20 октября 1980 года, Лаллиброх

Брианна прижала письмо к лицу и глубоко вздохнула. Бумага слабо пахла дымом. Брианна была уверена, что это лишь плод ее воображения, – все-таки времени прошло много. Наверняка ей просто кажется – она знала, чем пахнет в тавернах: дымом очага, жарящимся мясом, табаком и сладковатым ароматом пива.

Нюхать письма на глазах у Роджера она считала глупым и потому делала так, только когда перечитывала их в одиночестве. Это письмо они открыли прошлым вечером и несколько раз вместе прочитали и обсудили, но сейчас она снова достала его, чтобы подержать в руках и хоть немного побыть наедине с родителями.

Быть может, оно и в самом деле пахнет дымом – она не раз замечала, что запахи запоминаются не так, как зрительные впечатления. Запах узнаешь, лишь когда снова унюхаешь, и нередко он вызывает в памяти множество иных воспоминаний. И вот осенним днем она сидит здесь, чувствуя аромат спелых яблок, вереска, пыли от старинных деревянных панелей и мокрого камня – Энни Макдональд только что вымыла коридор, – но перед глазами стоит таверна восемнадцатого века, и пахнет дымом.

«1 ноября 1777 года, Нью-Йорк.

Дорогая Бри и все-все-все,

ты помнишь, как в старшей школе ваш класс экономики был на экскурсии на Уолл-стрит? Я сейчас сижу в таверне в конце Уолл-стрит, и на ней нет ни быка, ни медведя, не говоря уж об аппарате для передачи текущих котировок акций. Стены тоже нет. Лишь бродят козы да несколько мужчин курят и разговаривают под большим облетевшим платаном. Трудно сказать, кто они: недовольные лоялисты? повстанцы, прилюдно обсуждающие заговор (что гораздо безопаснее, чем тайные собрания, хотя я надеюсь, что тебе никогда не пригодится эта специфическая информация)? обычные купцы или торговцы? Они о чем-то договариваются: пожимают руки, что-то пишут на бумаге и передают ее друг другу. Удивительно, как процветает бизнес в военное время; наверное, потому, что нормальные правила – какими бы они ни были – временно не действуют.

Кстати, это верно и для большинства отношений между людьми. Отсюда и военные романы, и сколоченные на войне большие состояния. Довольно парадоксально – впрочем, может, и логично (спроси у Роджера, существуют ли логичные парадоксы): то, что отнимает множество жизней и ресурсов, в итоге приводит к рождению детей и процветанию бизнеса.

Раз уж я заговорила о войне – мы все живы и, по большей части, невредимы. Твой отец был легко ранен в первой битве у Саратоги (их было две, и обе кровавые), и мне пришлось удалить ему четвертый палец на правой руке – тот, который не гнулся нормально, ты, наверное, помнишь. Конечно, это оказалось весьма болезненно (для меня не меньше, чем для него), но не так уж и трагично. Рана зажила, и, хотя рука все еще болит, она стала гораздо подвижней, так что, полагаю, в итоге ему это пойдет на пользу.

Пусть и с запозданием, но мы все-таки нашли корабль, плывущий в Шотландию. Этому сопутствовали совершенно невероятные обстоятельства. Завтра мы отплываем на «Ариадне», судне королевского флота Англии, – повезем на родину тело бригадного генерала Саймона Фрэзера. Я увидела его лишь незадолго до смерти, но он, похоже, был хорошим солдатом, и подчиненные его любили. Командующий английской армией в Саратоге, Джон Бергойн, сделал нечто вроде приписки к договору о капитуляции – согласно ей твой отец (он родственник бригадного генерала и знает, где проживает его семья) отвезет тело в Шотландию в соответствии с предсмертным желанием усопшего. Это было довольно неожиданно, но очень кстати, мягко говоря. Не представляю, что бы мы делали в ином случае, хотя твой отец утверждает, что кое-что придумал.

Перевозка тела, как ты понимаешь, дело тонкое. Но Костюшко (друзья, в число которых входит и твой отец, зовут его Кос. Впрочем, его все зовут Кос, потому что никто, кроме твоего отца, не может правильно произнести его фамилию. Твоему отцу он пришелся по душе, и это взаимно) предложил помощь. Знакомый Коса, лакей генерала Бергойна (и почему все не берут с собой на войну лакеев?), снабдил его свинцовой фольгой от бутылок (вряд ли можно винить генерала Бергойна в том, что он пристрастился к выпивке, – по моим наблюдениям, все солдаты здесь пьют по-черному, невзирая на военные действия), и Кос создал чудо инженерии: выложенный свинцом гроб (что крайне необходимо) на съемных колесах (тоже необходимо – по-моему, гроб весит целую тонну; твой отец утверждает, что лишь семьсот-восемьсот килограммов, но откуда ему знать, если он не поднимал его?).

Генерал Фрэзер был похоронен и пролежал в земле около недели, а потом его эксгумировали для перевозки. Неприятно, но могло быть и хуже. В его отряде состояли разведчики-индейцы, многие из них высоко его ценили. Некоторые даже пришли на церемонию вместе с шаманом (полагаю, это все же был мужчина, пусть и низенький, пухлый и в маске птицы), который щедро окурил останки дымом шалфея и зубровки (приятней пахнуть не стало, но дымовая завеса хоть немного скрыла неприглядное зрелище) и долго что-то пел над ними. Мне хотелось бы спросить у Йена, что именно пел шаман, но в связи с некими неприятными обстоятельствами, в которые я не стану вдаваться, Йена с нами не было.

О том, что конкретно произошло, я напишу в следующем письме – там все довольно запутанно, – а это мне нужно закончить до отплытия. Если вкратце, Йен влюблен в Рэйчел Хантер (она очаровательная девушка, из квакеров, что усложняет дело), а еще он с точки зрения закона стал убийцей и ему лучше не появляться вблизи Континентальной армии. В результате этого убийства (покойный при жизни был крайне неприятной личностью, так что, уверяю тебя, его смерть не стала большой потерей для человечества) оказался ранен Ролло (помимо поверхностной раны от пули у него сломана лопатка; он выздоровеет, но перевозить его нельзя. Пока мы будем в Шотландии, за ним станет ухаживать Рэйчел).

Всем известно, что индейские союзники уважали бригадного генерала, так что капитан «Ариадны» удивился, но ничуть не встревожился при известии, что гроб с телом будет сопровождать не только родственник генерала (с женой), но и могавк, немного говорящий по-английски (я сильно удивлюсь, если в королевском флоте кто-нибудь поймет, что в основном он говорит на гэльском, а не на языке могавков).

Надеюсь, это путешествие окажется не столь богато событиями, как первое. Если нам повезет, то следующее письмо будет написано уже в Шотландии. Скрести пальцы на удачу.

Постскриптум: Твой отец настоял на том, чтобы добавить несколько слов к вышеизложенному. Он впервые пробует написать что-либо прооперированной рукой, и мне хотелось бы посмотреть, как она теперь работает, но он потребовал уединения. Не знаю, из-за содержания письма или же для того, чтобы никто не видел, как ему трудно. Наверное, по обеим причинам сразу».

Третья страница письма сильно отличалась от первых двух. Почерк был крупнее и размашистей обычного. Рука отца все же узнавалась, но буквы из-под его пера вышли широкими и не такими заостренными. Сердце сжималось не только при мысли об искалеченной руке отца, медленно выводящей букву за буквой, но и от того, что он счел нужным написать:

«Дорогая моя,

твой брат жив и невредим. Я видел его, когда он с английским войском покидал Саратогу. Они направятся в Бостон, а потом в Англию. Он больше не станет сражаться на этой войне. Deo gratias[44].

Твой любящий отец,

Постскриптум: Сегодня День всех святых. Молись за меня».

Им об этом говорили монахини, а она потом сказала отцу, что, прочитав молитвы «Отче наш», «Аве Мария» и «Глория Патри» в День всех святых, можно спасти душу от чистилища.

– Негодяй, – пробормотала она, отчаянно всхлипывая и шаря в столе в поисках салфетки. – Знала ведь, что ты снова заставишь меня плакать. Уже не в первый раз.

* * *

– Брианна? – крикнул из кухни Роджер.

Странно. Она думала, что он еще час-другой пробудет в развалинах церкви. Вытерев нос, Брианна крикнула: «Иду!» – надеясь, что в ее голосе не слышны слезы. И лишь когда она прошла по коридору и увидела Роджера у приоткрытой кухонной двери, обитой зеленым сукном, то поняла, что и его голос звучал странно.

– Что случилось? – спросила она в тревоге. – Дети…

– С ними все в порядке, – прервал он ее. – Я попросил Энни свозить их в деревню за мороженым. – Он отошел от двери и кивком пригласил Брианну зайти.

Она замерла в дверном проеме. У старой кухонной раковины, сложив руки на груди, стоял мужчина. Увидев ее, он выпрямился и поклонился. Этот жест показался ей донельзя странным и вместе с тем знакомым. Прежде чем она осознала причину, он выпрямился и сказал с мягким шотландским акцентом:

– К вашим услугам, мадам.

Она посмотрела ему в глаза – точно такие же, как у Роджера, затем бросила дикий взгляд на Роджера, чтобы убедиться в этом. Да, похожи.

– Кто…

– Позволь представить тебе Уильяма Баккли Маккензи, – с отчетливым напряжением в голосе сказал Роджер. – Также известного как Нукелави.

На миг Брианне все стало безразлично. Но потом ею овладела целая гамма чувств: удивление, ярость, недоверие нахлынули на нее с такой силой, что она просто не знала, что сказать, и смотрела на мужчину, открыв рот.

– Прошу прощения, мадам, за то, что напугал ваших деток, – сказал мужчина. – Но иначе я бы не узнал, что они ваши – все дети друг на друга похожи. Однако я не хотел, чтобы меня обнаружили прежде, чем я во всем разберусь.

– В… чем? – выдавила Брианна.

Мужчина слабо улыбнулся.

– Полагаю, вы и ваш муж понимаете в этом больше меня.

Брианна подтащила к себе стул и опустилась на него, жестом велев мужчине сделать то же самое. Он повиновался, и в падающем из окна свете Брианна увидела на его скулах щетину. Форма скулы, переход к виску и глазница показались ей знакомыми. «Ну еще бы», – ошеломленно подумала она.

– Он знает, кто он такой? – спросила она у Роджера.

И лишь тогда заметила, что на костяшках правой руки у него алеет кровь. Роджер кивнул.

– Я сказал ему. Хотя вряд ли он мне поверил.

Кухня всегда была средоточием надежности и уюта, в ее окно мирно светило осеннее солнце, а на плите «Ага» висело полотенце в бело-синюю клетку. Но сейчас она казалась Бри чужой, словно обратная сторона Юпитера; она потянулась за сахарницей и вряд ли удивилась бы, если бы ее рука прошла сквозь посуду.

– Сейчас я более склонен поверить во все, что узнал, чем три месяца назад, – холодно заметил мужчина, и в интонациях его голоса Бри послышался слабый отзвук голоса отца.

Она яростно тряхнула головой, чтобы прийти в себя, и сказала вежливым тоном домохозяйки из сериала:

– Хотите кофе?

Его лицо просветлело, и он улыбнулся, обнажив изъеденные кариесом кривоватые зубы.

«А какими им еще быть, – подумала Брианна, – в восемнадцатом веке дантисты были так себе». При мысли о восемнадцатом веке она вскочила на ноги и воскликнула:

– Ты! Это ты повесил Роджера!

– Да, – не смущаясь, признал он. – Но я не хотел. А если он решит еще раз ударить меня за это, то пусть. Но…

– Я ударил тебя за то, что ты напугал детей, – холодно заявил Роджер. – Повешение… о нем мы поговорим чуть позже.

– И это говорит священник, – слегка удивившись, заметил мужчина. – Впрочем, немногие священники флиртуют с чужими женами.

– Я… – заговорил было Роджер, но его прервала Брианна.

– Да я сама сейчас тебе врежу! – заявила она, в упор глядя на мужчину.

К ее раздражению, он зажмурился и, напрягшись, подался вперед.

– Ладно, бей, – процедил он сквозь стиснутые губы.

– Лучше не по лицу, – посоветовал Роджер, показывая оцарапанные костяшки пальцев. – Пусть он встанет, и врежь ему по яйцам.

Уильям широко распахнул глаза и с упреком посмотрел на Роджера.

– Думаешь, ей нужны советы?

– Думаю, нужно двинуть тебе в зубы, – сказала она ему, но вместо этого медленно села, не сводя с него глаз, глубоко вздохнула и почти спокойным тоном потребовала: – Рассказывай.

Он осторожно кивнул и слегка поморщился, коснувшись синяка на скуле.

«Сын ведьмы, – внезапно подумала Брианна. – Знает ли он об этом?»

– Ты, кажется, предлагала кофе? – с толикой мечтательности в голосе спросил Уильям. – Я сто лет не пил кофе.

* * *

Кухонная плита его прямо-таки очаровала, он прижался к ней спиной, ежась от удовольствия.

– Пресвятая Дева. Чудесная вещь, – выдохнул он и прикрыл глаза, с радостью впитывая тепло.

Кофе он назвал неплохим, но недостаточно крепким. Брианна мысленно согласилась с ним, когда узнала, что он привык к кофе, которое булькает на костре несколько часов, а не снимается с огня сразу после того, как закипит. Он извинился за свое поведение, сказав, что давно уже нормально не ел, хотя его манеры, в общем-то, были безупречны.

– Чем же ты кормился? – спросил Роджер, глядя на стремительно уменьшающуюся горку бутербродов с арахисовым маслом и джемом.

– Сначала воровал еду из домов, – признался Баккли. – Потом я узнал, как дойти до Инвернесса, и какое-то время сидел на обочине, с удивлением глядя на огромные рычащие штуковины, едущие мимо меня. Я, конечно, видел машины по дороге на север, но, когда они со свистом пролетают рядом – это другое дело. В общем, я сидел у церкви на Хай-стрит, потому что хотя бы знал это место, и думал попросить у священника хлеба, но получил гораздо больше, буквально не сходя с места. Веришь ли, я, мягко говоря, удивился, – доверительно наклонившись к Брианне, сказал он.

– Верю, – пробормотала она и, выгнув бровь, спросила у Роджера: – Старая высокая церковь Святого Стефана?

– Да, старая церковь на Хай-стрит, не англиканская. До того как она стала Старой или объединила прихожан с церковью Святого Стефана. – Он повернулся к Уильяму Баккли. – Так ты поговорил со священником? С доктором Уизерспуном?

Баккли кивнул – рот его был набит едой.

– Хороший человек. Вышел ко мне. Спросил, нуждаюсь ли я в чем-нибудь, я сказал «да», и он направил меня туда, где дают еду и ночлег. Это место называется Обществом помощи, они и в самом деле занимаются благотворительностью.

В Обществе помощи ему дали одежду – то, что было на нем, превратилось в лохмотья – и помогли найти работу на молочной ферме за городом.

– Так почему же ты не на этой ферме? – поинтересовался Роджер.

– Как ты попал в Шотландию? – одновременно с ним спросила Брианна.

Они замолчали, жестами предлагая друг другу продолжать, но Уильям Баккли махнул им рукой, поспешно прожевал то, что было у него во рту, несколько раз сглотнул и запил кофе.

– Матерь Божья, эта штука вкусная, но застревает в горле. Значит, вы хотите знать, почему я сейчас сижу на вашей кухне, ем вашу еду, а не лежу мертвым в ручье в Северной Каролине?

– Раз уж ты это упомянул, почему бы тебе не начать рассказ с Северной Каролины? – сказал Роджер, подавшись вперед.

Баккли кивнул, откинулся на спинку стула, сложил руки на животе и принялся рассказывать.

* * *

Они голодали в Шотландии, как и многие после Каллодена, и он едва наскреб денег, чтобы уехать вместе с женой и маленьким сыном в Америку.

– Знаю, – сказал Роджер. – Это меня ты просил спасти их там, на корабле. В ночь, когда капитан приказал сбросить больных за борт.

Баккли посмотрел на него, зеленые глаза изумленно расширились.

– Ты? Я не разглядел тебя тогда в темноте, да и был сам не свой от отчаяния. Если бы я знал… – Он умолк и покачал головой. – Но что сделано, то сделано.

– Да. Я тоже тебя не разглядел. Я узнал тебя позже, по жене и сыну, когда встретил их снова в Аламанк… – к его неудовольствию, из горла вырвался хриплый звук. Откашлявшись, он повторил: – В Аламансе.

Баккли медленно кивнул и с интересом уставился на горло Роджера. Было ли в его взгляде сожаление? Роджер решил, что нет. Да и за спасение своей жены и сына Баккли его не поблагодарил.

– Верно. Я подумывал обзавестись фермой, но дело в том, что я не фермер. И не строитель. Не слишком много знаю о дикой природе и о растениях. Охотиться я тоже не умею. Мы бы умерли с голоду, не отвези я Мораг и Джема – моего сына зовут так же, как и вашего, удивительно, правда? – обратно в предгорья, где мне удалось найти работенку на маленькой терпентиновой плантации.

– Удивительней, чем ты себе представляешь, – пробормотала себе под нос Брианна и спросила уже громче: – Что было дальше?

– Дальше хозяин плантации стал регулятором, и многие из нас тоже пошли с ним. Я мог бы оставить Мораг на плантации, но на нее положил глаз один тип – кузнец, одноногий и потому не пошедший сражаться вместе с нами. Я не мог оставить жену, вот и взял с собой и ее, и ребенка. А потом она встретила тебя, – многозначительно сказал Баккли.

– Разве она не сказала тебе, кто я? – раздраженно спросил Роджер.

– Сказала, – признался Баккли. – Она рассказала о корабле и прочем и сказала, что это был ты. Но даже если и так, – добавил он и впился в Роджера немигающим взглядом, – ты постоянно склоняешь к сексу чужих жен или только Мораг тебя так впечатлила?

– Мораг – моя прабабка в пятом или четвертом колене, – невозмутимо сказал Роджер. И пристально посмотрел на Баккли. – И раз уж ты спросил меня, кто ты такой, – ты мой прадед. На пять или шесть поколений назад. Моего сына зовут Джеремайя в честь деда, которого назвали в честь его деда, а того назвали так в честь твоего сына. Наверное, – добавил он. – Я мог упустить одного или двух.

Баккли уставился на Роджера, небритое лицо его побелело. Он недоуменно моргнул и посмотрел на Брианну. Та кивнула, и он снова перевел взгляд на Роджера и принялся внимательно разглядывать его лицо.

– Посмотри на его глаза, – посоветовала Брианна. – Дать тебе зеркало?

Баккли открыл рот, словно собираясь ответить, но промолчал и затряс головой, будто отгонял мух. Затем взял чашку и посмотрел на нее, словно удивляясь, что она пуста. Поставив чашку обратно, он перевел взгляд на Брианну.

– У тебя дома есть что-нибудь покрепче кофе, a bhana-mhaighstir?[45]

* * *

Роджер не без труда отыскал в кабинете генеалогическую таблицу, которую составил преподобный отец еще несколько лет назад. Пока он искал ее, Бри достала бутыль виски «Обан» и щедро наполнила стакан Баккли. Налила себе и Роджеру и поставила на стол кружку с водой.

– Воду будешь добавлять или предпочитаешь неразбавленный? – вежливо спросила она.

Как ни странно, он плеснул немного воды в свой виски и улыбнулся, заметив ее удивление.

– Будь это самогон, я бы выпил его неразбавленным, но виски стоит пить не спеша, а вода раскроет его вкус. Но ты ведь и так это знаешь, правда? Хотя ты и не шотландка.

– Да нет, я как раз шотландка. По отцу. Его зовут… звали Джеймс Фрэзер из Лаллиброха. Еще называли Дюбонне.

Моргнув, он обвел взглядом кухню и снова посмотрел на Брианну.

– Ты… другая? Как твой муж и я. Другие, что бы это ни означало.

– Да. Ты знал моего отца?

Он покачал головой и, закрыв глаза, отпил виски.

– Боже милосердный, как хорошо, – выдохнул он и открыл глаза. – Нет, я родился за год или около того до битвы у Каллодена. Но подростком я слышал о Дюбонне.

– Ты сказал, что не фермер. Чем же ты занимался в Шотландии до того, как покинул ее?

Он глубоко вздохнул и выдохнул через нос – точно так же делал и ее отец. «Типичный Маккензи», – подумала она, развеселившись.

– Я был юристом, – отрывисто сказал он и поднес ко рту стакан.

– Полезная профессия, – заметил вошедший как раз в этот момент Роджер. Он задумчиво посмотрел на Баккли, покачал головой и положил на стол лист с фамильным древом Маккензи.

– Вот ты, – сказал он, ткнув пальцем в соответствующую запись, затем провел пальцем вниз и добавил: – А вот я.

Баккли прищурился и, нагнувшись, принялся молча изучать документ. Сглотнул, дернув горлом, и побледнел.

– Все верно, вот мои родители и их родители. И крошка Джем – мой Джем – как раз там, где должен быть. Но у меня есть еще ребенок, – сказал он Брианне. – Мораг была беременна, когда я… когда я… ушел.

Роджер сел. Его лицо утратило выражение сердитой настороженности, и он почти сочувственно посмотрел на Уильяма Баккли.

– Расскажи нам, как ты ушел.

Баккли протянул им пустой стакан, но не стал дожидаться, пока его снова наполнят.

Владелец плантации, на которой он работал, разорился после битвы у Аламанса и сел в тюрьму за участие в войнах регуляторов, а его имущество было конфисковано. Семья Маккензи, не имея ни денег, ни дома, ни родственников, которые могли бы им помочь, какое-то время кочевала по стране.

Брианна и Роджер обменялись взглядами. Знал ли Баккли, что в Америке жила его близкая – и богатая – родственница: Иокаста Кэмерон была сестрой Дугала Маккензи и приходилась Баккли тетей. Знал ли он об этом?

Брианна выгнула бровь в молчаливом вопросе, но Роджер качнул головой. Это подождет.

Баккли сказал, что они решили вернуться в Шотландию. У Мораг в Инвернессе был родственник – брат, разбогатевший на торговле зерном. Мораг написала ему, и он пригласил их и пообещал пристроить Уильяма в свой бизнес.

– В моем положении я был бы рад даже убирать навоз за овцами, – со вздохом признался Баккли. – Эфраим – брата Мораг зовут Эфраим Ганн – сказал, что ему нужен приказчик. А у меня аккуратный почерк, и я умею считать.

Обещание работы, которую он отлично мог выполнить, и дома оказалось столь соблазнительным, что их маленькая семья решила снова переплыть опасный Атлантический океан. Эфраим перевел им деньги через банк, чтобы они оплатили путешествие, и они вернулись в Шотландию. Высадившись в Эдинбурге, они медленно двинулись на север.

– По большей части мы ехали на повозке, – сказал Баккли. Он пил уже третий стакан виски, Брианна и Роджер ненамного от него отставали. Баккли налил немного воды в пустой стакан, отпил, покатав ее на языке, прокашлялся и продолжил рассказ.

– Повозка в очередной раз сломалась у местечка, которое называют Крэйг-на-Дун. Полагаю, вам оно известно? – Он посмотрел на них, дождался кивка и продолжил: – Мораг выглядела уставшей, сын тоже был бледноват, и они прилегли на траву – поспать, пока починят колесо. Гуртовщик ехал не один, а с другом, так что в моей помощи они не нуждались, и я решил размяться.

– И поднялся на холм, к камням, – сказала Брианна, и при мысли об этом ее сердце сжалось.

– Какой тогда был день? – спросил Роджер.

– Это было летом, – медленно произнес Баккли. – Незадолго до Дня Иоанна Крестителя, но точную дату я не помню. А что?

– Летнее солнцестояние, – сказала Брианна и икнула. – Оно… Мы думаем, в эти дни оно открывается. Чем бы оно ни было, оно открывается в праздники Солнца и Огня.

Раздался слабый звук едущего по дороге автомобиля, и у всех троих сделался такой вид, будто их застали на месте преступления.

– Энни с детьми. Что будем делать с ним? – спросила Брианна Роджера.

Роджер, сузив глаза, посмотрел на Баккли.

– Нам нужно еще кое-что тебе объяснить, – сказал он, вставая. – Пойдем, покажу тебе одно место…

Баккли тут же поднялся и пошел за Роджером в прачечную. Брианна услышала его удивленный возглас, затем негромкий голос Роджера, что-то ему объяснявшего. Скрипнула отодвигаемая скамья, под которой находился люк тайника.

Двигаясь словно во сне, Брианна поспешно вымыла все три стакана из-под виски, убрала бутылку и воду. В парадную дверь постучали, и она чуть не подпрыгнула от неожиданности. Это явно не дети, но кто тогда?

Схватив со стола листок с фамильным древом, она торопливо пошла по коридору, по пути успев положить документ на стол Роджера.

«Сколько же ему лет? – внезапно подумала она, берясь за дверную ручку. – На вид около сорока, но…»

– Привет, – сказал Роб Кэмерон и добавил встревоженно, увидев выражение ее лица: – Я не вовремя?

* * *

Роб вернул книгу, которую брал у Роджера, и спросил, не захочет ли Джем в пятницу прийти в гости к Бобби. Мальчики посмотрят кино, поужинают, и Джем переночует у друга.

– Наверняка захочет, – сказала Брианна. – Но его сейчас нет… ах нет, вот он. – Подъехала Энни – судя по звуку взревевшего и тут же заглохшего мотора. Брианна понадеялась, что Энни взяла не ее машину.

Дети вышли из машины, умылись и вежливо поздоровались за руку с мистером Кэмероном, а тут как раз и Роджер появился из-за дома. Завязался разговор о его успехах в церкви, который затянулся до самого ужина, не пригласить на который Роба было просто невежливо…

Словно в чаду Брианна жарила глазунью, разогревала бобы и жареную картошку, думая об их незваном госте, который вдыхал запахи пищи и наверняка умирал от голода в тайнике под полом. Что теперь с ним делать?

Они ели, вели приятные разговоры ни о чем, потом детей отвели в спальню, а Роджер и Роб принялись обсуждать пиктские камни и археологические раскопки на Оркнейских островах. И все это время Брианна думала об Уильяме Баккли Маккензи.

Оркнейские острова. Роджер сказал, что Нукелави – оркнейский гуль. Баккли был на Оркнеях? Когда? И какого черта он шлялся вокруг руин у Лаллиброха все это время? Почему он не вернулся, когда понял, что случилось? Что ему здесь надо?..

К тому времени, когда Роб отбыл с еще одной книгой, глубочайшей благодарностью и напоминанием о пятничном походе в кино, Брианна уже была готова вытащить Уильяма Баккли из тайника за шиворот, лично отвезти на Крэйг-на-Дун и запихнуть в камень.

Впрочем, когда бледный и голодный Баккли медленно выбрался из тайника, это желание слегка поугасло. Но лишь слегка. Брианна наскоро поджарила для него глазунью и села напротив, пока Роджер обходил дом, проверяя, все ли двери и окна закрыты.

– Хотя нам, наверное, не стоит больше об этом беспокоиться, раз уж ты внутри, – съязвила Брианна.

Он посмотрел на нее устало, но настороженно.

– Я ведь уже извинился. Хочешь, я уйду? – тихо сказал он.

– И куда же ты пойдешь, если я скажу «да»? – неприязненно спросила она.

Он посмотрел на окно над кухонной раковиной. Днем из него открывался мирный вид на огород и старые деревянные ворота, ведущие на пастбище. Но сейчас за ним была лишь безлунная шотландская ночь. В такие ночи добрые христиане остаются дома и обрызгивают пороги святой водой, потому что в это время по пустошам и холмам бродят не только божьи создания.

Баккли ничего не сказал, лишь сглотнул, и Брианна заметила, как волоски на его руках встали дыбом.

– Не нужно тебе никуда идти, переночуешь у нас, – сердито сказала она. – Но завтра…

Он кивнул, не глядя на нее, и попытался встать. Она остановила его, положив ладонь на его руку. Он удивленно посмотрел на нее, в тусклом свете его глаза казались темными.

– Ты хочешь вернуться? – спросила Брианна.

– О боже, да! – ответил он и отвернулся, но его голос звучал хрипло: – Я хочу к Мораг. Я хочу к моему маленькому сыну.

Она выпустила его руку и встала. Но тут ей в голову пришла одна мысль.

– Сколько тебе лет? – внезапно спросила она. Он пожал плечами и провел тыльной стороной запястья по глазам.

– Тридцать восемь, а что?

– Да так… просто интересно, – сказала она и убавила температуру печки. – Идем, я постелю тебе в гостиной. А завтра… завтра будет видно.

Она повела его по коридору мимо кабинета Роджера. В животе вдруг стало холодно, словно она ком льда проглотила: в комнате горел свет, и листок с фамильным древом все еще лежал там, куда она его положила, – на столе. Видел ли Баккли дату? Вряд ли, а если видел, то не обратил внимания. Даты рождения и смерти были указаны не для всех, но под его именем они стояли. Согласно этому документу, Уильям Баккли Маккензи умер в возрасте тридцати восьми лет.

«Он не вернется», – подумала она, и холод охватил ее сердце.

* * *

Над серыми водами озера Эррочти нависли тучи. Брианна и Уильям Баккли стояли у перекидного моста через Алт-Руе-нан-Сэрах – речку, питающую Эррочти, – и смотрели вниз, где меж холмов лежало созданное людьми озеро. Бак – он сказал, так его называли в Америке и он привык к этому имени – глядел, не отрывая глаз, и на лице его удивление смешивалось с растерянностью.

– Вон там, – тихо произнес он и указал рукой, – видишь, где в озеро впадает маленький ручей? Там стоял дом моей тети Росс. На сто футов ниже ручья.

Теперь – примерно на тридцать футов ниже уровня воды.

– Должно быть, мучительно больно видеть, как все изменилось, – не без сочувствия сказала Брианна.

– Да. – Его глаза, до жути похожие на глаза Роджера, смотрели прямо на нее. – Но еще больнее видеть то, что не изменилось. Посмотри туда, – он подбородком указал на виднеющиеся вдалеке горы. – Они такие же, как были. И порхающие над цветами птицы, и резвящийся в реке лосось – тоже. Я могу встать вон там, – он кивнул на противоположный берег, – и ощутить себя так, словно пришел сюда вчера. Но ведь я и пришел сюда вчера! Вот только моих близких больше нет. Никого, – тихо добавил он. – Ни Мораг. Ни моих детей. Все они мертвы. Если я не вернусь.

Брианна не собиралась ничего выяснять, она хотела подождать до вечера и расспросить его вместе с Роджером после того, как они уложат спать детей. Но подвернулся удачный момент. Роджер с Баком поездили вокруг Лаллиброха, потом отправились вниз по Грейт-Глен вдоль Лох-Несс и, наконец, Роджер высадил Бака у дамбы Лох-Эррочти, где сегодня работала Брианна, – к ужину она вернется домой вместе с ним.

Вчера вечером они с Роджером шепотом поспорили. Не о том, что сказать людям о Баке – его представят родственником Роджера, приехавшим погостить. В конце концов, это правда. А о том, стоит ли брать его в туннель. Роджер был за, она – категорически против. Она еще помнила потрясение от… потока времени? – когда он прошел сквозь нее, словно тонкая проволока. Она так и не решила, стоит ли показывать Баку туннель.

Но теперь он сам заговорил о возвращении.

– Когда ты пришел в себя после… перехода и осознал, что случилось, почему ты не прошел обратно через камни? – полюбопытствовала она.

Он пожал плечами.

– Я прошел. Хотя не скажу, что сразу понял, что случилось. Я осознал все лишь через несколько дней. Но я сразу понял, что случилось что-то ужасное и камни с этим как-то связаны. Так что я их опасался, понимаешь?

О да, она понимала. Она и сама за милю обходит стоящие камни и приблизится к ним лишь для спасения близких от ужасной участи. Но даже тогда она хорошенько подумает, стоит ли туда идти. Она отбросила эту мысль и спросила:

– Ты сказал, что проходил обратно через камни. Почему у тебя ничего не получилось?

Он беспомощно взглянул на нее и развел руками.

– Я не знаю, как это описать. Со мной ничего подобного не происходило.

– А ты попробуй, – с нажимом сказала она.

Он вздохнул.

– Хорошо. Я прошел через круг, и на этот раз услышал их. Камни. Они разговаривали друг с другом, жужжали, словно пчелиный улей, – от этого звука у меня на шее волосы дыбом встали. Я хотел развернуться и убежать, но вспомнил о Мораг и Джемми и пошел вперед. Вошел в центр круга, и звук окружил меня. Думал, что сойду с ума, – признался он. – Заткнул уши пальцами, но не помогло – звук был внутри меня, он словно исходил из меня самого. У тебя было так же? – вдруг спросил он и с любопытством уставился на нее.

– Да. Это похоже на то, что было со мной. Продолжай. Что ты сделал потом?

– Увидел большой камень с трещиной, через которую прошел в первый раз, и, набрав в грудь воздуха, снова шагнул туда. Можешь считать меня лжецом, но я, хоть убей, не смогу описать того, что со мной потом случилось. Очнулся я на траве в центре круга камней. Я пылал.

Она удивленно посмотрела на него.

– Буквально пылал? То есть твоя одежда горела или ты всего лишь…

– Я знаю, что означает слово «буквально», – напряженно ответил он. – Мне, может, далеко до тебя, но я получил кое-какое образование.

– Прости, – она примирительно кивнула и жестом попросила его продолжать.

– В общем, я буквально был в огне. Моя рубаха горела. Вот… – Он расстегнул позаимствованную у Роджера ветровку и развел в стороны ворот синей рубахи, открыв взгляду Брианны заживающее красное пятно ожога на груди. Он было собрался застегнуть рубаху, но она остановила его жестом и нагнулась, чтобы рассмотреть пятно. Оно находилось точно напротив сердца. Имело ли это какое-нибудь значение?

– Спасибо, – выпрямившись, сказала она. – Что… о чем ты думал, когда проходил через камни?

Он пристально посмотрел на нее.

– Я думал, что хочу вернуться. О чем же еще?

– Да, конечно. Но, может, ты думал о ком-то конкретном? О Мораг, например, или о Джеме?

Лицо его на миг приобрело неописуемое выражение то ли стыда, то ли волнения, и он отвел взгляд.

– Да, – коротко подтвердил он. Невесть откуда она знала, что он лжет. Он кашлянул и торопливо сказал: – Я катался по траве, чтобы сбить огонь, а потом мне стало плохо. Я долго лежал там, не в силах подняться. Не знаю, сколько, но очень долго. Ты ведь знаешь, каков канун дня летнего солнцестояния? Бледный свет, солнца не видно, но оно еще не село.

– Летние сумерки, – пробормотала она. – Да, знаю. И ты попробовал пройти еще раз?

Ему стало стыдно. Солнце уже клонилось к закату, окрасив облака, озеро и мост в темно-оранжевый цвет, но румянец, заливший широкие скулы Бака, все еще был виден.

– Нет. Я испугался.

Невзирая на недоверие, которое она испытывала к нему, и на то, что он сделал с Роджером, Брианна невольно посочувствовала Баккли. Ведь она и Роджер хотя бы относительно понимали, куда идут. А с ним все произошло неожиданно, и он до сих пор не знает почти ничего.

– Я бы тоже испугалась, – сказала она. – А ты…

Ее прервал раздавшийся из-за спины окрик. Повернувшись, она увидела Роба Кэмерона, бегущего по берегу реки. Он помахал ей и взбежал на мост, запыхавшись после бега.

– Привет, босс, – сказал он с ухмылкой. – Увидел тебя по пути домой. Не хочешь пропустить по кружке пива? И друга твоего, разумеется, я тоже приглашаю, – добавил он, кивая в сторону Уильяма Баккли.

Пришлось представить их друг другу. Бак был назван родственником Роджера, временно гостящим у них дома. Брианна вежливо отказалась от пива, сказав, что будет ужинать дома с детьми.

– Что ж, значит, в другой раз, – беззаботно сказал Роб. – Рад знакомству, приятель.

Он убежал, легкий, как газель, а Уильям Баккли, прищурившись, смотрел ему вслед.

– Что такое? – спросила Брианна.

– Парень положил на тебя глаз. Твой муж об этом знает? – резко спросил он, повернувшись к ней.

– Не глупи, – отрезала она, но ее сердце забилось чаще, что ей совершенно не понравилось. – Мы работаем вместе. Он состоит в одной ложе с Роджером, и они обсуждают старые песни, вот и все.

Он фыркнул и покачал головой.

– Может, мне далеко до тебя, – произнес он, неприятно улыбаясь, – но я все же не дурак.