Я возвращалась в типографию на заплетающихся ногах, смертельно усталая и пьяная. В основном от эйфории, хотя и алкоголь был виновен в моем состоянии – лорд Джон после операции предложил откупорить бутыль лучшего бренди, и я не нашла в себе сил отказаться.

Это была одна из самых кошмарных операций, что мне довелось делать в восемнадцатом веке. Прежде я оперировала брюшную полость лишь дважды. Успешно удалила аппендицит Эйдану Маккалуму, спящему под воздействием эфира. И потерпела фиаско с кесаревым сечением садовым ножом. О погибшей Мальве Кристи я вспоминала с тоской и, как ни странно, с неожиданным спокойствием. Наверное, виной тому жизнь, которую я все-таки подержала в руках, – скоротечная, почти сразу угасшая, но такая яркая и настоящая…

Два часа назад, когда я держала в руках жизнь Генри Грея, меня снова охватило то самое чувство. Я вложила все силы в поддержание пламени жизни – и на сей раз оно не угасло, а свечой затеплилось в моих ладонях.

Пуля застряла в кишечнике, но не закапсулировалась, а перемещалась с места на место, раздражая и без того воспаленные ткани. Посоветовавшись с Дензилом Хантером (который настолько увлекся впервые открывшимся перед ним зрелищем – живыми внутренностями мирно спящего человека, – что едва ли мог сосредоточиться на работе), я сочла, что пораженная область слишком велика. Просто иссечь ее нельзя: просвет тонкой кишки станет чересчур узким, а будущие рубцы могут и вовсе его перекрыть.

Вместо этого мы прибегли к резекции. Я невольно хихикнула от странной смеси ужаса и восторга, вспоминая, с каким лицом лорд Джон взирал на груду кишок у нас под ногами. Я бросала их на пол не нарочно – просто нам с Дензилом нужно было оставить руки свободными, чтобы остановить кровотечение.

Юноша, конечно, еще не спасен. Я не знала, поможет ли мой пенициллин или пациент подхватит какую-нибудь инфекцию. Но он очнулся, и его жизненные показатели были на удивление хороши. Возможно, тому поспособствовала миссис Вудкок, которая держала Генри за руку и гладила по лицу, настойчиво уговаривая проснуться – и невольно выдавая свои чувства.

Интересно, что их ждет? Удивившись знакомому имени, я мимоходом спросила ее о муже – и, естественно, убедилась, что это тот самый человек с ампутированной ногой, за которым я ухаживала при отступлении из Тикондероги. Скорее всего, он умер. Если так, может ли у Мерси Вудкок и Генри Грея быть общее будущее? Она ведь свободная женщина, не рабыня… Брак, в общем-то, возможен, причем сейчас на подобные отношения – белого мужчины с темнокожей женщиной или мулаткой – смотрят проще, чем в двадцатом веке. В Вест-Индии такие свадьбы практически в порядке вещей и уже никого не удивляют… Хотя мы в Филадельфии, а не в Вест-Индии, и, если вспомнить, что именно Дотти рассказывала о своем отце…

Впрочем, я слишком устала, чтобы думать… Да и какое мне дело. Денни Хантер вызвался посидеть с Генри до утра. Так что, бредя домой на заплетающихся ногах, я выбросила эту парочку из головы. С самого завтрака я ничего не ела, а день уже клонился к закату. Бренди сквозь стенки пустого желудка попал прямиком в кровь, и потому я негромко напевала какую-то песенку. Вечерело, воздух дрожал туманной дымкой, круглые булыжники под ногами казались ненастоящими, а листья деревьев свисали тяжелыми изумрудами, заполняя легкие ароматом свежей зелени.

Надо бы идти быстрее: комендантский час как-никак. Хотя кто арестует старушку вроде меня? Патрульные солдаты скорее привяжутся к молодой девчонке или подозрительному парню. А меня разве что отчитают и велят идти домой – что я, собственно, и делаю.

Я вдруг поняла, что вполне могу заняться так называемой «работой мистера Смита», как завуалированно обозначила ее Марсали, – то есть распространять письма Сынов свободы. Пусть скандальные листовки летят, словно листья, подхваченные весенним штормом, по городам и деревням, где их переписывают от руки или перепечатывают на станке, если таковой удается раздобыть…

Сыны свободы наладили обширную сеть распространения, но курьеров частенько перехватывали. Их письма не раз носил Жермен, и я ужасно за него переживала. Проворный мальчишка привлекает меньше внимания, чем юноша или торговец, но британцы ведь не глупы и в любой момент могут его схватить и обыскать… А вот меня…

Обдумывая свою будущую карьеру шпионки, я вошла в дом, где от тяжелых мыслей меня тут же отвлекли запахи вкусной еды, детские крики… и два письма от Джейми.

«20 марта 1778 года от Рождества Христова.

Из Лаллиброха.

Возлюбленная моя Клэр,

Йен мертв. С той поры минуло уже десять дней, и я наконец нашел в себе силы написать. Однако эти слова, скупо изложенные на бумаге, вновь вызывают у меня приступ горя. Слезы опять бегут по лицу, и я то и дело откладываю перо, чтобы их утереть. Смерть моего зятя была не из легких, и надо бы радоваться, что отныне он свободен от боли и обитает на Небесах. Однако мне тоскливо и одиноко, как никогда в жизни. Утешает лишь одно – возможность довериться тебе, возлюбленная моя жена.

Завещание Йена огласили, и мистер Гован проследит, чтобы его волю исполнили надлежащим образом. Имение отошло, как и ожидалось, юному Джейми. Что до прочего имущества, то небольшие земельные участки достанутся младшим детям. Супругу он предоставил моим заботам (правда, перед смертью уточнил, готов ли я к сему испытанию. Я ответил, что, мол, нечего спрашивать обо всяких глупостях. Этот оболтус рассмеялся и сказал, что счел нужным все-таки предупредить заранее – чтобы я копил силы. Боже, как мне его не хватает…)

Остались кое-какие пустяковые финансовые обязательства, но все долги я, как мы и договорились, прощу.

За Дженни я волнуюсь. Она всем сердцем тоскует по Йену, но не плачет, а только сидит неподвижно и глядит в пустоту, будто бы что-то видит перед собой. Такое спокойствие пугает – словно душа ее отлетела вместе с супругом на Небеса, оставив нам лишь пустую оболочку. Хотя сейчас, когда я пишу, в голову пришло сравнение скорее с моллюском, которого Лоуренс Стерн показывал нам в Вест-Индии. Помнишь: такая большая раковина из множества камер, только все пусты, кроме срединной, где свернулось клубком, укрываясь от невзгод этого мира, крохотное создание.

И, раз уж я говорю о Дженни – она просила передать извинения за свои необдуманные слова. Я сказал, что мы с тобой уже все обсудили и ты не держишь зла, прекрасно понимая, в каком она была отчаянии.

В день смерти Йена она говорила со мной на удивление рассудительно и сказала, что, скорее всего, покинет Лаллиброх, потому что здесь ее ничто более не держит. Я был ошеломлен ее словами, но отговорить сестру не пытался, решив, что подобные мысли вызваны горем и бессонницей.

С тех пор, однако, она не раз говорила об этом, причем со столь твердой решимостью, что стало понятно: она не отступится. Я собираюсь ненадолго во Францию, уладить некоторые дела, о которых не буду здесь распространяться, а затем, убедившись, что Майкл и Джоан устроились со всеми удобствами (они вдвоем уехали на следующий день после смерти Йена), отправлюсь в Америку. Дженни я сказал, чтобы она хорошенько обдумала свои намерения, пока меня не будет (хотя она утверждает, что все давно решила), и, если она не передумает, я возьму ее с собой в Колонии. Не волнуйся, жить она будет не с нами. (Представляю твое лицо, когда ты добралась до этих строк. Даже на расстоянии вижу, как ты ужаснулась.)

Она поселится с Фергусом и Марсали, где ничто не будет напоминать ей об утрате и где она сможет поддержать Йена-младшего, если ему вдруг понадобится ее помощь (или, по крайней мере, она будет знать, что с ним все хорошо).

(Я, кстати, только сейчас понял, что супруга Джейми-младшего отныне станет леди Лаллиброх, а двум хозяйкам в одном доме не ужиться. Дженни достаточно прозорлива, чтобы понять всю сложность грядущего положения, и достаточно умна, чтобы не доставлять сыну и невестке хлопот.)

Как бы то ни было, я отплываю в Америку уже в конце месяца. Сердце мое греет надежда поскорее с тобой увидеться и более никогда не покидать.

«Париж, 1 апреля.

Возлюбленная жена моя!

Я только что вернулся в свое парижское жилище. Час столь поздний, что дверь была заперта, и я едва дозвался хозяйки. Та, конечно же, принялась брюзжать из-за того, что ее подняли с постели. Я, впрочем, тоже мало обрадовался, потому что в комнате не оказалось огня, ужина тоже, а на кровати нашелся лишь тощий скрипучий матрас и ветхое заплесневелое одеяло, каким побрезговал бы даже нищий.

Однако перепалка наша ни к чему не привела, разве что меня осыпали бранью из-за запертой двери, а гордость не позволила мне предложить дополнительную плату (даже если б у меня завалялись лишние монеты). Так что я сижу на своем чердаке голодный и продрогший (пишу это лишь затем, чтобы вызвать сочувствие и засвидетельствовать, как мне без тебя плохо).

С первыми лучами солнца я намерен покинуть это место и подыскать более достойное жилище без лишнего ущерба для кошелька. Пока же постараюсь забыть про голод и холод в приятной беседе с тобой, надеясь, что образ любимой супруги разделит со мной одиночество.

(Благо мне хватает света, поскольку я выкрал из прихожей, на чье великолепие, собственно, и купился при выборе жилья, два подсвечника. Утром поставлю на место, когда хозяйка сего заведения вернет грабительскую плату за эти трущобы.)

Перейду к более приятным новостям. Я видел Джоан, она устроилась в своей обители и выглядит вполне довольной (и, предупреждая твой вопрос: нет, я не присутствовал на свадьбе ее матери с Джозефом Мюрреем, который, оказывается, приходится троюродным братом Йену. Я просто отправил ей подарок с наилучшими пожеланиями, причем вполне искренними). Завтра навещу Майкла, снова повидаюсь с Джаредом и передам ему твой сердечный поклон.

Более того, когда я сегодняшним утром искал на Монмартре приличную таверну, мне посчастливилось столкнуться с мистером Лайлом, с которым я знаком еще по Эдинбургу. Он тоже был рад встрече: осведомился о моем здоровье и после краткого обмена приветствиями пригласил меня на собрание некоего общества, где изредка бывают Вольтер, Дидро и другие мыслители, к чьему мнению прислушиваются в нужных нам кругах.

Так что к двум часам я явился по указанному адресу, где меня встретили со всем почтением. Оказалось, это парижская резиденция месье Бомарше.

Компания и впрямь подобралась разношерстная: от дешевых пустозвонов до интеллектуальной элиты парижского общества. Объединяло гостей лишь одно: любовь к разговорам. Были даже высказаны, хоть и не очень настойчиво, пара дельных замечаний. Я и не смел надеяться на столь удачное начало своего первого рейса в роли провокатора.

После легкого ужина (за которым я, как и некоторые из присутствующих, предусмотрительно набил карманы пирогами) все переместились в большую залу, где, поделившись на две части, приступили к дебатам.

Первым животрепещущим вопросом на повестке дня значилось противостояние пера и меча. Мистер Лайл и его сторонники отстаивали могущественную силу писательского мастерства; месье Бомарше с друзьями выступали их оппонентами. Беседа лилась оживленно, частенько упоминались работы Руссо и Монтеня (хотя последнего не раз попрекали за его крайне безнравственные взгляды на законный брак), однако в конечном счете победил месье Лайл. Я хотел было поддержать его противников и показать присутствующим свою правую руку, но воздержался, решив побыть скромным зрителем.

Впрочем, позднее я нашел возможность сблизиться с месье Бомарше, мимоходом, словно бы в шутку, упомянув свой аргумент. Он крайне заинтересовался и, узнав, что именно со мною произошло (точнее, то, о чем я счел нужным поведать), весьма настойчиво пригласил меня сопроводить его на ужин в дом герцогини де Шольн, тем более что ее супруг живо интересовался событиями в Колониях.

Хочешь узнать, что общего у краснокожих дикарей и твоей самой удачной операции? Запасись терпением, вскоре расскажу.

Итак, герцогская резиденция располагалась в самом центре города, и перед поместьем уже стояло немало роскошных экипажей. Представь мое восхищение, когда мне сообщили, что джентльмен, вошедший прямо перед нами, не кто иной, как министр иностранных дел месье Верженн.

Я поздравил себя с тем, как быстро мне посчастливилось завести знакомства со столь нужными людьми, – и приложил все усилия, чтобы им понравиться, для чего пришлось поведать немало басен о моих «приключениях» в Америке, позаимствовав пару историй у нашего доброго друга Майерса.

Собравшихся приятно поразило мое ораторское искусство, особенно когда я рассказал о встречах с медведем и с Накогнавето. Им пришелся по нраву и случай на рыбалке, хотя собравшихся дам несколько потрясло описание твоего индейского наряда. Правда, месье Лайл, сколь странно бы это ни звучало, жаждал еще подробнее узнать, как ты смотришься в кожаных брюках. Тем самым он выдал себя как развратника и негодяя, в чем я и сам убедился тем же вечером, увидев его в коридоре с мадемуазель Эрланд, – особой весьма распущенных нравов.

Как бы то ни было, эта история напомнила мистеру Лайлу о моей руке, и он попросил рассказать остальным, как я потерял палец.

Увидев, что присутствующие уже достаточно разогреты шампанским, голландским джином и немалым количеством рейнвейна, я постарался поведать о случившемся во всех кровавых и страшных деталях, чтобы вызвать у гостей нервную дрожь и бессонницу.

Якобы по дороге из Трентона в Албани я попал в плен к ужасным ирокезам. Подробнейшим образом описал их кошмарный облик и кровавые ритуалы (причем нисколько не преувеличивая). Рассказал о том, как в страхе ждал пыток, которым ирокезы подвергали остальных своих жертв. При описании жуткой смерти отца Александра госпожа графиня упала в обморок, остальные тоже были весьма впечатлены.

Во всех красках я рассказал о вожде Два Копья, который вряд ли обидится на меня за этот поклеп, поскольку все равно не узнает. Он якобы велел раздеть меня донага и избить хлыстом. Памятуя о нашем добром друге Дэниеле, я поднял рубашку и показал собравшимся свои шрамы (почувствовав, правда, себя продажной девкой; однако меня успокаивало то, что эти особы занимаются своим ремеслом лишь по необходимости, вот и я руководствовался теми же мотивами). Публика отозвалась на мой рассказ должным образом и была готова уверовать во что угодно.

Поэтому далее я поведал, как два индейца сняли меня со столба и бросили на большой камень, залитый кровью предыдущих жертв.

Ко мне с жуткими воплями приблизился языческий священник – шаман, – потрясая посохом, на котором болтались десятки скальпов. Я испугался, что моя шевелюра в силу своего необычного цвета тоже станет его трофеем (ведь волосы, увы, я тогда не пудрил – не из глупости, а за неимением пудры). Словно подтверждая мои страхи, шаман, лихорадочно сверкая глазами, вынул огромный нож.

Глаза моих слушателей в этот момент тоже стали круглыми, как блюдца. Дамы стенали от жалости ко мне, джентльмены сыпали проклятиями в адрес грязных дикарей, подвергавших меня столь жестоким пыткам.

Тогда я рассказал, как шаман вонзил мне нож в руку и я потерял сознание от страха и боли. А когда пришел в себя, то оказалось, что я начисто лишился безымянного пальца и из раны хлещет кровь.

Самым страшным было то, что индейский вождь сидел на стволе поваленного дерева и с аппетитом грыз мой злосчастный палец, будто куриную ножку.

На этом месте графиня снова упала в обморок, а почтенная мисс Элиот, дабы от нее не отставать, истерически разрыдалась, тем самым избавив меня от необходимости придумывать историю чудесного спасения. Сославшись на то, что воспоминания о пережитых бедах изрядно меня расстраивают, я выпил бокал вина (поскольку во рту у меня пересохло) и откланялся, получив напоследок приглашения от всех гостей.

Итак, первая вылазка была на удивление успешной. И если вдруг возраст и старые раны не позволят мне зарабатывать на жизнь мечом, плугом или печатным станком, из меня получится неплохой романист.

Марсали наверняка захочет узнать во всех подробностях, как наряжаются парижские дамы, но попрошу ее пока проявить терпение. Я мог бы сослаться на то, что не замечал никого из здешних леди, если бы недооценивал тебя; однако, зная твою подозрительность, саксоночка, не буду кривить душой. Просто рука моя не выдержит столь детальных описаний. Могу сказать лишь, что платья весьма роскошны и леди в них выглядят очаровательно.

Итак, мои краденые свечи почти догорели, глаза слипаются, а пальцы ноют, и я уже с трудом разбираю собственные каракули, не говоря уж о том, чтобы писать дальше. Надеюсь, ты сумеешь разгадать последние строки столь сумбурного послания. На этом я ложусь в свою неприбранную постель – зато в хорошем настроении, поскольку день выдался удачным.

Тебе я желаю спокойной ночи, заверяю в своих самых нежных мыслях и надеюсь, что ты не позабыла за время разлуки о твоем бумагомарателе и преданном супруге по имени Джеймс Фрэзер.

P. S. Писарь, увы, из меня никудышный: я и сам весь вымазался чернилами и, как вижу, выпачкал письмо. Утешает лишь, что бумага и без того дрянная.

P.P.S. Я был так поглощен событиями минувшего дня, что забыл сказать о главном: уже заказал билет на «Эвтерпу», судно, которое через две недели прибывает из Бреста. Если что-то изменится, напишу.

P.P.P.S. Так хочу снова оказаться рядом с тобой в постели и чувствовать, как ты льнешь ко мне во сне…»