27 июня 1777 года, форт Тикондерога

Меня начало беспокоить поведение миссис Рэйвен. На рассвете она подстерегла меня за казармой в помятой, будто ее долго не снимали, одежде, с пустыми и вместе с тем одухотворенными глазами. Она пристала ко мне и целый день ходила по пятам, беспрестанно болтая. Но ее разговоры, обычно хотя бы вскользь касавшиеся пациентов, которых мы наблюдали, и неизбежную рутину жизни в форте, сейчас вышли за узкие рамки забот текущего дня. Поначалу она всего лишь упомянула ранние годы своей замужней жизни в Бостоне. Ее первый муж был рыбаком, а она держала двух коз и продавала молоко на улицах. Я ничего не имела против того, чтобы узнать имена ее коз – Пэтси и Петуния; я и сама знала несколько достойных упоминания коз, особенно козла Хирама, чью сломанную ногу я лечила.

И не то чтобы меня не интересовали ее беспорядочные рассказы о первом муже: они, пожалуй, были довольно любопытными. Впоследствии, сойдя на берег, мистер Эванс стал горьким пьяницей – дело обычное – и завел дурную привычку отрезать уши или носы тех, кто ему не понравился, – а вот это уже было неординарно.

– Он прибивал уши к притолоке в моем загоне для коз. Высоко, чтобы козы не смогли дотянуться. Уши морщились на солнце, словно сухие грибы, – сообщила миссис Рэйвен тоном, которым обычно говорят о завтраке.

– Вот как. – Я хотела было сказать, что свежеотрезанные уши следует подкоптить – не будут морщиться, – но промолчала. Понятия не имею, носит ли еще Йен ухо адвоката в своем спорране; если да, то вряд ли ему понравится интерес миссис Рэйвен. Оба – и Йен и Джейми – при появлении миссис Рэйвен старались сбежать от нее, как от зачумленной.

– Говорят, индейцы отрезают разные органы своих пленников. Начинают с пальцев, сустав за суставом, – понизив голос, поделилась секретом миссис Рэйвен.

– Какая гадость. Не могли бы вы сходить в лазарет за корзиной чистой корпии?

Она послушно ушла, продолжая бормотать что-то себе под нос.

Дни шли за днями, напряжение в форте возрастало, и приступы болтовни у миссис Рэйвен становились все чаще – и бредовей. Теперь она могла начать с воспоминаний о своем далеком идеализированном детстве в Мэриленде и закончить не менее отдаленным будущим, причем довольно мрачным. Она предрекала, что нас убьют английские солдаты или захватят в плен индейцы, а потом обязательно изнасилуют и расчленят – причем одновременно. Я пыталась убедить ее, что у большинства мужчин для этого недостает сосредоточенности и согласованности движений.

– Может, поговоришь с ее мужем? – спросила я Джейми.

– Думаешь, он не замечает, что его жена сходит с ума? И что ему делать?

Сделать и правда можно было немногое: следить за ней и усмирять ее живое воображение или хотя бы не давать ей фантазировать вслух при излишне впечатлительных пациентах.

Шло время, и эксцентричные высказывания миссис Рэйвен стали меркнуть на фоне опасений остальных обитателей форта, особенно женщин. От них ничего не зависело, им оставалось лишь присматривать за детьми, стирать белье – на берегу озера под усиленной охраной или в кипящих котлах внутри форта – да ждать.

В лесу стало небезопасно – несколько дней назад убили и скальпировали двоих дозорных. Это ужасное событие сильно повлияло на миссис Рэйвен, но почти никак не отразилось на моей силе духа. Правда, я больше не смотрела из-за бруствера на бесконечные мили зелени с прежним удовольствием – лес будто даже выглядеть стал угрожающе. Чистого белья хотелось по-прежнему, но каждый раз, когда я выходила из форта, по коже бежали мурашки.

– Тринадцать дней, – сказала я, ведя пальцем по дверному косяку нашей комнаты. Джейми сделал на нем зарубки по числу дней своей службы в армии и перечеркивал одну каждый раз, когда вечером ложился спать. – Ты делал такие пометки, когда сидел в тюрьме?

– Не в Форт-Уильяме или Бастилии, – подумав, ответил он. – В Ардсмуре… да, там мы так делали. – Встав позади меня, он поглядел на дверной косяк и длинную линию аккуратных зарубок. – Если б Йен не ушел, мы бы, наверное, сбежали.

Становилось ясно, что форт не перенесет атаки тех сил, что – несомненно – уже на подходе к нему. Разведчики все чаще приходили с докладами об армии Бергойна. Скудные вести рождали тревогу. А Сент-Клер никак не мог заставить себя приказать всем покинуть форт.

– Генерал не хочет, чтобы пошли разговоры о том, что он потерял Тикондерогу. Еще бы, удар по репутации! – сказал Джейми так ровно, что стало ясно – он злится.

– Но он все равно ее потеряет. Это неизбежно, так ведь?

– И все же одно дело, если он будет сражаться и проиграет – проиграть бой с превосходящим силами противником почетно. Но сдать врагу без битвы? Сент-Клер не может смириться с этой мыслью… Хотя не такой уж он и негодяй, – задумчиво добавил Джейми. – Я поговорю с ним еще раз. Мы все поговорим.

«Все» подразумевало тех командиров ополчения, которые могли высказаться откровенно. Часть офицеров регулярной армии разделяла настроения ополченцев, однако субординация не позволяла им говорить напрямую с Сент-Клером.

Я тоже не считала Артура Сент-Клера негодяем – впрочем, как и глупцом. Он знал – не мог не знать, – какова будет цена сражения. И цена поражения.

– Он дожидается Уиткомба. Надеется услышать от него, что у Бергойна нет серьезной артиллерии, – сказал Джейми.

Форт вполне мог выдержать обычную осаду: окружающие фермы поставляли достаточно фуража и провианта, артиллерия у Тикондероги была, а впридачу – маленький деревянный форт на холме Независимости, гарнизон которого вооружился мушкетами и порохом. Но если противник установит мощную артиллерию на холме Неприступный, форт не устоит.

Я вздохнула и приложила руку к груди, промакивая пот.

– Не могу здесь спать, жарко, как в аду, – резко сказала я.

Мои слова застали Джейми врасплох, и он засмеялся.

– Тебе хорошо – завтра ты будешь спать в палатке, – сердито заявила я.

Часть гарнизона теперь будет находиться снаружи форта – на случай нападения Бергойна.

Англичане приближались, но где именно они сейчас, сколько их и чем они вооружены, оставалось неизвестным.

Это надлежало выяснить Бенджамину Уиткомбу, долговязому рябому детине лет тридцати, одному из тех, кого называют «неутомимыми охотниками» – за умение неделями странствовать по необжитым землям и кормиться тем, что сумеют добыть. Разведчики необщительны и не пользуются благами цивилизации, но крайне ценны. Уиткомб был лучшим разведчиком Сент-Клера; он взял с собой пятерых, чтобы найти место дислокации основного войска Бергойна. Я надеялась, что они вернутся до того, как истечет срок призыва Джейми. Он хотел уйти – я тоже этого безумно хотела, но мы не могли уйти без Йена.

Джейми вдруг развернулся и вошел в комнату.

– Что ты ищешь? – спросила я – он рылся в маленьком сундуке, где хранилась наша немногочисленная одежда и всякая всячина, которая появилась у нас после прихода в форт.

– Свой килт. Раз уж я собрался на переговоры с Сент-Клером, то и выглядеть надо официально.

Я помогла ему одеться, причесала и заплела косичку. Подходящей к случаю куртки не нашлось, но даже в чистой рубахе и с кинжалом Джейми выглядел внушительно.

– Я несколько недель не видела тебя в килте, – восхищенно сказала я. – Уверена, ты произведешь впечатление на генерала даже без розового кушака.

Он улыбнулся и поцеловал меня.

– Вряд ли получится его убедить. Однако не попробовать просто нельзя.

Над озером собирались тучи, угольно-черные на фоне сияющего неба, воздух пах надвигающейся грозой. Подходящее знамение.

* * *

Всеми овладело беспокойство, в такой духоте никто не мог спать, только пить. Я не пила, но и мне было неспокойно. Джейми ушел больше двух часов назад. Меня не интересовало, что Сент-Клер сказал ополчению, но из-за жары и усталости мы не занимались любовью уже целую неделю. Если через несколько дней нам придется сражаться либо бежать, то бог знает, когда вновь выпадет возможность уединиться.

Я наматывала круги по плацу, поглядывая на дом Сент-Клера. Наконец они вышли, и я медленно направилась к Джейми, чтобы он увидел меня и отошел от остальных. Ополченцы постояли друг рядом с другом, ссутулив плечи и раздраженно нагнув головы, и я поняла: Сент-Клер отреагировал на их протест именно так, как предполагал Джейми.

Он медленно и машинально куда-то пошел, заложив руки за спину и задумчиво склонив голову. Я тихо приблизилась, взяла его под руку, и Джейми удивленно глянул на меня.

– Поздно гуляешь, саксоночка. Что-то случилось?

– Ничего. Просто хороший вечер для прогулки по саду.

– По саду, – повторил он, искоса посмотрев на меня.

– Точнее, по саду коменданта – у меня есть ключ. – Я коснулась кармана передника.

Внутри форта было несколько небольших садов, и многие из них использовались с практической пользой – для выращивания овощей. Сад позади дома коменданта разбили много лет назад еще французы. Ныне заброшенный, он зарос травой, чьи семена принесло ветром. Но у него была одна особенность – он примыкал к стене форта, в которой имелась дверь. Я предусмотрительно взяла сегодня ключ от нее у кухарки генерала Сент-Клера, которая пришла ко мне за полосканием для горла. Верну ключ завтра, когда меня пригласят к генералу посмотреть его больное горло.

– Ага, – задумчиво произнес Джейми и повернул обратно к дому коменданта.

Дверь была за домом, незаметная с дороги, и пока охранник у входа разговаривал с прохожим, мы прокрались по аллее к стене. Я тихо прикрыла за нами дверь, заперла ее, положила ключ в карман и скользнула в руки Джейми.

Он поцеловал меня, затем посмотрел в глаза.

– Можешь немного помочь?

– Разумеется, – заверила я и положила руку на его колено, там, где кончался килт. Провела легонько пальцем, наслаждаясь ощущением мягких, курчавых волосков. – М-м-м… ты имел в виду какой-то определенный вид помощи?

После работы он тщательно помылся, но его кожа все равно пахла высохшим потом, грязью и опилками. А еще этот сладковатый и вместе с тем солоновато-мускусный запах…

Моя рука под килтом скользнула вверх, ощущая, как восстает его плоть, и гладкую выемку под пальцами… К моему удивлению, он остановил меня, схватив за скрытую килтом руку.

– Тебе же нужна была помощь?

– Ласкай себя, a nighean, – тихо сказал он.

Я слегка смутилась – мы стояли в заросшем саду, футах в двадцати от аллеи, по которой постоянно бродили ополченцы, ищущие укромный уголок, чтобы спокойно выпить. И все же я привалилась спиной к стене, подняла сорочку выше колен и принялась медленно оглаживать нежную кожу бедер. Другая рука прошлась вверх по корсету, туда, где тонкий, влажный хлопок обтянул груди.

Глаза Джейми потемнели. Одурманенный усталостью, он понемногу начал оживать.

– Слышал когда-нибудь выражение: какой мерой мерите, такой и вам отмерено будет? – спросила я, задумчиво играя с завязками рубашки.

– Что? – Джейми будто очнулся ото сна и широко распахнул покрасневшие глаза.

– Ты слышал, что я сказала.

– Ты хочешь, чтобы я… чтобы…

– Да.

– Я не могу! Прямо перед тобой?

– Если я могу это делать перед тобой, то и ты можешь оказать мне ответную любезность. Разумеется, если ты хочешь, чтобы я перестала… – Я отпустила завязки и опустила руку чуть ниже. Палец медленно водил по груди туда и обратно, туда и обратно, словно метроном. Сосок округлился и затвердел, словно мушкетная пуля; он вырисовывался под тканью и наверняка был виден даже при таком свете.

Джейми громко сглотнул.

Я улыбнулась и опустила руку еще ниже, взялась за край рубахи и замерла, вопросительно изогнув бровь.

Словно под гипнозом, он взялся за низ килта.

– Хороший мальчик, – прошептала я. Согнув ногу в колене, я уперлась пяткой в стену. Юбка соскользнула, обнажив бедро. Я сняла ее.

Джейми пробормотал что-то себе под нос на гэльском. То ли высказался о том, что сейчас будет, то ли вверил свою душу Богу. Так или иначе, он поднял килт.

– Что ты имел в виду, когда говорил, что тебе нужна помощь? – не сводя с него глаз, спросила я.

Он коротко хмыкнул, побуждая меня продолжать, и я поинтересовалась:

– О чем ты сейчас думаешь?

– Я не думаю.

– Нет, думаешь, по лицу видно.

– Ты вряд ли захочешь это услышать.

– Нет, хочу… впрочем, погоди – если ты думаешь о ком-то другом, то не хочу.

Широко распахнув глаза, он пристально посмотрел между моих подрагивающих ног.

– О, значит, скажешь мне, когда снова сможешь говорить, – слегка задыхаясь, произнесла я.

Он продолжал смотреть на меня взглядом, который до странности напоминал мне взгляд волка на жирную овцу. Я немного отодвинулась от стены, разгоняя мошкару. Джейми часто дышал; пахло его потом, мускусным и резким.

– Ты, – сказал Джейми, и его горло дернулось, словно он сглотнул. Он поманил меня пальцем. – Подойди.

– Я…

– Живо.

Я зачарованно отодвинулась от стены и шагнула к нему. Прежде чем я успела что-либо сказать или сделать, килт взмыл вверх, а большая, горячая рука схватила меня за шиворот. И вот я уже лежу на спине среди травы и дикого табака, Джейми во мне, а его рука закрывает мой рот – разумная предосторожность: с другой стороны стены раздались чьи-то голоса.

– Не играй с огнем, саксоночка, можешь обжечься, – шепнул Джейми мне на ухо.

Я елозила и извивалась, но без толку – он сграбастал мои запястья, не давая двигаться, и я лежала под ним, словно пришпиленная булавкой бабочка. Джейми медленно опустился на меня всем своим весом и шепнул:

– Ты хотела знать, о чем я думаю?

– М-м-м!

– Что ж, я скажу тебе, a nighean… – он лизнул мочку моего уха.

– М-м-м!!!

Его рука сильнее прижалась к моим губам – голоса слышались совсем рядом, можно было даже различить слова. Несколько молодых ополченцев хорошенько выпили и теперь искали шлюх. Джейми нежно сомкнул зубы на моем ухе и принялся его покусывать, щекоча кожу теплым дыханием. Я извивалась как безумная. Второе ухо подверглось такому же обращению, а когда ополченцы наконец ушли, он поцеловал кончик моего носа и убрал руку с моего рта.

– Так на чем я остановился? Ах да, ты хотела знать, о чем я думаю.

– Уже не хочу. – Я дышала часто и неглубоко, и виной тому были тяжесть на моей груди и желание. Обе причины имели равное значение.

– Ты начала это, саксоночка, а я закончу. – Джейми склонился к моему уху и медленно прошептал то, о чем именно думал. Он не двигался, лишь снова закрыл мне рот ладонью, когда я начала оскорблять его.

Джейми внезапно откинулся назад, а потом резко подался вперед, и каждый мускул в моем теле пружинил, будто резиновый.

Когда я снова смогла видеть и слышать, то поняла, что он смеется, по-прежнему держась на весу надо мной.

– Ну что, я избавил тебя от страданий?

– Ты… – прохрипела я и умолкла, не в силах подобрать нужного слова.

Он не двигался, отчасти чтобы помучить меня, отчасти опасаясь сразу же кончить. Я медленно напрягла свои внутренние мышцы вокруг него и проделала это трижды, но уже быстрее. Джейми вскрикнул и задергался, постанывая, вызывая ответную дрожь в моем теле. Выдохнув со звуком, похожим на выпускающую воздух пробитую покрышку, он лег рядом со мной. Тяжело дыша, закрыл глаза.

– А вот теперь можешь поспать, – погладив его по голове, сказала я.

Он улыбнулся, не открывая глаз.

– В следующий раз, чертов шотландец, ты узнаешь, что думаю я, – шепнула я ему на ухо.

– О господи, – сказал он и беззвучно засмеялся. – Ты помнишь, саксоночка, как я впервые тебя поцеловал?

Я какое-то время лежала, вдыхая запах пота и ощущая умиротворяющую тяжесть его тела, свернувшегося рядом со мной, и наконец вспомнила.

«Я сказал, что девственник, а не монах. Если мне понадобится помощь, я скажу об этом».

* * *

Из глубокого сна без сновидений Йена Мюррея вырвал звук рога. Лежавший рядом Ролло удивленно фыркнул и вскочил на ноги, озираясь в поисках угрозы.

Йен тоже встал. Одной рукой держась за рукоять ножа, другой он коснулся пса и тихо сказал ему:

– Тсс-с.

Ролло немного расслабился, однако продолжал неслышно для человеческого уха, низко и раскатисто рычать – Йен ощущал, как вибрирует под его рукой огромное тело пса.

Теперь, окончательно придя в себя после сна, он без труда уловил движение в лесу, приглушенное, но такое же ощутимое, как рычание Ролло, – это просыпались люди, много людей, устроивших лагерь где-то неподалеку. И как он только не заметил их прошлым вечером? Йен глубоко вздохнул, но запаха дыма не уловил. Впрочем, теперь он этот дым видел – тонкие струйки поднимались в бледное рассветное небо. Много костров. Очень большой лагерь.

Через несколько секунд, закинув за спину скатку, взяв в руки ружье и приказав Ролло идти рядом, он исчез в подлеске.