Антоша проснулся и сразу вспомнил, как испугался ночью, и решил идти к Егорычу. Он вскочил с постели и стал собираться в дорогу. Никто ему не мешал: Вова и Петя спали, Ольга Петровна ушла на работу.

Антоша сложил в свою сумку оловянных солдатиков и мамину карточку, отломил горбушку хлеба и пошел из дому.

Берегом Синезерки самый короткий путь, прямо к полянке выведет, где березка — Хозяйка леса живет. Один раз они там с Егорычем нашли большой гриб-боровик рядом с мухомором. Егорыч сказал: там, где мухомор краснеется, ищи боровик. Мухоморы любят соседствовать с гордым боровиком.

Антоша подошел к знакомой березке — Хозяйке леса, чтобы покормить ее хлебом, как кормили они ее всегда с Егорычем. Насыпал в зазубринки крошек и попросил:

— Березка белая, березка кудрявая! На тебе хлебушка, а ты мою маму найди. Найдешь?

Так, на всякий случай попросил: вдруг исполнит березка его просьбу.

Слетелись птицы. Антоша загляделся, как они весело клевали, и самому стало веселее. Он уже не замечал жары и быстро шел берегом Синезерки к сторожке.

В дрожащем воздухе плавали паутинки, цеплялись за руки, щекотали лицо. Медленно кружились листья. Осень — щеголиха. Нацепила разноцветную одежку, перед наступающей зимой ладит погордиться. Позавидуй, мол, какая я красивая! И в прозрачную Синезерку заглядывается, как в зеркальце.

Антоша напился из пригоршни и стал подниматься по знакомой тропинке к сторожке. Он шел быстро, боялся, что не застанет Егорыча. Но тот был дома.

— Журавушка, — обрадовался старый лесник. — Один? Как же тебя пустили одного?

— Я сам ушел, — сказал Антоша. — Я буду с тобой жить.

Егорыч нахмурился. Что выдумал, опенка бесхвостая! От матери уходить. Нетто дело? И несправедливо это!

Антоша не ожидал, что Егорыч рассердится, и сбивчиво повторял:

— Егорыч, ты не знаешь. Она — не мама. Я кричал: «Мама, мама!», а она сердито сказала: «Не кричи. Спи». Она мне так сказала. — Антоша торопливо вынул из сумки карточку. — Смотри, вот мама на карточке. А она — не моя мама, она с Вовой и Петей приехала. Это их мама. Правда, Егорыч.

Он смотрел умоляюще на Егорыча. А тот не знал, как помочь маленькому человеку…

— Егорыч! — проговорил решительно Антоша. — Если ты меня отдашь ей, я уйду искать свою маму.

— Опенка ты бесхвостая, — укорил его старик. — Что говоришь? — И взглянул на него с удивлением. — Нетто не хочется мне, чтоб ты со мной жил? Да и Петровну я жалею. Скорбит она душой. Мыслимо, карточку признал, а живого человека признать не хочешь.

— Моя мама на карточке, я помню ее, — упрямо повторял Антоша.

— Заладил одно, — рассердился Егорыч. — Мал еще был помнить. И сходствие у вас с ней большое. Только сердца у вас не сходные, мало у нее тонкости душевной. — И совсем тихо попросил: — Не обижай ты ее, Журавушка! Ей и так трудно. Много на нее горестей пало. Вон как война ее не пощадила. Изменила и душу и лицо. А тут и ты ее не признал. Горько ей это.

Антоша молчал, от слов Егорыча становилось тревожно. «Может, и правда она — моя мама? — вдруг подумал он. Вспомнил, как она встретила его в первый день. Сказала: «Антоша, сыночек». — Наверное, она, правда, моя мама».

Егорыч смотрел на сосредоточенное лицо Антоши и успокаивал себя:

«Ничего! Разберется сам. Сердце у него серьезное. — И забеспокоился: — Надо скорей в Доброводск его отвести. Небось Ольга Петровна волнуется, где сын, думает. Горе горькое! Что война натворила! Обездолила людей. От нее все беды».

В окно постучали:

— Егорыч! Егорыч! Ты дома?

Антоша сразу узнал голос: это она. Прижался к стене.

— Иду! Иду! — откликнулся Егорыч и вышел торопливо на крыльцо.

Прислонившись к дереву, стояла Ольга Петровна. Она трудно дышала, видно, утомилась от быстрой ходьбы.

— Тут он, тут, — не дожидаясь вопроса, заговорил Егорыч. — Живой. Что с ним станется? Мы к тебе только что собирались.

Антоша осторожно посмотрел в окно.

— Бегаю, ищу его по городу, — говорила она. — Догадалась сюда прийти. — Она вдруг сильно закашлялась и заплакала.

Повременив, Егорыч сказал:

— Есть у меня думка одна, Петровна. Оставь мне Антошу. Он разумный, поймет все сам, вернется. Ты вот, Петровна, тоже виновата: не ласкова с ним была. А душа у него тонкая, деликатная, без доброты затоскует. Детское сердце переменчиво, что изморозь мартовская. С утра все затянет, примерзнет, а солнце проглянуло — и отошло все, отогрелось. Так и с Журавкиным сердцем: отогреется. Вернется он к тебе. Терпения наберись.

Ольга Петровна грустно и виновато улыбнулась и быстро пошла, сгорбившись. На крыльцо выбежал Антоша.

— Егорыч! Егорыч! — зашептал он.

Вид у него был испуганный и растерянный.

— Она плакала? Это она меня жалела? Да?

— А кого же еще? — печально произнес Егорыч. — Тебя.

Антоша сорвался с крыльца и побежал по тропке.

— Мама! Мама! — закричал он сначала робко и неуверенно, потом сильнее, с отчаянием: — Мама! Мама!

Она так и не обернулась, не услышала.

Антоша вернулся к сторожке молчаливый и погрустневший. Навстречу ему вышел Егорыч и спросил, будто они уже заранее обо всем договорились:

— Пойдем завтра к матери?

— Да, — поспешно согласился Антоша. — Пойдем.

Потом взглянул на Егорыча серьезно и строго и спросил:

— Можно я буду жить у мамы и у тебя?

— Конечно, — улыбнулся Егорыч и согласно кивнул головой. — Живи.