Погода портилась, к дождю добавился снег, и Хью убеждал нас остаться по крайней мере на несколько дней, пока небо не прояснится.

– Оно может проясниться лишь на Михайлов день[51], – улыбаясь, сказал ему Джейми. – Нет, кузен, мы поедем сейчас.

И мы поехали, надев всю имевшуюся у нас одежду. До Лаллиброха было больше двух дней пути, и нам пришлось заночевать в брошенном фермерском доме, поставив лошадей в находившийся рядом коровник. В доме не было ни мебели, ни торфа, чтобы развести огонь, а половина крыши провалилась, но каменные стены хоть немного защищали от ветра.

– Мне не хватает моего пса, – проворчал Йен, съежившись под плащом и натягивая на мерзнущую голову одеяло.

– Он сел бы на твою голову? – спросил Джейми и крепче обнял меня – ревущий снаружи ветер грозил сорвать остатки крыши. – Прежде чем бриться, нужно было подумать о том, что сейчас январь.

– Тебе хорошо, тебя тетя Клэр греет, – сердито пробормотал Йен из своего укрытия.

– Ну, в ближайшие дни мы и тебе можем жену сыскать. Ролло будет спать с вами обоими или как?

Йен что-то промычал в ответ и, дрожа, натянул одеяло на лицо.

Я тоже дрожала, невзирая на тепло тела Джейми, оба наших плаща, три шерстяные юбки и две пары чулок. Бывала я в местах, где холодно, но холод шотландского высокогорья пробирает до костей. Однако, как бы сильно ни влекло меня в тепло и уют Лаллиброха, волновалась я не меньше Йена – чем ближе становился дом, тем больше Йен напоминал кошку на горячих кирпичах. Вот и сейчас он ерзал в своем темном закутке и что-то бормотал себе под нос, кутаясь в одеяла.

Когда мы высадились в Эдинбурге, я подумывала о том, чтобы послать в Лаллиброх весть о нашем приезде. Но когда я это предложила, Джейми засмеялся.

– Думаешь, у нас есть хоть малейший шанс проехать хотя бы десять миль незамеченными? Не беспокойся, саксоночка, как только мы ступим на земли нагорья, и десяти минут не пройдет, как все от озера Ломонд до Инвернесса будут знать, что Джейми Фрэзер едет домой со своей англичанкой-ведьмой и краснокожим индейцем впридачу.

– Англичанка-ведьма? – переспросила я, не зная, то ли смеяться, то ли обижаться. – Так они меня называли, когда мы были в Лаллиброхе?

– Нередко даже в лицо, саксоночка, – сухо сказал Джейми. – Но ты недостаточно знала гэльский, чтобы это понять. Они называли тебя так не для того, чтобы оскорбить, a nighean, – уже мягче добавил он. – Как и сейчас. Просто горцы называют вещи своими именами.

Я озадаченно хмыкнула.

– Но уж теперь-то они будут правы, ведь так? – усмехнулся Джейми.

– Ты намекаешь, что я похожа на ведьму?

– Ну, прямо сейчас не особо, – ответил он и прищурил один глаз, критически разглядывая меня. – Гораздо страшней ты выглядишь по утрам, как только проснешься.

У меня не было зеркала, и в Эдинбурге я его тоже не купила. Но волосы я расчесывала регулярно, дождь там или не дождь, и перестала делать это, лишь когда мы въехали на земли Лаллиброха. Какая разница, буду я выглядеть как английская королева или как пушистый одуванчик? Возвращение Йена домой – вот что важно.

А с другой стороны, неизвестно еще, как меня встретят. Между мной и Дженни Фрэзер осталась, скажем так, некоторая недоговоренность.

Когда-то мы были подругами. Надеюсь, мы снова станем ими. Пусть даже это именно она устроила женитьбу Джейми на Лири Маккензи. Разумеется, из лучших побуждений: она заботилась о нем, одиноком и неприкаянном, только что вернувшемся из английской тюрьмы. К тому же, откровенно говоря, она полагала, что я умерла.

Интересно, какие мысли посетили ее, когда я снова появилась? Что я покинула Джейми перед битвой у Каллодена, а потом передумала? Мне некогда было объясняться и восстанавливать дружеские отношения, да плюс ко всему был еще тот неловкий момент, когда Лири и ее дочери, которых вызвала Дженни, появились в Лаллиброхе и застали нас с Джейми врасплох.

При воспоминании об этом меня начал разбирать смех, хотя тогда, давно, я не смеялась. Что ж, быть может, теперь у нас будет время поговорить, когда Йен-старший и Дженни придут в себя после возвращения младшего сына.

Лошади мерно и глубоко дышали в коровнике, Йен храпел рядом с нами, а я по ерзанью рядом поняла, что не мне одной не дают уснуть мысли о предстоящей встрече.

– Тоже не спится? – шепнула я Джейми.

Он придвинулся ближе и тихо ответил:

– Да. Вспоминаю, как в последний раз пришел домой. Я так боялся, и почти не надеялся ни на что. Может, Йен так же себя чувствует сейчас.

– А ты как себя чувствуешь? – спросила я, обхватив обнимающую меня руку.

Я ощутила твердые кости запястья и ладони и нежно коснулась его изувеченной кисти. Он глубоко вздохнул.

– Не знаю. Но все будет хорошо, ведь ты на этот раз со мной.

* * *

Ночью ветер стих, и рассвет занялся чистый и яркий. По-прежнему было холодно, словно в заднице у полярного медведя, но дождь прекратился. Я сочла это хорошим предзнаменованием.

Мы молча преодолели последний переход через горы, ведущий в Лаллиброх, и увидели внизу дом. Я ощутила боль в груди и только тогда осознала, что невольно задержала дыхание.

– Он совсем не изменился, правда? – спросила я, выдохнув белое облачко пара.

– На голубятне новая крыша. И мамин загон для овец стал больше, – сказал Йен.

Он старался говорить равнодушно, но в голосе его проскальзывало нетерпение. Он тронул поводья, и его лошадь пошла впереди наших. Ветер ерошил перья в его прическе.

Солнце едва перевалило за полдень, и вокруг стояла тишина. Утренние дела были сделаны, а вечерние – дойка и приготовление ужина – еще не начались. Я никого не увидела снаружи, кроме двух здоровенных косматых коров, жующих сено на пастбище, но из труб шел дым, а огромный белый дом выглядел, как всегда, гостеприимно.

Вернутся ли сюда когда-нибудь Бри и Роджер? Бри упоминала Лаллиброх при обсуждении дальнейших планов на будущее, когда стало ясно, что они все-таки уйдут.

– Он выставлен на продажу, – сказала она, глядя на футболку из двадцатого века, которую чинила. – По крайней мере, был выставлен, когда Роджер приезжал туда несколько лет… назад. – Она посмотрела на меня и криво улыбнулась – было трудно говорить о времени привычными словами. – Хотела бы я, чтобы дети там жили. Но поглядим еще, как все… получится.

Она посмотрела на спящую в колыбели Мэнди, кожа вокруг губ спящей девочки была синеватой.

– Все получится. Все будет просто замечательно, – твердо сказала я.

«Боже, – взмолилась я сейчас, – пусть они будут в безопасности!»

Йен уже спешился и с нетерпением дожидался нас. Мы слезли с лошадей, и он тут же направился к двери. Однако наш приезд не прошел незамеченным, и дверь распахнулась прежде, чем он коснулся ее.

В дверном проеме стояла Дженни. Моргнув, она медленно подняла голову – ее взгляд прошелся по всей длине одетого в оленью кожу тела Йена, по жилистым мускулам и маленьким шрамам и остановился на увенчанной гребнем и перьями голове. Татуированное лицо Йена ничего не выражало, лишь глаза горели надеждой и страхом, скрыть которые не смог бы даже могавк.

Губы Дженни дрогнули – раз, другой, ее лицо сморщилось, и она принялась всхлипывать, а потом вдруг разразилась смехом. Она смеялась взахлеб и снова всхлипывала и никак не могла остановиться, так что ей даже пришлось отступить в дом и сесть на скамью в коридоре. Она смеялась, согнувшись вдвое и схватившись руками за живот, пока смех не перешел в слабые, хриплые вздохи.

– Йен, о господи, Йен, мой мальчик, – сказала она наконец, качая головой.

Йен выглядел ошеломленным. Он посмотрел на Джейми – тот пожал плечами, – а потом опять на мать.

Отдышавшись, Дженни поднялась, подошла к нему и обняла, уткнувшись залитым слезами лицом в его бок. Йен медленно, осторожно обнял ее и прижал к себе, словно нечто хрупкое и невероятно ценное.

– Йен, – повторила она, и ее напряженные плечи внезапно расслабились. – Ох, Йен, боже мой, как же вовремя ты пришел!

* * *

Она показалась мне меньше, чем я помнила, и тоньше. В темных волосах прибавилось седины, но синие глаза с кошачьим разрезом остались прежними, как и привычное повелительное выражение в них, присущее также и ее брату.

– Оставьте лошадей, – резко сказала она, вытерев глаза уголком фартука. – О них позаботится один из мальчишек. Вы наверняка замерзли и проголодались, раздевайтесь и проходите в гостиную.

Она мельком глянула на меня, с любопытством и еще каким-то непонятным выражением, но в глаза мне не посмотрела и повела нас в гостиную, ограничившись словом «идемте».

В доме пахло знакомо, пусть и несколько странно – торфяным дымком и едой: из кухни просочился аромат только что выпеченного хлеба. В коридоре стоял почти такой же холод, как и снаружи; двери комнат были закрыты, чтобы не выпускать тепло от топящихся в них каминов. Дженни открыла дверь в гостиную, и на нас пахнуло теплом. Она посторонилась, пропуская первым Йена.

– Йен! Йен, они приехали. Твой сын вернулся домой, – сказала она тоном, какого я у нее раньше не слышала.

Йен-старший сидел в большом кресле у огня, ноги его покрывал теплый плед. Он тут же встал и немного неуклюже – из-за деревянного протеза, который заменил ему утраченную в бою ногу – пошел к нам.

– Йен, боже мой, Йен… – сдавленно сказал Джейми.

– Да ладно тебе, это все еще я, – напряженно ответил Йен.

«Фтизис» – так это называется. По крайней мере, так эту болезнь называют доктора. С греческого переводится как «увядание». Далекие от медицины люди говорят прямо – «чахотка», и понятно почему. Человек чахнет, болезнь словно съедает его заживо. Изнурительная болезнь, которая губит. Съедает плоть и укорачивает жизнь, болезнь-транжира и людоед.

Я не раз видела больных чахоткой в Лондоне тридцатых-сороковых годов двадцатого века, и гораздо больше – здесь, в прошлом. Но я ни разу не видела, как она обтачивает живую плоть с костей тех, кого я люблю, и мое сердце облилось кровью.

Йен всегда был худым, даже во времена достатка. Жилистым и сухопарым – кожа да кости, как и у Йена-младшего. Теперь же…

– Если я кашляну, я не сломаюсь, – заверил Йен Джейми и, шагнув вперед, положил руку ему на шею.

Джейми осторожно накрыл его руку своей; пожатие усилилось, когда он понял, что Йен крепче, чем выглядит. Джейми закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. Его хватка окрепла, он словно невольно пытался удержать Йена от падения в бездну, что разверзлась у его ног.

«Можно было бы перечесть все кости мои»[52], – вспомнилась вдруг строка из Библии. И правда, можно – ребра проступали сквозь ткань рубахи, я видела даже, где они крепятся к позвоночнику.

– Давно он болеет? – спросила я Дженни, глаза которой блестели от слез. Она моргнула и сглотнула.

– Несколько лет, – уверенным голосом ответила она. – Он вернулся из эдинбургской тюрьмы Толбут с кашлем, и тот так и не прошел. Но в прошлом году Йену стало хуже.

Я кивнула. Значит, хроническая форма. Острая – ее еще называют скоротечной чахоткой – убила бы его за несколько месяцев.

– Сколько ему осталось? – спросила она так тихо, что я едва расслышала.

– Не знаю, но… недолго, – так же тихо ответила я.

Дженни кивнула – она уже давно знала.

– Хорошо, что вы приехали, – сказала она ровным тоном, констатируя факт.

Йен-младший не сводил глаз с отца. Он выглядел потрясенным, но держал себя в руках.

– Пап, – сказал он хрипло – словно каркнул. Прокашлявшись, он шагнул вперед и повторил: – Папа.

Йен-старший посмотрел на сына, и лицо его осветилось радостью, которая стерла следы болезни и страданий.

– Ох, Йен! Мой мальчик! – сказал он, беря его за руки.

* * *

Мы были на нагорье, в гостях у Дженни с Йеном, а значит, здесь высказывалось напрямую все то, о чем в ином месте умалчивали из смущения или такта.

– Я могу умереть завтра или в течение года, – откровенно сказал Йен, когда мы пили чай и ели бутерброды с джемом, подкрепляясь в ожидании ужина. – Думаю, месяца через три. От пяти до двух, если кто захочет побиться об заклад. Хотя не представляю, как смогу забрать выигрыш. – Он усмехнулся, и на миг из-под маски смерти выглянул прежний Йен.

Взрослые издали что-то вроде смешка – в гостиную набилось довольно много народу: узнав, для кого предназначаются хлеб и джем, жители дома выбрались из своих комнат и укромных мест, чтобы поздороваться с блудным сыном. Их бурные приветствия чуть не сбили с ног Йена-младшего, что вкупе со зрелищем, которое представлял собой его отец, изумило его до немоты, и бесчисленные расспросы он встречал вымученной улыбкой.

Спасла его Дженни – взяла за руку и подтолкнула к Йену-старшему, а сама принялась решительным словом и гневным взглядом пресекать зарождающийся бунт и наводить порядок.

Джейми-младший – старший сын Йена и Дженни, названный в честь Джейми, – теперь жил в Лаллиброхе с женой и детьми. Как и его сестра Мэгги, у которой было двое детей, а муж служил в солдатах. Джейми-младший сейчас отсутствовал, но обе женщины сидели рядом со мной. Дети столпились вокруг Йена-младшего, глазея на него и задавая так много вопросов, что все сливалось в сплошной гвалт. Дети толкались и пихались, споря, чья очередь спрашивать и на чей вопрос нужно ответить первым.

На слова Йена-старшего дети не обратили внимания. Они уже знали, что дед умирает, и это их ничуть не занимало, особенно по сравнению с восхитительным новым дядей. Маленькая девчушка с короткими косичками взобралась Йену на колени и принялась водить пальчиком по татуировкам на его лице, то и дело невольно попадая в рот, когда он улыбался и отвечал пытливым племянницам и племянникам.

– Тебе надо было написать нам, – с легким упреком в голосе сказал Джейми сестре.

– Я писала, – напряженно возразила она. – Год назад, когда он начал худеть и мы поняли, что это не обычный кашель. Я просила, чтобы Йен-младший приехал, если возможно.

– А! Мы, должно быть, уехали из Риджа прежде, чем письмо пришло, – расстроенно сказал Джейми. – А ты получила мое – я писал тебе в апреле, что мы приедем? Я отправил письмо из Нью-Берна.

– Если и так, я его не получила. Неудивительно, из-за блокады мы получаем из Америки едва ли половину того, к чему привыкли. Но если вы уехали из Риджа в прошлом марте, то долго же вы путешествовали.

– Немного дольше, чем я рассчитывал, – иронично согласился Джейми. – По пути кое-что случилось.

– Вижу. – Не колеблясь, она взяла его правую руку и с интересом принялась разглядывать шрам и близко сошедшиеся пальцы. Она посмотрела на меня, подняв бровь, и я кивнула.

– Он… он был ранен у Саратоги. Пришлось отрезать палец, – сказала я, ощущая странную потребность оправдаться.

– Отлично сработано. Сильно болит, Джейми? – спросила она, осторожно сгибая его пальцы.

– Только в холодную погоду, а так не беспокоит вообще.

– Виски! – выпрямившись, вдруг воскликнула Дженни. – Вы ведь промерзли насквозь, а я даже не подумала… Робби! Беги и достань особую бутылку с полки над котелками.

Долговязый мальчишка, который мялся с краю окружавшей Йена толпы, неохотно посмотрел на Дженни, но, уловив в ее глазах предостережение, тут же побежал выполнять приказ.

В комнате было жарко, почти как в тропиках: горел огонь в камине, люди говорили, смеялись и нагревали воздух теплом своих тел. Но каждый раз, когда я смотрела на Йена-старшего, сердце мое леденело.

Он сидел в кресле и улыбался, но усилие, которого ему это стоило, костлявые плечи и ввалившиеся глаза выдавали полное истощение.

Я поймала задумчивый, сомневающийся взгляд Дженни, но она тут же отвела глаза в сторону. Нужно поговорить с ней.

* * *

Они впервые спали в тепле, лежали, обессиленные, прижавшись друг к другу, и вокруг был Лаллиброх. Проснувшись, Джейми услышал ветер, который поднялся ночью и теперь жалобно выл под стрехами крыши.

В темноте Джейми сел на кровати, обнял руками колени и прислушался. Будет буря – он чуял снег в песне ветра.

Рядом спала, свернувшись, Клэр. Темное пятно ее волос выделялось на белизне подушки. Он прислушался к ее дыханию, благодаря за него Бога и вместе с тем ощущая вину за то, что Клэр дышала легко и тихо. Он весь вечер слушал кашель Йена, его затрудненное дыхание отпечаталось в памяти и стояло в ушах, когда он пошел спать. Вчера он отложил в сторону мысли о болезни Йена, но по пробуждении они снова вернулись к нему, тяжелые, словно камень на его сердце.

Клэр шевельнулась, почти перевернувшись на спину, и на него нахлынуло желание. Он колебался, не желая будить ее, болея душой за Йена и ощущая вину за то, что Йен утратил, а он по-прежнему имеет.

– Наверное, я чувствую себя так же, как ты, когда прошла через камни, – шепнул он тихонько, чтобы не будить Клэр. – Мир вроде бы на месте, но он не тот, что раньше.

Он был уверен, что она не проснется, но ее рука поднялась из простыней и зашарила в воздухе. Джейми взял ее, и Клэр вздохнула во сне, протяжно и тяжело, и потянула его к себе. Обняла и прижала к своей теплой, мягкой груди.

– Ты – мой мир, – шепнула она. Ее дыхание участилось, и ему стало легко и спокойно.