Колин нашел ее дремлющей на кровати.

В дом он зашел без объявления. Он хорошо ориентировался в этом доме, но сейчас ему никого не хотелось видеть. Только один человек притягивал его к себе и изгонял из него мучающую его пустоту, а потому он – в эгоистических целях – старался ни с кем по пути к Грасиэле не встречаться.

После того как его бабушка ушла, он сел в кресло, в котором только что сидела она. Он задумался над ее словами – не столько над ее предсказаниями относительно Элы, сколько над ее суждением о нем самом. Бабушка была единственным родственником, который у него еще оставался, и когда она – в кои-то веки! – решила навестить внука, то только для того, чтобы сообщить ему, что он – позор для их семьи и что он совсем не такой, каким ему следовало бы быть…

Колин зашел в спальню Грасиэлы и остановился, прислонившись спиной к стене. Ее грудь легонько приподнималась и опускалась при вдохах и выдохах. Материя ее платья идеально облегала ее груди, и это вызвало у него не только похоть, но и совсем другие эмоции. Впрочем, похоти тоже было хоть отбавляй. У него по отношению к ней ее всегда было много. Он снял верхнюю одежду и начал проворно расстегивать пуговицы своего жилета.

Грасиэла заворочалась на кровати, вздохнула и медленно потянулась. Его член при виде этих ее движений напрягся. Ему очень захотелось взять ее прямо сейчас. Ему очень захотелось задрать ее юбки и погрузиться в нее так, чтобы он уже и не знал, где заканчивается он и где начинается она.

Ее глаза открылись, и она заморгала своими темными ресницами.

Заметив в комнате какое-то движение, она посмотрела в его сторону и тут же резко приподнялась на локтях.

– Что… что вы делаете?

Она заморгала так часто, как будто ей что-то попало в глаза. Ее милый голос еще больше усилил возникшее в нем плотское желание, и он стал раздеваться быстрее. Он окинул ее взглядом, и внезапное осознание того, что она принадлежит ему – и что она всегда будет принадлежать ему, – поразило и восхитило его. «Она – моя».

– Я раздеваюсь, – ответил он. – Почему бы вам не сделать то же самое?

Он бросил свою верхнюю одежду на стул и затем одним движением стянул с себя через голову частично расстегнутую рубашку. Вслед за рубашкой он снял с себя и штаны.

Ее глаза расширились, и она, продолжая лежать на кровати, выставила руку ладонью вперед:

– Подождите.

Он усмехнулся:

– Нам нет необходимости ждать до брачной ночи. Мы этим уже занимались, помните?

– О-о, я это очень хорошо помню. И помню, к чему это привело.

Он хихикнул и выгнул бровь дугой:

– Так вы будете раздеваться или предпочитаете, чтобы вас раздел я?

Она приподняла подбородок, и в ее глазах сверкнул огонь. Она сейчас была такой красивой, что у него даже сердце сжалось.

– Только из-за того, что мы уже занимались этим раньше, я должна делать все, что вы пожелаете?

Колин глубоко вдохнул и, сделав два шага к ней, заставил себя остановиться. Держа руки вдоль тела, он стал сжимать ладони в кулаки и разжимать их.

– Я такого не говорил. И я такого не говорю…

– Если вы думаете, что в нашей семейной жизни всегда будет вот так, то…

Он наклонился и своим поцелуем заставил ее замолчать.

У нее вдоль позвоночника побежали приятные мурашки, когда Колин лег на нее сверху. Она почувствовала его мускулистое тело с гладкой кожей и стала ощупывать и гладить его своими пальцами.

Каждый раз, когда они были вместе, они делали это почти в темноте. Она еще никогда не сближалась с ним при таком ярком свете, как сейчас.

Он приподнялся, чтобы дать ей возможность свободно дышать, и она сделала вдох, качая при этом головой.

– С нашей стороны крайне неприлично…

– Приличие у нас уже позади, моя будущая жена.

– Будущая, – насмешливо кивнула Грасиэла. – Но пока что я вам не жена.

– Формальности. В моем рассудке мы уже связаны брачными узами.

Она вздохнула, подавляя в себе то небольшое волнение, которое вызвали у нее его слова. Этот брак, вообще-то, был вызван необходимостью. Ей не следует этого забывать. И она не сможет этого забыть.

Она заставила себя засмеяться, но в груди у нее что-то екнуло, и ее смех прозвучал фальшиво.

– Послушайте, Колин, не пытайтесь представлять это как нечто большее, чем оно есть на самом деле.

Один уголок его рта на долю секунды приподнялся, а затем его рука потянулась к ее шее. Ее смех стих от ощущения прикосновения его пальцев к ней. Он засунул руку ей под шею и притянул ее голову к своей голове.

Выражение лица Колина стало очень серьезным. Его зычный голос был слегка хриплым, когда он сказал:

– Я вам нравлюсь. Вы можете пытаться прятаться от этого, но оно здесь, между нами.

Его проницательные голубые глаза впились в нее, и у нее возникло такое ощущение, будто ее позвоночник начинает таять и расплываться по кровати.

– Ну конечно, вы мне нравитесь…

Его голова опустилась, и у нее мелькнула пораженческая мысль: «Да, он мне и в самом деле нравится».

В течение некоторого времени Грасиэла не могла даже пошевелиться: ее как бы зачаровал его крепкий поцелуй в губы, давление его груди на ее грудь, ощущение веса его тела на ее теле.

Он слегка приподнялся и пробурчал, сверкнув глазами:

– Откройте для меня свой рот.

Она, кивнув, приоткрыла рот, и он снова начал целовать ее в губы.

При этом он засунул большой палец ей под подбородок и стал приподнимать его, чтобы ему было удобнее ее целовать.

Он поцеловал ее нижнюю губу, затем – верхнюю, затягивая их на мгновение в промежуток между своими зубами. Она застонала. Его губы прижались к ее губам, и он стал целовать ее все крепче и крепче. Затем он засунул язык ей в рот и стал лизать ее там. Обхватив ладонями его плечи, она стала прижиматься к нему так, как будто боялась, что он вдруг остановится и из-за этого новые для нее и очень волнующие ощущения прекратятся. Она прикоснулась своим языком к его языку. Он одобрительно хмыкнул. Она не только услышала, как он издает эти звуки, но и почувствовала своей грудью вибрацию в его легких.

Руки мужчины покрепче прижали ее к его телу, вдавливая в его грудь ее груди – груди, которые показались ей сейчас настолько напряженными и тяжелыми, что она раньше даже и не подозревала, что они могут быть такими.

Он непрерывно целовал ее, не отрывая своих губ от ее губ. Он держал ее лицо с обеих сторон ладонями так, как будто она была для него чем-то самым драгоценным на свете. Желание потекло вместе с кровью к ее женскому органу. Ее ладони заскользили вверх-вниз по его рукам, спине, наслаждаясь прикосновением к его гладкой коже и упругой плоти.

– Слишком много одежд, – прошептал он, не отрывая своих губ от ее губ.

Она кивнула и одобрительно хмыкнула, когда его пальцы начали расстегивать сверху вниз пуговицы на передней части ее корсета. Расстегнув его, он начал осторожно снимать с нее корсет.

Она слегка приподнялась на кровати, помогая ему. Он отбросил снятый корсет, и тот шлепнулся на пол. Затем Колин стал снимать с нее остальную одежду. Он остановился только тогда, когда раздел ее до сорочки, и, отстранившись и сев на кровати, стал жадно ее разглядывать.

Ее грудь высоко вздымалась и опускалась при каждом ее вдохе и выдохе. Колин обхватил ладонями ее груди, покрытые материей сорочки, и стал гладить их умелыми движениями. Грасиэла застонала. Когда же он, найдя ее сосок, сжал его пальцами, она резко вскрикнула.

– Колин, – умоляющим голосом прошептала Грасиэла, тяжело дыша.

Он стал задирать ее просторные юбки. Ее ноги вступили в борьбу с плотной материей юбок, когда она стала отчаянно пытаться высвободиться, дабы почувствовать его. Она переместила свои ладони к нижней части его спины и, обхватив ими ягодицы мужчины, осторожно попыталась прижать его к себе – а точнее, к той ее части, которая сейчас жаждала его больше всего.

А затем как будто что-то треснуло, как будто порвалась какая-то тонкая нить. Их движения стали лихорадочными. Его руки стали тянуть ее, поворачивая тело Грасиэлы то в одну сторону, то в другую; он задирал юбки, чтобы оголить ее аж до талии.

Отстранившись на несколько секунд, он стал рассматривать ее горящими глазами, которые, казалось, вызывали ожог везде, куда бы они ни смотрели.

– Колин… – в бессилии прошептала она.

Он впился взглядом в ее лицо:

– Вы красивая, Эла.

Тяжело сглотнув, он добавил:

– И вы – моя.

Он лег на нее и стал тереться об нее своим крепким телом. Она застонала, когда он начал целовать ее везде – груди, живот, бедра, затем ниже. Там. Она схватила его за кудри, с криком выгибая свое тело на кровати и вспоминая о тех зазорных вещах, которые он очень даже умело делал у нее там.

Его язык ласкал тело женщины, заставляя ее извиваться на кровати. Руки Грасиэлы вцепились в покрывало так, как будто от крепости этой хватки сейчас зависела ее жизнь.

Затем он стал действовать уже не губами, а пальцами: он погладил ими у нее между ног и, найдя маленький бутончик удовольствия, начал потирать его быстрыми круговыми движениями, надавливая и сжимая его, пока откуда-то изнутри нее не вырвались какие-то нечеткие звуки. Он добавил к пальцам свои губы и стал сосать этот бутончик, втягивая его между губами и легонько касаясь его зубами, пока она, доведенная уже почти до исступления, не начала подрагивать всем телом и не вскрикнула от нахлынувших на нее ощущений.

Он снова лег на нее, слегка придавив ее удивительно приятным весом своего тела.

Глядя ей прямо в глаза, он расположился между бедер Грасиэлы, раздвинув их пошире. Выражение его лица при этом было очень нежным.

Она приподняла таз, когда он начал входить в нее, и, закрыв глаза, запрокинула голову. Она чувствовала, как он постепенно входит в нее, растягивая и наполняя своей плотью ее трепещущий женский орган. У нее возникло ощущение, что не осталось ни одной части ее тела, которая не хотела бы его и которой он бы сейчас не овладевал. Он положил свои ладони на ее ладони, прижимая их к постели за ее головой.

Он сделал движение глубоко внутрь нее и замер на несколько мгновений, глядя на ее лицо. Она стала двигать туда-сюда тазом, экспериментируя и постанывая от ощущения его члена у себя там, внутри.

Он тяжело задышал, начав совершать тазом энергичные возвратно-поступательные движения.

От возникших у нее при этом ощущений Грасиэла охнула и прижала верхнюю часть тела покрепче к нему. Он наращивал темп, снова и снова входя в нее все быстрее и все сильнее. Она подыгрывала его движениям, вскрикивая при каждом его движении вглубь нее и цепляясь пальцами за его ладони. Его пальцы сжали ее пальцы и стали крепко удерживать их по мере того, как их тела двигались взад-вперед.

Напряжение в ней все время нарастало, пока не наступила взрывообразная развязка. Из ее горла вырвался пронзительный крик, и она выгнула свое тело под Колином. Широко раскрыв глаза, она увидела, что все цветá залитой солнечным светом комнаты стали более яркими и четкими.

Колин выпустил ее руки.

Она вытянула их вдоль тела, чувствуя какую-то вялость. Он схватил ее ногу выше колена, приподнял ее и завел за свое бедро, а затем стал держать ее ногу поднятой по мере того, как еще некоторое время снова и снова входил в нее, пока сам не застонал, с дрожью в теле вводя в нее свое семя.

– Эла… – прошептал он возле ее уха, улегшись рядом с ней на бок.

Повернувшись друг к другу лицом, они лежали неподвижно и лишь тяжело дышали.

Прошло несколько секунд. Затем минут. Она знала, что ей следует встать и одеться. К ним в комнату сейчас мог зайти кто угодно. Клара. Кто-нибудь из прислуги. Однако ей никак не хотелось расставаться с объятиями Колина.

– Ну и каково это? – спросил Колин некоторое время спустя.

– Каково что?

Она приподняла голову и впилась взглядом в его бледно-голубые глаза, любуясь их красотой.

Он протянул руку и погладил Грасиэлу по животу:

– Вот это. Каково быть беременной? Каково быть матерью?

Она вздохнула и слегка улыбнулась.

– Ваша улыбка все объясняет. Я ее уже видел. Вы улыбаетесь так, когда видите Клару.

– Быть матерью – это самое умопомрачительное из всего, что только может быть в жизни.

Она задумалась над своими словами на несколько секунд, решая, правда ли это. В ее жизни и в ее браке случались моменты, когда она чувствовала растерянность, когда она не знала, как ей поступить. В такие тяжкие моменты она, пожалуй, даже поддавалась панике. Но вот материнство… Когда впервые берешь на руки это крохотное существо… Когда затем наблюдаешь, как этот маленький человечек растет и постепенно отучается от того, чтобы мамочка все время держала его на руках… Да. Это даже умопомрачительнее тех страданий, которые она перенесла в браке с Отенберри.

Он поморщился, все еще гладя ее живот:

– Но это… еще и воодушевляет.

Грасиэла усмехнулась.

– О-о да, еще как!.. – добавила она шепотом, запуская пальцы в его шевелюру и наслаждаясь ее густотой.

Его волосы были гладкими как шелк. Они напомнили ей о меховой накидке, которую иногда – буквально несколько раз в год – надевала ее мать. При мысли о матери ее сердце слегка сжалось: даже по прошествии всех этих лет она все еще скучала по ней.

Почти сразу после того, как она дала брачный обет на своей свадьбе с Отенберри, ее стали одолевать сожаления. Они одолевали Грасиэлу и на протяжении всех лет ее семейной жизни, но она старалась подавлять их в себе, концентрируясь на чем-нибудь другом. Например, на такой радости, какой была для нее дочь. И вот сейчас ее стало одолевать беспокойство, не станет ли она впоследствии сожалеть и об этом своем решении выйти замуж. Не станет ли она укорять себя, что связала свою жизнь с Колином?

От этой мысли ей стало слегка не по себе. Раньше она никогда даже и не мечтала о том, чтобы быть рядом с таким мужчиной, как он… симпатичным и умопомрачительным. Ей очень бы не хотелось, чтобы в ее отношениях с ним все рано или поздно стало таким, каким оно стало в ее отношениях с покойным мужем. На поверхности – сдержанная любезность… А внутри? Неприязнь и презрение. Жестокие слова, острые как нож.

Она старательно улыбалась, как бы опасаясь, что улыбка может соскользнуть с ее лица. Ей не верилось, что все это происходит с ней на самом деле. Колин, возможно, ее не любит. Он, возможно, женится на ней лишь по необходимости. Тем не менее он совсем не такой, как Отенберри.

– Вы будете замечательным отцом.

Уж это-то она знала точно.

С его лица тут же исчезла улыбка.

– Откуда вы это знаете? Я почти не помню своего отца. Я никогда не видел своей матери. У меня, получается, не было родителей. Моя бабушка…

При упоминании о своей бабушке он, сердито насупившись, запнулся.

Она положила свою руку на его ладонь, гладившую ее живот, и мягко произнесла:

– Быть хорошим отцом – это значит заботиться о своем ребенке, и это у вас получится. Вы умеете заботиться о людях, Колин. Всегда умели. Вот и сейчас вы уже переживаете за нашего ребенка, а она ведь – наша девочка – еще даже не родилась. Вы будете очень хорошо о ней заботиться, когда она родится. Вы будете переживать за нее и опекать ее каждый день до самого конца своей жизни. Даже когда вам захочется наказать ее за какую-нибудь глупость, которую она скажет или сделает… Вы никогда не перестанете волноваться за нее и опекать ее. Вы всегда будете любить ее.

– Ее? – спросил Колин, и в его голосе послышалась усмешка. От звуков этого бархатного голоса на Грасиэлу нахлынули эмоции. Даже после того, как они только что совокупились, он запросто мог снова вызвать у нее возбуждение. – Вы так уверены в поле ребенка…

Она почувствовала, как ее улыбка становится более широкой:

– Именно так. Уверена.

Он сделал вид, что задумался над ее словами, а затем сказал:

– Признаться, мне нравится мысль о том, что у меня будет дочь. Такая, как ее мама.

– Если ей повезет, у нее будут такие глаза, как у вас.

– У вас самой очень красивые глаза, Эла. – Он обхватил ее рукой за талию и притянул к себе. – Они проницательные и выразительные. Я могу в них потеряться навсегда.

Внутри нее что-то сломалось. Видимо, сломалась та последняя линия обороны, которую она, Грасиэла, отчаянно пыталась сохранить, чтобы не оказаться целиком и полностью под его влиянием.

Эта линия обороны рухнула, и Грасиэла не смогла этому воспрепятствовать.