Когда Йен чувствовал себя лучше, он гулял с Джейми. Иногда всего лишь по двору до сарая, чтобы прислониться к забору и отметить, какими тучными стали овцы Дженни. Иной раз он чувствовал себя настолько хорошо, что, к удивлению и беспокойству Джейми, мог пройти несколько миль. Было замечательно вот так вот идти рядышком по болоту, лесу и вдоль озера, почти не разговаривая, просто – рядом. Не важно, что брели они медленно, – так было всегда с тех пор, как Йен вернулся из Франции с деревянной ногой.

– Жду, когда у меня снова будет нога, – однажды обронил Йен, когда они сидели у большой скалы, возле которой Фергус лишился руки. У подножия горы протекал ручей, и они смотрели, как резвится, выпрыгивая из воды, форель.

– Да, это будет замечательно, – сказал Джейми, слабо улыбаясь и посмеиваясь над своими воспоминаниями – после битвы у Каллодена он очнулся и подумал, что у него нет ноги. Он расстроился тогда и пытался утешиться мыслью, что получит ее, когда из чистилища попадет в рай. Разумеется, он тоже был уверен, что умрет, но по сравнению с утратой ноги это казалось вовсе не так уж и плохо.

– Вряд ли тебе придется долго ждать, – заметил он.

Йен, прищурившись, посмотрел на него.

– Чего ждать?

– Новой ноги. – Джейми вдруг понял, что Йен не знает, о чем он думает, и поспешил объяснить: – Просто я полагаю, ты не проведешь много времени в чистилище – если вообще туда попадешь, – так что твоя нога скоро вернется к тебе.

Йен усмехнулся.

– С чего ты взял, что я не проведу в чистилище лет этак с тысячу? Вдруг я закоренелый грешник?

– И такое может быть. Но если ты грешник, то, должно быть, у тебя всего лишь было чертовски много грешных помыслов, потому что, если бы ты грешил делом, я бы знал.

– Да ну? – весело усмехнулся Йен. – Мы не виделись несколько лет. Я мог натворить что угодно, и ты бы никогда об этом не узнал!

– Еще как узнал бы! Мне бы сказала Дженни. Ты же не думаешь, что она оставалась бы в неведении, если б ты завел любовницу и заимел от нее шестерых детей? Или вдруг подался на большую дорогу и принялся грабить людей, надев черную шелковую маску?

– Наверное, пронюхала бы, – согласился Йен. – Вот только, старина, здесь на сотню миль вокруг нет ни одной большой дороги. И я бы замерз насмерть раньше, чем нашел того, кого стоит ограбить. – Он умолк, прищурив глаза от дующего в лицо ветра, и задумался о преступлениях, которые мог бы совершить.

– Я мог бы воровать скот. Хотя сейчас скотины так мало, что вся округа тотчас же узнает, если хоть одно животное пропадет. И вряд ли мне бы удалось спрятать ворованный скот среди овечек Дженни, его бы там сразу же заметили.

Он снова задумался, уперев подбородок в ладонь, и покачал головой.

– Джейми, печальная правда в том, что последние двадцать лет у нас здесь просто нечего красть. Нет, воровство не годится. Как и супружеская измена, потому что Дженни прибила бы меня на месте. Что еще? Возжелать чужого здесь не получится… Остается лишь ложь и убийство, и, хотя я встречал странных людей, которых хотел бы убить, все они остались живы. – Он с сожалением покачал головой, и Джейми рассмеялся.

– Правда? Ты говорил, что убил кого-то во Франции?

– Ну да, на войне, но то был вопрос выживания… или коммерции, – признался он. – Я убивал не по злобе, а за плату.

– Значит, я прав и ты пролетишь сквозь чистилище, словно облачко, потому что я никогда не слышал от тебя ни словечка лжи.

Йен ласково улыбнулся.

– Ну да, я, может, иногда и лгал, но только не тебе, Джейми.

Он посмотрел на изношенную деревянную ногу и почесал колено над ней.

– Интересно, ощущения будут другими?

– Наверняка.

– Видишь ли, – Йен качнул здоровой ногой, – я до сих пор чувствую отрезанную ногу. С того мига, как ее отняли. Правда, не всегда. Странно это. Ты ощущаешь свой палец? – с любопытством спросил он, кивнув подбородком на правую руку Джейми.

– Ну… да. Не постоянно, только время от времени. А хуже всего то, что его нет, но он все равно чертовски сильно болит. Так нечестно.

Вот об этом говорить не стоило – Йен умирает, а он тут жалуется на утрату пальца. Однако Йен лишь насмешливо присвистнул, выпрямился и покачал головой.

– Будь жизнь справедливой, все было бы иначе.

Они немного помолчали, наблюдая, как на той стороне горы ветер качает верхушки сосен. Джейми вынул из споррана маленький сверток, обернутый белым. Он немного испачкался, но все же уцелел, а упаковка не порвалась.

Йен посмотрел на сверток и спросил:

– Что это?

– Мой палец. Я тут подумал… ты не против, если его похоронят с тобой?

Йен уставился на Джейми, и плечи его затряслись от смеха.

– Ради бога, не смейся! – встревоженно воскликнул Джейми. – Я не собирался смешить тебя. О боже, Дженни убьет меня, если ты выкашляешь свои легкие и умрешь здесь!

Йен и правда кашлял, и приступы кашля перемежались хриплым смехом. В его глазах стояли слезы, он прижал оба кулака к груди, пытаясь вдохнуть. Но вот приступ закончился, и он медленно выпрямился и вздохнул шумно, словно вместо легких у него были кузнечные мехи. Фыркнул и вдруг выплюнул на камень пугающе алый комок слизи.

– Я лучше умру от смеха здесь, рядом с тобой, чем в кровати в окружении шестерых молящихся священников, – сказал Йен. – Хотя вряд ли мне так повезет. – Он протянул руку. – Ладно, давай его сюда.

Джейми вложил обернутый белым сверток в его ладонь, и Йен сунул палец в свой спорран.

– Я сохраню его, пока ты не попадешь на небеса.

* * *

Джейми спустился по заросшему деревьями склону и направился к болоту, лежащему под пещерой. Дул холодный ветер, пробиравший до костей, становилось то светлее, то темнее – словно птицы хлопали крыльями в небе, – над головой бежали облака, длинные и быстрые. Утром Джейми приметил среди вереска оленью тропу, но она оборвалась на каменной осыпи горного склона, и теперь он направлялся домой. Он уже подошел к холму, на котором стояла башня: с этой стороны холм зарос буковыми и сосновыми деревцами. Сегодня он не видел ни оленя, ни даже кролика, но это его не волновало.

Дома много голодных ртов, олень оказался бы очень кстати, но Джейми радовался уже тому, что вырвался из дома, даже если вернется ни с чем.

Он не мог смотреть на Йена – хотелось пристально глядеть на его лицо, чтобы запомнить последние моменты, связанные с зятем, а потом извлекать из памяти эти яркие, живые образы, чтобы снова и снова переживать их. Однако вместе с тем ему не хотелось помнить Йена таким, каким он стал. Уж лучше хранить в памяти то, что там уже есть: отблески огня на щеке Йена, его смех, когда он победил Джейми на соревнованиях по борьбе, – сила его тонких, жилистых рук тогда удивила их обоих. Длинные, шишковатые ладони Йена на ноже, когда он потрошит добычу: резкое движение – и его пальцы заливает горячей кровью с запахом металла. Ветер с озера ерошит его каштановые волосы. Его узкая спина, согнутая и напряженная, как лук, когда он подхватывает одного из своих детишек или внуков и подбрасывает их, заливающихся смехом.

Хорошо, что они приехали. И еще лучше, что они вовремя привезли Йена-младшего – он поговорил с отцом, как мужчина с мужчиной, облегчил ему последние дни, и теперь спокойней воспримет его смерть. Однако жить в одном доме с постепенно умирающем братом плохо для нервов – здесь столько женщин, что свары неизбежны. Особенно если это женщины рода Фрэзеров. Жить с ними бок о бок – все равно что идти с зажженной свечой по пороховой фабрике. Они пытались ладить друг с другом, держать себя в руках, как-то приспосабливаться – но становилось лишь хуже, пороховая бочка могла рвануть от любой случайной искры. Не он один ходил на охоту под предлогом, что им же нужно мясо.

Он сочувствовал Клэр: после мучительной просьбы Дженни она пряталась в их комнате или в кабинете Йена – зять разрешил приходить туда, когда ей захочется писать книгу, которую посоветовал написать Энди Белл, – и это еще больше злило Дженни. Клэр умела сосредотачиваться на работе, забывая обо всем, но ей все же приходилось выходить из комнаты, чтобы поесть, и на нее сразу же наваливалось осознание того, что Йен умирает. Он таял, словно льдинка, медленно и неизбежно, и нервы домочадцев были натянуты, словно струны.

Нервы Йена тоже.

Два дня назад Джейми с Йеном медленно прогуливались по берегу озера, и вдруг Йен остановился и скрючился. Джейми тут же подхватил его под руку, не дав упасть, медленно помог опуститься на землю, подтащил под спину булыжник – опереться, закутал исхудавшие плечи шалью. Он готов был сделать что угодно, лишь бы помочь Йену.

– Что случилось, a charaid? – взволнованно спросил он, садясь рядом с зятем, рядом со своим другом.

Йен кашлял, почти беззвучно, но его тело сотрясалось. Наконец приступ миновал и он смог вздохнуть. На щеках его горел чахоточный румянец – жуткая имитация здорового.

– Больно, Джейми, – сказал он, закрыв глаза, будто не хотел видеть его, когда говорил это.

– Я отнесу тебя домой. Дадим тебе опий…

Йен махнул рукой, отметая его лихорадочные обещания. Он несколько раз неглубоко вздохнул, потом покачал головой.

– У меня словно нож в груди, – наконец сказал он. – Но я не об этом. Меня беспокоит не то, что я умру, – нет, Господь свидетель, – а слишком медленное приближение смерти. – Он открыл глаза и встретился взглядом с Джейми. Засмеялся тихо, как и кашлял, и от беззвучного смеха его тело точно так же содрогалось.

«Мне больно умирать так долго, Дугал. Я хочу, чтобы все побыстрее окончилось», – эти слова вспомнилось Джейми так ясно, будто их произнесли только что, а не тридцать лет назад, в темной церкви, разрушенной пушечным выстрелом. «Ты мой вождь, – сказал медленно умиравший Руперт. – Это твой долг». И Дугал Маккензи выполнил то, к чему призывали его любовь и долг.

Джейми держал Йена за руку, держал крепко, будто пытаясь перелить здоровье из своей мозолистой ладони под тонкую, серую кожу Йена. Большим пальцем он надавил на запястье – Клэр всегда так делает, когда проверяет состояние больного.

Кожа подалась, прижалась к костям запястья. Джейми вдруг вспомнилась брачная клятва на крови: укол ножа – и холодное запястье Клэр прильнуло к его руке, их кровь смешалась. Запястье Йена тоже было холодным, но не от страха.

Он взглянул на свое запястье, но не увидел шрамов ни от клятв, ни от кандалов – эти раны уже давно зажили.

– Помнишь, как мы обменялись кровью? – Глаза Йена были закрыты, но он улыбался. Рука Джейми сжалась на костлявом запястье – он поразился и вместе с тем почти не удивился тому, что Йен проник в его разум и уловил его мысли.

– Конечно.

Йен слабо, болезненно улыбнулся в ответ.

Им было по восемь лет. Мать Джейми и ее младенец позавчера умерли. Дом наводнили скорбящие родственники и друзья, отец же был словно оглушен горем. Йен и Джейми выскользнули на улицу, взобрались на холм позади поместья и, стараясь не смотреть на недавно вырытую могилу у башни, пошли в лес – им казалось, среди деревьев будет безопасней.

Какое-то время они брели наугад и наконец остановились на вершине высокого холма, у развалин давным-давно обрушившейся крепости. Молча сели на камни и закутались в пледы – ветер здесь дул сильней.

– Я думал, у меня будет брат, – внезапно сказал Джейми. – Но его нет. Мы с Дженни по-прежнему вдвоем. – Годы спустя он забыл боль от потери долгожданного брата, который мог любить его, как сам Джейми любил своего старшего брата Уилли, умершего от оспы. Но тогда он лелеял свою боль, прикрываясь этим хлипким щитом от чудовищного знания, что его мать умерла.

Йен немного подумал и достал из споррана маленький нож, который отец подарил ему на последний день рождения.

– Я буду твоим братом, – сказал он твердо и надрезал большой палец, тихо зашипев сквозь зубы.

Он передал нож Джейми, который тоже порезал палец, удивляясь, как же это больно. Они соприкоснулись окровавленными пальцами и поклялись всегда быть братьями. И сдержали клятву.

Джейми глубоко вздохнул, смиряясь с близостью смерти Йена, с ее мрачной неизбежностью.

– Йен, можно я…

Заслышав хрипотцу в его голосе, Йен открыл глаза и остро взглянул на друга. Джейми откашлялся и отвел взгляд, потом снова посмотрел на Йена, смутно чувствуя, что не смотреть на него прямо – трусость.

– Хочешь, я помогу тебе умереть? – очень тихо спросил он.

Пока он говорил, разум его хладнокровно обдумывал способ. Только не мечом. Да, смерть от него будет быстрой и легкой – достойной, но сестру и детей опечалит: нельзя, чтобы Йена запомнили окровавленным.

Йен держался за его руку по-прежнему – не крепче и не слабей, но Джейми вдруг ощутил под ладонью слабое, равномерное биение его пульса.

Он не отвел взгляд, хотя глаза заволокло слезами, лишь опустил голову, пытаясь скрыть их.

Клэр… Она должна знать, как убить бескровно, но он не может просить ее об этом. Она поклялась сохранять жизни, а не отбирать их.

– Нет, не сейчас, – сказал Йен. Он улыбался, его глаза мягко сияли. – Хотя мне приятно знать, что ты сделаешь это, если понадобится, mo brathair[58].

Джейми уловил какое-то движение и вынырнул из воспоминаний.

Олень. Зверь не видел человека, хотя сам был на виду – ветер дул в сторону Джейми. Олень бродил среди сухого вереска, выискивая островки травы и болотных растений. Джейми ждал, прислушиваясь. Из-за кустов дрока виднелись лишь голова и плечи оленя, хотя по ширине шеи можно было предположить, что это самец.

Джейми ждал, и охотничьи навыки понемногу всплывали в памяти. Охотиться на оленя на болоте совсем не то же самое, что охотиться на оленя в лесах Северной Каролины. Если вкратце – это медленней. Поглощенный поиском пищи олень немного выдвинулся из-за куста, и Джейми принялся потихоньку поднимать винтовку. Оружейник из Эдинбурга выпрямил ее дуло, но Джейми еще не стрелял из нее и теперь надеялся, что прицел будет верен.

Он не использовал винтовку с тех пор, как ударил ею гессенца на редуте. С необычайной яркостью ему вдруг вспомнилось, как Клэр бросила в фарфоровое блюдце злосчастную пулю, убившую Саймона, звон эхом отозвался в его ушах.

Шаг, другой, – олень нашел что-то вкусное и теперь сосредоточенно жевал. Дуло винтовки будто само медленно нацелилось на него. Здоровенный самец, и всего лишь в сотне ярдов. Джейми чувствовал, как бьется сердце и в такт ему пульсируют кончики пальцев, держащих винтовку. Приклад уперся в плечо.

Он уже нажимал на курок, когда из леса за его спиной раздались крики. Винтовка выстрелила, пуля пролетела мимо оленя, и тот, ломая вереск, исчез в чаще. Крики оборвались.

Джейми повернулся и быстро зашагал к лесу, туда, откуда они донеслись. Сердце его тяжело билось. Кто кричал?

Он без труда нашел ее. Дженни. Она замерла на маленькой поляне, куда раньше приходила играть в рыцарей и солдат с Йеном и Джейми.

Она была хорошим солдатом.

Может, она услышала его выстрел и ждала его. Может, просто не могла пошевелиться. Она стояла прямо и пустыми глазами смотрела на него, укрытая шалью, словно ржавой броней.

– Что с тобой, малышка? – спросил он, прислонив винтовку к большой сосне, под которой Дженни читала им книги долгими летними ночами, когда солнце почти не заходит.

– Все хорошо, – бесстрастно сказала она.

– Хорошо, значит, – вздохнул он и, подойдя ближе, взял ее за руки. Она не подала их, но и не противилась. – Я слышал, как ты кричала.

– Я не хотела, чтобы меня кто-нибудь услышал.

– Разумеется, не хотела.

Он замялся, желая спросить, все ли с ней в порядке, и понимая, что это прозвучит глупо. Он прекрасно понимал, в чем дело и зачем ей нужно было кричать в лесу, где никто не услышит и не станет задавать глупые вопросы.

– Если хочешь, я уйду, – предложил он.

Она поморщилась и попыталась отнять руки, но он не пустил.

– Нет. Какая разница? Уже ничего не изменишь. – В ее голосе проскользнула истерическая нотка.

– Мы хотя бы парнишку вовремя привезли домой, – сказал он, не зная, что еще добавить.

– Ну да, – ответила она, пытаясь взять себя в руки, но ее самообладание трещало по швам, словно старый шелк. – А еще ты привез свою жену.

– Ты винишь меня в том, что я привез жену? – потрясенно переспросил он. – Боже мой, но почему? Ты не рада ей? Или… – Он прикусил язык, так и не спросив: неужели ее возмущает то, что у него есть жена, когда у нее самой скоро не будет мужа?

Но Дженни имела в виду другое.

– О да, она вернулась. Но для чего? – крикнула она. – Что хорошего в этой безжалостной ведьме, которая даже пальцем не хочет шевельнуть, чтобы спасти Йена?

Он так поразился, что смог лишь удивленно повторить:

– Безжалостная? Клэр?

– Я просила ее, и она мне отказала.

Глаза Дженни были сухими, Джейми увидел в них лишь горе и напряженное ожидание.

– Неужели ты не можешь заставить ее помочь мне, Джейми?

Его неукротимая, порывистая сестра походила на готовую ударить молнию. Лучше пусть она ударит в него, ему вреда не будет.

– Mo pìuthar[59], она исцелила бы его, если б могла, – не выпуская ее, как можно ласковей сказал он. – Она рассказала мне о твоей просьбе – и плакала при этом. Она любит Йена не меньше, чем…

– Не смей говорить, что она любит моего мужа не меньше, чем я! – крикнула Дженни, выдернув руки с такой силой, что Джейми понял – она хочет ударить его. И ударила, отвесив оплеуху, от которой у него из глаз брызнули слезы.

– Я не то хотел сказать, – сохраняя самообладание, возразил он и осторожно тронул щеку, по которой прошлась рука сестры. – Я собирался сказать, что она любит его не меньше, чем… – Он хотел сказать «меня», но не успел. Она пнула его в голень, нога подкосилась, а Дженни понеслась вниз по холму, словно ведьма на метле, юбки и шаль вились за ней грозовой тучей.