У бабушки Анисьи — праздник, именины. Не ее, а любимого старого самовара. Бабушка Анисья подсчитала, что самовару исполнилось ровно семьдесят лет. На необыкновенные именины решили пригласить деда Ведуна. Алеша с Ярошкой поднимались к нему в горы, чтобы позвать в гости.

— Приходите обязательно, — просил Алеша, — и Кирюху посмотрите. Приходите!

Дед Ведун пришел и принес меду и сухой ароматной травы для заварки. Он считал, что трава эта лучше чая. Вера Николаевна очень обрадовалась деду Ведуну. Он ведь редко приходил. Они вспоминали ту грозовую ночь, когда Даренка пробралась к дольменам с лекарствами через немецкие посты. И о том, как они ухаживали за ранеными. Им было что вспомнить. В этот вечер Веру Николаевну все называли Даренкой, заставляли рассказывать разные случаи из своей жизни. И так слушали, даже про самовар забыли. Даренка первая вспомнила о нем:

— Я-то нашему имениннику подарок приготовила и забыла. Сейчас принесу.

Она пошла в комнату и вернулась с тремя белыми розами — Снежными королевами.

— В древности, — сказала она, — розами награждали за храбрость. Наш именинник тоже заслужил награду. Он хорошо послужил в войну партизанам. Правда, бабушка Анисья?

Та кивнула головой. Правда, мол. А как же. Самовар выглядел просто блестяще. Блестел, как никогда еще в жизни: его хорошо вычистили к именинам. А на груди у него, как у заслуженного солдата, блестели медали. Он получил их на всемирной выставке, когда был еще совсем молодым.

Бабушка Анисья очень любила свой самовар, даже в партизанский лагерь принесла его с собой. Партизаны пили из него чай. Особенно нужен был самовар раненым. Бабушка Анисья поила их чаем из целебных трав. Один раз была сильная бомбежка, и самовар чуть не погиб. Его далеко швырнуло взрывной волной. Хорошо, что он попал в мягкое болото. Чуть бока примялись, а сам цел остался. И опять служил самовар бабушке Анисье и партизанам. Вот почему бабушка Анисья обиделась, когда Алеша сказал:

— Может, отдыхать пора этому старому самовару. Не лучше ли новый, электрический купить?

Бабушка Анисья даже руками замахала.

— Что ты! Что ты! Лучше моего красавца нет ни одного самовара. Я со своим самоваром всю жизнь прожила, войну страшную пережила. В брянских лесах его сберегла. И ни за что я его не стану выбрасывать.

Дед Ведун тоже вступился, сказал, что такой знаменитый самовар надо на самом почетном месте держать.

— Я свой старый самовар тоже не сменяю на электрический. Вкус не тот. А мой самовар — он тебе и дымком попахивает, и песни душевные распевает. С ним весело.

Потом дед Ведун вспомнил про совсем уже старые самовары. Лет сто назад в самоварах сбитень варили, такой напиток особенный — с медом и травой пахучей. А к нему горячий бублик полагался. Пей, ешь, веселись! А то был еще самовар-кухня. Перегородкой разделялся на две половинки. В одной — вода кипятится, а в другой — варится каша или щи жирные, наваристые.

— Ну и самовар! — засмеялись все. — Такой чай никому не понравится, когда и каша и щи вместе варятся.

Бабушка Анисья подсыпала углей в самовар. Он запел еще усерднее, и все с удовольствием пили чай из поющего самовара с вареньем и медом. Только бабушке Анисье не было времени спокойно посидеть за столом. Суетится она, гостей угощает: то варенья принесет, то пирогов. Потом вспомнила — Чернушку с Горемычным надо покормить.

— Посиди, бабушка, — просит Алеша. — Все-то у тебя дела, отдохнуть некогда. Я сам все сделаю, а ты чай пей.

И пообещал:

— Вот закончу ученье, возьму я тебя, бабушка, к себе. Жалеть буду, делать ничего не позволю. Будешь лежать целый день, отдыхать.

Бабушка Анисья укоризненно посмотрела на него и сказала:

— Да нешто враг ты мне, Алешенька, чтобы меня без дела оставить?

— Я же хочу, чтоб отдыхала ты, — удивился Алеша, — добра желаю.

А бабушка Анисья на это только улыбнулась:

— Такое добро злом обернется. Вот послушай. Говорят, жила в нашей деревне старуха с сыном. Работала много, и хоть уморится сильно, а весело ей было. И тут вздумалось невестке вроде как пожалеть старуху. Возьмется та хату подметать, а невестка заботливо кидается к ней, приговаривает:

— Что ты, маменька, я сама. А ты полежи, отдохни!..

Выхватит из рук веник и хату сама выметет.

— Ладно, — говорит старуха, — пойду тогда водицы ведро принесу. Не трудно мне.

— Как же мне перед соседями стыдно будет, если ты, маменька, воды сама принесешь! Я сбегаю.

И принесет на виду у всех соседок. А соседям мила невесткина забота о матери. Радуются, что говорит она с ней ласково и предупредительно, печется о ней — делать ничего не заставляет. Даже обед сама готовила. Приготовит щи наваристые, вкусные и скажет уважительно так:

— Ешь на здоровье, маменька.

Да только хоть и вкусна была невесткина еда, а свекровь стала жаловаться на свое здоровье. Не пьет она, не ест, неведомо отчего затосковала, помирать приготовилась.

Невестка в голос причитает:

— Ой, маменька, скажи, чего желаешь ты перед смертью? Все я выполню.

А свекровь в ответ:

— Желаю я, чтобы позволила ты мне двор подмести, грядки в огороде желаю выполоть да еще обед приготовить.

Невестка не посмела отказать ей. Встала свекровь, двор метелкой подмела, щи сварила, как варила до невесткиного запрета — всем на удовольствие. И грядки с огурцами выполола. Сразу поздоровела свекровь. И уже не ходила она — рысью бегала. А невестка на нее злобилась за то, что не исполнилась ее задумка. Задумала она свекровь извести. Она-то понимала, что нет для свекрови хуже остаться без дела. Без дела она в тепле и холе померла бы.

Всю жизнь мне рассказ этот помнится, — закончила бабушка Анисья, — потому что я бы тоже не прожила долго без дела, без заботы.

— Это верно, — подтвердил дед Ведун, — нам без дела не жизнь.

Помолчали. Еще слышней стало, как распевает свои песни самовар.

— Бабушка, спой мою любимую песню, — попросил Алеша.

Он любил слушать, как поет бабушка. Все любили ее слушать: она хорошо пела.

Бабушка Анисья даже глаза закрыла, вся в песне душой была, и раскачивалась чуть-чуть в такт песне. Всем немного грустно стало от задушевной песни, но слушать ее хотелось долго-долго, и каждый думал, мечтал при этом о чем-то своем. Потому что у каждого есть своя мечта. Ярошка мечтал найти цветок радуганский и принести его своей маме — Даренке. Дед Ведун сказал, что этот цветок от тоски-грусти излечивает, а не только открывает тайны природы. А Ярошке хотелось видеть маму веселой. У Алеши — своя мечта. Он мечтает путешествовать по неведомым землям, открывать неоткрытое. Даренка мечтала о другом. Ей хотелось, чтоб на всей земле цвели розы. А вот бабушке Анисье виделись брянские леса и село Добрыничи, где она жила раньше. Бабушка Анисья допела песню и сказала вслух о своей мечте:

— Мне бы тоже найти какой-нибудь цветок-радугань, про который дед Ведун говорил. Или такую незабудку, чтобы наяву все прошлое повидать.

Вот закрываю я глаза, и сразу видятся мне картины всякие. Больше всего весна ранняя. Наверное, оттого, что здесь она совсем другая. Видится мне: едем мы на санях в половодье, снег не совсем стаял, вода кругом. Серые тучи невеселые повисли. Из разливов-заливов тополя островками-башенками высятся. А на них темнеют первые грачи. Едем, едем, то медленно, то рысцой.

«Но-о-о! Но! — покрикивает на лошадь отец. — Да иди ж! Поторапливайся!»

Смеркается. Того гляди угодишь в яму с водой. Плетется лошаденка, проваливается в снегу.

«Да но! тебе говорят!»

К вечеру холодеет. Воздух ломкий, замороженный. Вдохнешь, будто воду с тонкими ледышками проглотил. Хорошо-то как! Свежо.

А то закрою снова глаза, и вот братья мои мне привидятся, Кузя с Егором. Веселые они были, добрые, шутники, одним словом. Помню, в старое время приехал в свое поместье добрыническое владелец, на охоту. Он за границей жил. Сижу это я, как сейчас помню, кружева вяжу. Глядь, Кузя с Егором бегут ко мне. Оба такие смущенные. Говорят: «Аниска, чудо-то какое мы сейчас видели. Пойди и ты посмотри. Подойдешь к барской двери, нажмешь на кнопку — дверь отворяется и выскакивает оттуда Не-мал-человек-под-потолок-росту. «Чего изволите вам?» — так он спрашивает. Странно нам стало, дивно. Это прямо чудо какое-то. Пойди сама погляди на того человека».

Мне тоже дивно было слушать братьев. Захотелось увидеть, какой он, тот Не-мал-человек-под-потолок-росту. Подошла я к барской двери, кнопку нажала да еще придерживаю ее подольше. Тут и выскочил он, Не-мал-человек. Громадный такой. Верно сказано, под потолок росту. «Чего изволите вам?» — спрашивает. Увидел нас — рассердился сильно, а мы с Кузей и Егором бежать! Запомнился он мне. Богатырь настоящий, не сказочный. Только надо сказать, жила в нашем селе когда-то Марфа Голикова — то уж богатырша! Почище Не-мал-человека.

— Бабушка Анисья, расскажите про Марфу Голикову. Расскажите, — пристал к ней Ярошка.

— Ну так что ж, и расскажу, — согласилась бабушка Анисья. — Бывало, эта Марфа с братьями привезет зерно на мельницу, братья еле вдвоем мешок снимут с повозки, а она одной рукой подхватит его под мышку и несет легко.

— Бабушка, не может быть! — не поверил Алеша.

— Я правду говорю. Потому что я очевидец тому. Да что там! Марфа не то еще вытворяла. Помню, на праздники у нас кулачные бои устраивали с соседней деревней. Потеснят наших мужиков соседские, кудеярские, тут и является Марфа. Во все стороны разбросает кудеярцев, за ней и наши мужики бросаются на противников и гонят их. А если ослабеет кто в кулачном сражении или не захочет драться — ложится тот на землю. И никто не тронет его. По нашим русским законам лежачего не трогают. Крепкое было правило: не тронь слабого!

— Справедливый закон — не бить слабого, — вмешался в разговор дед Ведун. — Даже зверь соблюдает такой закон. Он тоже благородно поступает. Надо только слабому сразу показать вид противнику, мол, не в силах больше драться. Каждый зверь и птица по-своему это показывает. Вот чайка, к примеру, наклоняет голову, уязвимое место подставляет врагу, темечко. И победитель понимает, что это значит. Не обидит, не клюнет. Соблюдает закон: побежденного нельзя обижать. И драка прекращается. Но это только у родственных птиц и зверей. Волк, к примеру взять, зайца не пощадит, как бы тот голову свою ни клонил. А вот между самими волками такое бывает: когда один ослабеет в драке, он сдается на милость сильного, подставляет ему шею. Сдаюсь, стало быть. И сразу тут у них наступает мир.

А то еще есть птицы, которые ложатся и распускают по земле крылья. Признают побежденными себя, сдаются. Каждый по-своему. Но везде правило: «Не бей лежачего. Не тронь слабого». Человеку нужно крепко запомнить это правило.

Дед Ведун улыбнулся по-доброму, и его светло-голубые глаза стали еще светлей. Они от солнца выгорели там, высоко в горах, где ближе к солнцу.

— Бабушка, спой еще одну песню, веселую, — попросил Алеша, — а то я завтра уеду и долго не услышу твоих песен. Спой!

И снова бабушка Анисья не заставила себя уговаривать, она запела другую русскую песню, с веселым напевом. Эту песню знал и Ярошка, и дед Ведун, и Алеша, и Даренка. Они все вторили бабушке. А пелось в песне про то, как на переправе сидела Дуняша и ждала друга своего, чтобы перевезти его на другой берег. И пришел тут к речке Дуняшин отец, просит перевезти, а дочка в ответ: «Перевезла бы я, мол, тебя, батюшка, да нет перевозчика». Ярошке больше всего нравится припев, очень задорно поет его бабушка Анисья:

Волшебная сережка качается весело, в такт бабушкиному напеву, и веселый красный лучик от красного камешка так и дрожит на свету. Даже разрумянилась бабушка от веселого напева.

— Еще, бабушка Анисья, еще! — просит Ярошка.

И она снова поет. А Ярошка вдруг взглянул на нее удивленно и переспросил:

— Правда? Правда, соловушка не поет?

Все подхватывают припев и только улыбаются притворному Ярошкиному удивлению. Ярошка тоже поет и оглядывается на Алешу — хорошо, мол. Ему самому смешно оттого, как он удивляется бабушкиному припеву. Лицо у него лукавое, веселое, и вопрошает он все удивленнее:

— Ой, правда, соловушка не поет? Правда? — А сам вот-вот расхохочется от радости.

Вдруг на веселый припев явился Кирюха. Он любил песни и музыку, как все журавли.

— Кирюха пришел! — закричал Ярошка. — Смотрите, дедушка, Кирюха пришел!

Дед Ведун и сам увидел журавля.

— Журка, журавка! — ласково позвал он и улыбнулся радостно.

Кирюха подошел к бабушке Анисье, требуя угощения — сладкого гороха. А когда поел, отошел от стола и прошагал несколько кругов по двору, все убыстряя свой шаг.

— Поглядите только! — закричал Ярошка. — Наш Кирюха танцует. Он никогда не танцевал.

Кирюха быстро бежал по двору, подпрыгивая и пританцовывая. Того гляди сорвется и улетит. Бабушка Анисья, глядя на него, смеялась.

— С тобой, Кирюха, весело. Самой захочется танцевать.

— Веселый журавль, — подтвердил дед Ведун. Он был доволен, что увидел журавля, по которому давно скучал.

Кирюха долго не мог угомониться. Он даже к своему гнезду пошел пританцовывая и уже издали неожиданно поклонился всем. Может, у него нечаянно получился поклон, но показалось, что он после представления поклонился публике.

— Дедушка, это он вам обрадовался, потому и танцевал, — пошутил Алеша. — Журавль — понятливая птица.

— Артист он! — смеялся дед Ведун. — Комедиант настоящий. В цирк не ходи, и так весело с ним.

Дед Ведун подошел ближе к Кирюхе и долго разглядывал его, радуясь, что видит птицу из родного края.

— До свиданья, птица залетная! — попрощался он с Кирюхой.

Потом попрощался с хозяевами.

— Пора мне! Спасибо за угощение и за песни. Приходите ко мне в гости.

— Обязательно придем, — пообещала бабушка Анисья.

Вера Николаевна с Ярошкой и Алешей пошли провожать деда Ведуна и поднялись с ним высоко в горы. А когда возвращались, над седловиной гор виднелась первая вечерняя звезда.

— Пойдемте к морю, — сказала Вера Николаевна.

Алеша с Ярошкой пошли за ней и стояли на берегу, пока не стемнело. В Радугани было тихо. Уже погасли в домах огни. Завтра чуть свет рыбаки уйдут в море, а кто-то из радуганцев уйдет в совхоз чуть свет. Оттого так рано легли все спать. И только Вера Николаевна со своими рыцарями Алешей и Ярошкой не собираются идти домой.

— Помнишь, Алеша, как у Лермонтова про небо ночное сказано, — заговорила она:

Вот и сейчас тоже мигают звезды, переговариваются друг с другом. О чем говорит звезда со звездой? Поэт, наверное, знал, если написал такие чудесные стихи. «И звезда с звездою говорит!» — задумчиво повторила Вера Николаевна.

— Я сейчас вот о чем подумала, — снова заговорила она. — Я подумала, если бы люди заглядывались чаще на звезды, то самые злые становились бы добрее. Потому что нельзя думать о плохом, когда видишь звезды и огромное, чистое небо. Наоборот, захочется думать об огромном и Прекрасном. Думать благородно и возвышенно, как философы и поэты.

— Мои дорогие рыцари, — торжественно сказала она, — когда вам будет грустно, вспоминайте чистое небо. И стихи хороших поэтов. А еще думайте в тот момент, что на свете есть солнце, которое взойдет все равно, если даже тучи закроют его. И светить оно все равно будет.

Ярошка прижался к маме. Ему было радостно оттого, что мама сейчас с ним и что лучший друг Алеша тоже с ним. И все вместе они глядят на море, на звезды, на всю Вселенную.

Вдруг над ними закружилась крупная птица. Она летала, широко распахнув крылья, потом вскрикнула и исчезла быстро.

— Отчего ночью все так страшно? — проговорил тихо Ярошка. Странная птица напугала его, ему сразу захотелось домой.

— Не бойся, сын. Помнишь, ты спрашивал, что сильнее, когда интересно или когда страшно? Подумай, каким скучным и маленьким был бы мир, если бы люди боялись. Не было бы ни путешественников, ни ученых. И все оставалось бы тайной нераскрытой. Ничего не бойся, потому что сильней всего, когда интересно.

Тихо всплеснулось море. Будто зверь неведомый повернулся на другой бок, лег поудобней и выплеснул воду на берег. Ярошке даже послышался жалобный стон. Но рядом была сильная и храбрая мама и Алеша. И страшные ночные стоны и вздохи не пугали его больше.

Множество крошечных огоньков засверкало на поверхности моря, будто все светлячки пришли из лесу купаться. Плывут корабли, далеко видны их сторожевые огоньки. Потом огоньки исчезают, растаяв в ночном мраке. Три человека на берегу долго следят за тающими огоньками и плывут вместе с ними. Куда — им самим неведомо. Море всех тянет в далекие загадочные дали. И этих троих тоже.