыл было рот, чтобы возразить ей, но тут она повернулась к нему спиной. Она сегодня прошла через ад. И все из-за него.

Он тяжело вздохнул и направился к двери, но затем остановился и посмотрел назад.

Она все еще лежала на боку спиной к нему. Ее волосы расползлись вокруг ее головы, как темные чернила. Перед его мысленным взором все еще стояло ее бледное лицо. Ему захотелось вернуть ее коже обычный цвет… И вернуть жизнь в ее глаза. Хотя у него у самого сейчас больно защемило сердце, он осознавал, что боль у Элы намного сильнее. Ему захотелось избавить ее от этой боли. Однако он знал, что не сможет сейчас этого сделать. Он просто выполнит ее требование и позволит ей отдохнуть, выспаться и восстановить свои силы. Но затем он обязательно вернется к ней.

Он даже и не собирался позабыть ее – что бы она ему ни говорила.

Когда он вышел в коридор, там уже не было ни Мэри-Ребекки, ни Клары. Колин спустился по лестнице, слегка прикасаясь ладонью к перилам. Он вдруг на мгновение представил себе, как Эла падает вот на этих самых ступеньках. К горлу подступила тошнота, и он крепко прижал ладонь к животу. Он знал, что должен радоваться уже тому, что Эла не убилась насмерть и что она поправится, но поступок его бабушки не остался безрезультатным. Их ребенка больше нет. И у него с Элой, возможно, теперь никогда не будет детей.

И хотя утрата этого ребенка вызывала у него душевную боль, для него не имело значения, будет ли у них еще когда-нибудь ребенок или нет. Ему была нужна она. Не ради того, чтобы она нарожала ему сыновей. Он не променял бы жизнь с ней на жизнь с какой-то другой женщиной, которая нарожала бы ему целую дюжину сыновей.

И тут Колину в голову пришла мысль, от которой ему стало не по себе.

А может, она и в самом деле не хотела выходить за него замуж и согласилась сделать это только из-за ребенка?

Когда он, терзаясь этим своим предположением, дошел до конца лестницы, входная дверь вдруг открылась.

Через нее в вестибюль зашла с чемоданом в руке Энид.

Они оба остановились и несколько секунд таращились друг на друга, пока подоспевший слуга не подошел к Энид, чтобы взять у нее ее плащ, перчатки и чемодан.

– Вы вернулись, – сказал Колин, хотя это и так было очевидно.

Она кивнула:

– Да. Я, пожалуй, погорячилась и поступила опрометчиво. И необоснованно. Я просто пребывала в состоянии шока. – Она на миг замолчала, и к ее лицу прилила кровь. – Понимаете, у меня, возможно, имелись кое-какие чувства…

– Этот шок вполне объясним и понятен, – перебил он Энид, тем самым избавляя ее от необходимости что-либо говорить по этому поводу, а себя – от необходимости это слушать. У него сейчас не было никакого желания выслушивать ее неуместные признания. – И не нужно ничего объяснять. Совсем не нужно.

«Пожалуйста», – мысленно добавил он.

Она, благодарно посмотрев на него, вздохнула.

– Ваша мачеха по вас скучала. И очень за вас волновалась, – сказал он.

Энид кивнула, и ее лицо приобрело виноватое выражение.

– Мне не следовало уезжать так, как я уехала, – призналась она. – Мне теперь стыдно за свой поступок.

Колин жестом указал на ступеньки:

– Пустяки. Я уверен, что она приободрится, когда увидит вас. – Он сделал небольшую паузу и добавил: – С ней сегодня произошел несчастный случай.

Его лицо скривилось от горечи, когда он произнес слова, напомнившие ему о том, что случилось с любимой женщиной. Тем не менее ему отнюдь не хотелось вызывать у Энид сильную тревогу.

– Несчастный случай? Что произошло?

– Энид! – крикнула, появившись в верхней части лестницы, леди Толбот. – Ты дома! – Мэри-Ребекка быстро спустилась по лестнице. – Эла будет очень рада тому, что ты вернулась.

Колин взял у слуги свой плащ. В его ушах все еще звучали слова Элы: «Уходите. Уходите и не возвращайтесь».

– Вы уходите? – спросила, встретившись с ним взглядом, леди Толбот.

В ее голосе прозвучало разочарование. Колин не стал утруждать себя тем, чтобы объяснять, что его попросила об этом Эла. И не стал говорить, что он еще вернется.

– Ей нужно отдохнуть, – вот и все, что он сказал в ответ.

А затем он повернулся и вышел из дома.

После этого ему потребовалось целых пять минут на то, чтобы решить, что он и в самом деле еще вернется.

Причем вернется не один, а кое-кого с собой приведет.

К утру следующего дня Грасиэла уже более-менее пришла в себя. По крайней мере, физически. Ее тело немного ныло, но это было вполне терпимо. Ее сердце было разбито, но она уже не ощущала сильной физической боли, не испытывала телесных страданий. Она будет жить. Она была жива – ее сердце билось, пусть даже она и казалась самой себе уже мертвой. Раздавленной произошедшими событиями.

Ребенка у нее не будет. Не будет и свадьбы. Не будет Колина. Не будет совместной с ним жизни.

Акушерка осмотрела Элу и сказала, что довольна тем, как она поправляется. Непонятно, что это означало. Несмотря на бодрое заявление акушерки, ничего принципиально не изменилось. Ребенка теперь быть уже не может. И больше не будет Колина. Его в ее жизни не будет.

Грасиэла знала, что слова, которые она сказала ему, были жестокими. Постигшее ее горе вызвало у нее приступ грубости, но она не взяла бы эти слова назад, даже если бы у нее и имелась возможность это сделать. Ведь она сказала правду. Неприятную, мучительную, но правду.

Единственная причина, по которой они решили пожениться, заключалась в ребенке. Теперь эта причина исчезла. Значит, они не поженятся. Колин теперь – свободен. Она отпустила его, чтобы он жил такой жизнью, какой захочет. И такой жизнью, для которой он был создан. Жизнью, в которой для нее, Грасиэлы, места нет.

В дверь коротко постучали. Грасиэла подняла глаза и увидела, как дверь распахнулась и в комнату зашел не кто иной, как Колин.

Ее сердце предательски екнуло.

– Колин? Что вы здесь делаете? – Она в волнении приподнялась на кровати.

Из-за спины Колина вышла миссис Уэйкфилд.

– Я прошу прощения, ваша милость, – извиняющимся тоном сказала она. – Он настоял на том, чтобы зайти сюда. Я пыталась уговорить его подождать, но…

Из-за миссис Уэйкфилд выглянула Клара. Она смотрела на мать широко раскрытыми глазами, в которых читалось любопытство.

Сердце Грасиэлы болезненно сжалось. Перед ней снова стоял Колин – когда она его уже отпустила от себя и когда раны были еще такими свежими…

– Уходите, Колин, – усталым голосом произнесла она. – Пожалуйста. Забудьте про свою честь, жалость и чувство долга…

Он окинул ее взглядом с головы до ног с таким видом, как будто пытался убедить самого себя в том, что она вполне подобающе одета. Видимо, в конце концов решив, что халат в достаточной степени скрывает ее тело, он вышел в коридор. Из коридора до нее донеслись какие-то слова, произносимые шепотом, и Грасиэла поняла, что он там с кем-то разговаривает. Несколькими секундами позже Колин завел в ее спальню джентльмена, которого она еще никогда прежде не видела.

Грасиэла поплотнее запахнула халат. Миссис Уэйкфилд и Клара уставились на незнакомца.

– Эла, это его преподобие Роут, – пояснил Колин. – Он пришел, чтобы обвенчать нас.

В комнате воцарилась тишина. Грасиэла смотрела, не моргая, на Колина. Она даже не удосужилась поздороваться со священником.

К горлу подступил огромный, как валун, ком, и она с большим трудом сглотнула.

Колин медленным шагом направился к кровати.

– Эла… – ласково сказал он.

– Нет, – перебила она его, ошеломленная происходящим. – Это жестоко. И это уж слишком. – Она бросила взгляд на священника. – Прекратите это. Вы заходите слишком далеко.

– Нет. – Колин быстро подошел к кровати и сел на ее край рядом с Грасиэлой. – Еще недостаточно далеко. Я никогда не зайду достаточно далеко во всем, что касается вас. Если вы прогоните меня сегодня, то я приду завтра. Послезавтра. В следующем году. Я все равно буду сюда приходить. Я буду приходить сюда к вам. Если только… – Он запнулся и сделал глубокий вдох, а затем уставился на нее испытующим взглядом. – Если только вы не посмотрите мне в глаза и не скажете, что вы не любите меня. Я буду делать это, потому что я люблю вас, Эла. Я люблю вас и, мне кажется, всегда любил вас. Я хочу провести свою жизнь рядом с вами. Либо с вами, либо вообще ни с кем.

От волнения у нее перехватило дыхание.

Прошло несколько секунд, а затем послышался шорох юбок Клары, начавшей нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

– Мама, скажи наконец что-нибудь, – прошептала она, всплеснув руками.

Грасиэла облизала губы и пристально посмотрела в глаза мужчине, которого она любила… Она терзалась мыслью, правда ли это. Если бы только он любил ее так, как она любит его!.. Если бы только она была такой удачливой, что смогла бы найти то, к чему стремилась всю свою жизнь, но что, как ей казалось, было для нее недосягаемым.

– Эла, – прошептал Колин. – Скажите же что-нибудь. Скажите «да».

«Скажите „да“».

Она всмотрелась в его глаза, ища в их выражении жалость, стыд и ощущение вины за то, что натворила его бабушка. Она высматривала признаки хотя бы чего-нибудь из всего этого, потому что если бы она увидела такие признаки, то поняла бы, что на самом деле он ее не любит. Она поняла бы, почему он сейчас находится здесь.

Но она ничего такого не увидела. В блеске его глаз, смотрящих на нее, было только одно – любовь.

Грасиэла нервно кивнула и всхлипнула.

– Вы любите меня, – сдавленно сказала она.

Колин наклонился к ней и притянул к себе. Держа Грасиэлу в своих объятиях, он прижался лицом к ее волосам и прошептал ей в ухо:

– Ну конечно, я люблю вас. Я люблю вас и обожаю вас и хочу провести всю свою жизнь рядом с вами.

Она заплакала, а он, слегка отстранившись от нее, стал целовать ее в щеки и губы, не обращая внимания на то, что они здесь не одни.

– Я люблю вас, моя сладкая девочка.

– Я тоже вас люблю, – ответила она.

Он кивнул и широко улыбнулся:

– Значит, вы готовы выйти за меня замуж?

Она бросила взгляд на священника, который наблюдал за ними с умиротворенной улыбкой на лице. Клара обнялась с миссис Уэйкфилд, и у обеих, похоже, к глазам подступили слезы.

– Да. Да, я готова.

Все еще сидя с ней на кровати, Колин повернул голову к священнику и, обняв Элу за плечи, сказал:

– Мы готовы.

– Очень хорошо. – Священник открыл маленькую Библию, которую держал в руках. – Итак, начнем…