Отшумели, отгремели в Москве и по Руси торжества и гуляния в честь патриарха, остывали колокола от долгих звонов. Москвитяне взялись за свои привычные дела, ладили жизнь по своему разумению. В Кремле после торжеств тоже началась работа, правда, пока неторопливая, полусонная. Митрополит Ефрем перебрался жить в палаты Крутицкого подворья, что возвышалось за Чудовым монастырём тут же, в Кремле. А первосвятитель Филарет поселился в патриаршем дворце по чину. Да в первые же часы и загрустил. В просторных залах и покоях было пусто, ни живой души, кроме услужителей. Катерина и Михаил Бутурлин покинули дворец ещё раньше Ефрема, уехали в свои палаты на Пречистенку. Не было и архидиакона Николая, который остался при Ефреме. Однако, не выдержав одиночества, Филарет послал служку за Николаем. И тот пришёл не мешкая и повинился, потому как знал, что уходить ему не следовало.

— Стар Ефрем, да и свыклись мы с ним. Так уж прости, святейший.

— Понимаю тебя. Да и сам я одинок оказался, как перст. Потому тоже винюсь пред тобой, за то что оторвал от любезного человека.

Николай пришёлся Филарету по душе. Он был умён, расторопен, знал всю подноготную церковной жизни и вечер за вечером посвящал Филарета во все тонкости патриарших забот, кои святейшему ещё не были ведомы. Главное же, Николай скрасил одиночество Филарета.

Жизнь, однако, вскоре же избавила патриарха от праздного состояния. По совету Николая, как делалось при Иове и Гермогене, Филарет не отпустил тотчас из Москвы российских иерархов и архиереев, а не единожды собирал их в Благовещенском соборе, беседовал с ними о том, как вести церковные дела в епархиях, как помогать воеводам в налаживании жизни, в их радении о державе. Ещё он добился того, что иерархи и архиереи приняли соборное решение об отлучении ложного патриарха Игнатия-грека от церкви. Оно родилось не сразу. Иерархи и архиереи спорили, не соглашались с Филаретом. Он же сказал им:

— Мнимый патриарх Игнатий, угождая еретикам латинской веры, в церковь соборную Пресвятой Богородицы вводил еретической веры Маринку. Святым же крещением совершенным христианского закона не крестил её, но токмо святым миром помазал и потом венчал её с тем самозванцем, и обоим сиим врагам Божиим, расстриге и Маринке, подал пречистое тело Христово ести и святую кровь Христову пити. Его же, Игнатия, за таковую вину церковь российская, яко презревшего правила святых апостолов и Святого Отца, от престола и от сиятельства по правилам святым отринула. Вы же и от церкви его отлучить подумайте.

Иерархи и архиереи подумали и сказали должное слово: «Нет места Игнатию-отступнику в нашей вере».

Филарет порадовался, что его правдивое слово дошло до каждого духовного лица. Историки российского христианства сказали о Филарете убедительно и точно определили его значение и роль в становлении как церкви, так и государства. Они утверждают, что как правитель русской церкви, патриарх, чуждый церковно-богословской книжности, являлся, прежде всего, властным и искусным администратором. Церковь была для него учреждением, требующим устройства на началах строгой дисциплины и иерархического господства, и он целиком перенёс в своё патриаршеское управление формы приказного заведования делами. Суд в патриаршем судном приказе был в «духовных делах и в смертях и в иных во всяких делах против того же, что и в царском суде...» Казённый приказ ведал доходы патриаршей области: дань со дворов духовенства и сборы с церковных доходов за требы, за пользование пахотой и угодьями и другим.

Получив патриаршество не по каноническому избранию, а по естественному праву какое признавали за государевым отцом, Филарет и для духовенства был прежде всего «великим государем». Но таким же «великим государем» выступал он и в делах управления государственного. Человек властной и крутой воли, он всякими царскими и ратными делами владел не только путём личного влияния на сына-царя. Его участие в государственной власти было установлено формально, как титулом «великого государя», так и порядком делопроизводства: дела докладывались обоим государям и грамоты писались от имени обоих. Царь Михаил пояснял, что «каков он государь, таков и отец его, государев, великий государь. Святейший патриарх и их государе кое величество нераздельно».

Шаги Филарета к верховной власти в державе не являлись случайным стечением обстоятельств, а были выстраданы и выношены им всей жизнью и просчитаны от первого до последнего шага. Но, получив власть, Филарет не упивался честолюбивыми желаниями. Он считал себя рабом Божиим, поставленным к державному кормилу для избавления детей своих от разорения и нищеты, чтобы поднять Россию на тот высокий холм, на котором стояла она в лучшие годы царствования Фёдора Иоанновича. И он не скидывал со счёта того, что благоденствие при царе Фёдоре было достигнуто благодаря правителю Борису Годунову За этим лютым врагом рода Романовых Филарет признавал многие заслуги. И сам не сумняшеся многое взял себе на пользу от годуновского умения управлять великой державой.

Большинство московских вельмож — бояре, князья, окольничьи, думные дьяки, воеводы — без оглядки признали за Филаретом право называться действительным правителем России, «великим государем». А те, у кого оставались какие-то счёты с родом Романовых, добавляли к сказанному поклонниками Филарета, что он нравом опальчив и мнителен, а властителен таков, яко и самому царю его бояться. Что ж, Филарет слышал подобную черноту, да не придавал ей цены, потому как знал твёрдо, что многих лиходеев и проникших в царский синклит недобросовестных вельмож только тем и можно изжить, когда их «зело томище заключениями и иными наказаниями». Его, правдолюбца и милосердца, сама жизнь толкала на суровые деяния.

Через несколько дней после вступления на патриарший престол Филарет потребовал из Патриаршего приказа челобитную от монахов Троице-Сергиевой лавры, не дал ей там залежаться под сукном. Взяв челобитную, Филарет сходил с нею к царю.

— Сын мой, царь-батюшка, пора нам с тобой по закону править державой. Посему вернём доброе имя и нашу любовь архимандриту Дионисию, коего судили вольно.

— Я, батюшка-государь, токмо порадуюсь сему исправлению, — ответил Михаил и, тяжело вздохнув, добавил: — И матушку есть нужда послушать.

— Сию охоту надо предать забвению. Без матушки найдутся ответчики, — возразил Филарет.

— Коль так мыслишь, батюшка, то и мне спокойнее.

В те же дни Дионисию вернули сан и должность. И было сие сделано при стечении всех московских иерархов и архиереев в Благовещенском соборе.

Исправив одно беззаконие, патриарх Филарет приступил не мешкая к тому, чтобы возвратить доброе имя и вызволить из безвинной опалы, вернуть в родные края Марию Хлопову и её родителей, сосланных в Сибирь три года назад. Опала Хлоповым произошла допущением инокини Марфы, а исполнена теми, кумовьями-сватьями, кои окружали государыню. Искренне милосердный, Филарет вынужден был творить суровый суд над близкими сродниками.

Патриарх не спешил, дабы самому не свершить неправый суд. Он изучил все обстоятельства, кои стали причиной наказания Хлоповых. Он опросил всех, кто был очевидцем суда над Марией. И первым делом попросил архидиакона Николая:

— Брат мой, найди того священника, который состоял духовным отцом при Марии Ивановне Хлоповой.

— Он мне ведом. Ноне же найду его, святейший. Куда токмо привести его?

— Сюда и приведи, в трапезную, — ответил Филарет.

В тот же вечер в патриарших палатах появился сухонький и немощный священник, отец Анатолий. Филарет позвал отца Анатолия к столу. Сам он по возвращении из плена, где вдоволь наголодался, не отказывал себе в пище ни в чём. И хотя к чревоугодничеству не был склонен, любил-таки вкусно поесть и пригубить хорошего вина. Ан и отец Анатолий был не промах хорошо поесть и даже выпить. И принял приглашение к столу с удовольствием и без робости перед святейшим. И беседу хозяин и гость начали после того, как выпили вина и попробовали всех яств, что поставили на стол патриаршие услужители. После чего Филарет спросил:

— Любезный отче, вспомни с усердием, как выглядела Мария Ивановна перед обручением.

— Господи милосердный, помоги не впасть в велеречие, — перекрестился отец Анатолий. И продолжал: — Помню её, святейший владыко, как нынешний ясный день. Была Машенька певунья и говорунья, речами услаждать умела. А уж как легка на ногу, ну есть козочка. И статью была хороша. Ещё без меры не вкушала пищи, молилась исправно, родителей почитала и к рукоделью была склонна. Парсуны вышивала.

— А ликом какова? — спросил Филарет.

Отец Анатолий поднял на патриарха сверкающие глаза.

— Пригожа. Ну есть царевна шамаханская.

— Здорова ли была?

— Господи, да она и не ведала, что такое хворь. Ну так, когда женские дела начинались, крови ихние, тут, случалось, приляжет.

— Любил ты её?

— Да како же её не лелеять, ежели на ангелочка нравом похожа.

— А после обручения она всё-таки занемогла...

— Занеможила, — горестно согласился отец Анатолий.

— И говорила тебе, отчего?

— Поделилась. Сказывала, грибков ей один князёк придвинул, как застолье шло. Она и поклевала. Будто бы вёшенки. А ить кто знает... Гриб, он всякий бывает. Неделю животом маялась. А от государыни-матушки что ни день, то послы. Велят во дворец явиться, чтобы показывалась. Она же пластом в те дни лежала. Её подняли и повезли, ликом сине-белую. — И отец Анатолий заплакал. — Так и порешили, сердешную...

Филарет не утешал плачущего священника, и тот сам скоро успокоился.

— Любезный отче, вот ты обмолвился о каком-то князьке. Как имя его?

— Машенька не называла, святейший, истинный крест. Как бредила во сне, так её матушка слышала. Так то во сне... Можно и оговориться.

— Всё-таки ведаешь?

— Матушка боярыня поделилась. Да я цены не придал и... забыл.

Патриарх понял, что священник боится назвать имя злочинца. И сам назвал:

— Поди о Михаиле Салтыкове рекла?

И опять священник не произнёс этого имени, будто отмеченного проклятием. Лишь молча, с виноватыми глазами покивал головой, дескать, о нём, о Салтыкове рекла Мария.

— Спасибо, отче. Да хранит тебя Господь Бог, а я помогу ему в том, — тихо произнёс Филарет. Он ещё разлил по кубкам вина, и два священнослужителя выпили, поговорили о церковных делах, на том и расстались.

Проводив отца Анатолия, Филарет долго пребывал в размышлениях. И пришёл к выводу, что Мария Хлопова была испорчена умышленно. И порчу ей нанёс Михаил Салтыков. Да было пока неведомо патриарху, с какой целью вершилось злодеяние. Позже и это удалось узнать. Князь Михаил Салтыков прочил в царские невесты племянницу Анну, дочь своей сестры, в замужестве Челядниной.

Стояла середина августа. Россияне только что отпраздновали Успение Пресвятой Богородицы да с её помощью убрали с полей обильный урожай. Лето порадовало земледельцев. И там, где они хорошо потрудились, было что свезти в овины, положить в закрома, в каморы и погреба. Филарет всё это знал доподлинно, потому как вести с церковных и монастырских земель поступали к нему ежедневно. Но отложив заботы и помыслы о хлебе насущном, патриарх отправился в царский дворец, дабы просветить сына о многих упущениях в державных делах и подумать вместе о том, как исправить их.

Царь Михаил встретил родимого батюшку с радостью. Да увидев, что Филарет чем-то озабочен, с обеспокоенностью спросил:

— Чем опечален, родимый батюшка?

— С тем и пришёл, сын мой, чтобы поведать. И разговор у нас с тобой будет долгий.

— Готов тебя слушать с усердием. Идём в трапезную, поставим сыты и мальвазии, ты всё и расскажешь...

Как сели к столу, Филарет ни к чему не притронулся и начал трудный для себя разговор.

— Мыслю я, сын мой, государь, не в ущерб твоей воле и самодержавной власти, встать в делах государевых рядом с тобой, — начал Филарет. — Вижу я, что державные мужи погрязли в мшеломстве и меньше всего пекутся о пользе державы. Потому России не воспрянуть.

— Истинно говоришь, батюшка. Ведаю, что матушка бьётся как рыба об лёд, а проку мало: душат её корыстолюбцы.

— Хорошо, что ты, сын мой, понимаешь о тщетности матушкиного радения. И потому дадим ей волю уйти от державных забот. Дадим ей отдых от трудов многих. — Филарет искал такие слова, так выражал свои мысли, чтобы у Михаила не возникло подозрения в том, что он надумал подвергнуть гонению его мать. Да и сам Филарет не желал её ни в чём обидеть. Их разлучили недобрые люди, и для него Марфа оставалась супругой Ксенией, которую он когда-то любил. — Ежели пожелает, пусть женские обители возьмёт под попечительство, — продолжал Филарет.

— Сия мысль благая, батюшка, — согласился Михаил. — А ежели пожелает, то пусть при мне живёт бесхлопотно.

— Да и я готов взять её в палаты, то-то будет домохозяйкой пригожей. Да уж как-нибудь мы с нею поладим. Суть в другом, сын мой, матушка нас поймёт Ан иншее меня тревожит Ежели мы не мешкая не удалим от державных дел многих мужей, проку ни в чём не достигнем. Думаю я, сын мой, что в государственном устройстве нет места людям близким по родству и свойству и одержимым корыстью. Ноне близ трона одни корыстолюбцы. Все эти Лыковы, Морозовы, Сицкие, а больше всего Салтыковы, словно ночные тати вольничают в державных управах, над коими стоят. И тобою вертят, как хотят. Вот ты мыслил выбрать себе семеюшку-царицу. И выбрал, и, как сам сказывал, она достойна была царского венца. А кто лишил тебя радости, кто лишил матушки будущих твоих сыновей?

— Не ведаю сего. Да говорили мне, что она больна и не могла служить радостям государя.

— В обман ты введён, сын мой. Злые происки погубили Марию Ивановну. Михайло Салтыков тому зачинщик. Он был головою заговора против Хлоповых, а потому и против тебя. И сие государственное дело оставлять без осуждения нельзя.

— Что же делать теперь? Я же подкрестную запись сделал: не казнить вельмож.

— Ты и не будешь ни судить, ни казнить. Тут дело не статочное, сын мой, и потому от тебя пока жду повеления учинить розыск. И если розыск откроет их вину, судить их праведным судом.

— А как же быть с Марией Ивановной? Ведь она в сибирский Тобольск сослана, в оскудение суровое.

— Участь Марии нужно исправить. Пусть она вольно едет с отцом и матушкой в Нижний Новгород к родичам. Там и пребывает.

— А в Москву, мыслишь, нельзя ей? — питая добрые чувства к бывшей не весте, спросил Михаил.

— Не знаю, сын мой, как и сказать. Время покажет, — уклончиво ответил Филарет — Нам пока нужно порядок в державе наводить.

— И то верно, — согласился царь. И попросил отца: — Теперь же, батюшка, успокой меня, как матушка приняла волю синклита духовного об исправлении судьбы Дионисия?

— Она согласилась с иерархами и архиереями.

— Но в дни суда они были согласны с нею, — удивился Михаил.

— Охо-хо, — вздохнул Филарет. — Верно заметил, царь-батюшка. Токмо кто же тогда мог возразить государыне, окружённой пронырами? Теперь же богословы восстановили истину. Исправляя молитву о водосвятии, Дионисий не допустил греха, но убрал нелепицу, кою внёс сочинитель. Я вот тоже написал молитву, будучи в заточении, а вины не наложу ни на кого, ежели исправят что в ней разумно.

— Ты верно мыслишь, батюшка.

— Мы с тобой по первости славно поговорили. Разум наш в согласии. И тебе на том спасибо, сын мой. Теперь же давай пригубим сыты, да пойду навещу матушку.

Отец и сын ещё немного посидели, выпили сыты и вина, поговорили о разном и расстались. Провожая отца, Михаил сказал просительно:

— Не осуждай матушку строго, родимый. Я люблю её, и мне будет больно. Вина не её в том, что державного ума лишена.

У Филарета запершило в горле, но он ничего не ответил сыну, лишь обнял его и погладил по спине, словно утверждая, что будет справедливым и милосердным. Так потом и было.

И сама Марфа согласилась со всем, что высказал ей Филарет. И, отрешаясь от государственных дел, она лишь сказала:

— Ведала я, что злочинцы меня окружили, да не находила среди инших вельмож верных нам людей. И потому не суди меня строго, святейший, будь милостив.

— Спасибо тебе, Ксеньюшка, за бережение сына, — назвал Филарет Марфу девичьим именем, — опора ты была ему адамантовая. И мне теперь легче стоять близ сына нашего. Да не уроним чести рода, поверь нам. Теперь же подумай, как в мои палаты из кельи уйти.

Поговорив мирно и тихо о державных делах с Марфой в келье Воскресенского монастыря, Филарет уходил в свои палаты умиротворённый, потому как не думал, что и с сыном и с его матушкой так легко, без надрыва и сердечных болей утвердит свою волю. А оно, это утверждение, на первых порах долгого служения державе и православной церкви ой как необходимо было Филарету. Теперь же ему посильно справиться и с самыми серьёзными государственными делами. Он не сумняшеся решил взять их все в свои руки, оставив за сыном представительство во всех областях жизни державы.

Розыск злочинства Салтыковых был скор. У дьяков Разбойного приказа скопилось немало улик против злоумышленников. Нашёлся и холоп, который собирал грибки и готовил их к столу. Дядя Марии, Пётр Хлопов, ещё в дни суда над племянницей донёс в приказ, как Михаил Салтыков принародно грозился порушить царскую свадьбу. И были опрошены те, кто слышал эту угрозу. И лекари, кои досматривали Марию, были допрошены. Священник Анатолий тоже сказал своё слово. В ходе розыска всплыли и другие злые умышления бояр Салтыковых. Их происками был опорочен и архимандрит Дионисий. Они же вкупе с боярином Татищевым ввергли в опалу князя Дмитрия Пожарского. Патриарх Филарет сам с усердием занимался делом опального князя.

Не мог он позволить, чтобы самый видный в России освободитель отечества от поляков страдал невинно от происков своих недругов. Филарет позвал к себе в палаты князя Юрия Черкасского, и князь обстоятельно рассказал о подноготной вражды Салтыковых и Татищева против Пожарского.

— Тут, святейший владыко, всему виною якобы ущемление князей Салтыковых и Татищевых в месте родовитости. Сочли Салтыковы, что Пожарский оттеснил их на низшую ступень. Было так, что три совместника затеяли спор ещё на Земском соборе и в Думе. Когда же Дума поставила Пожарского выше Михаила и Бориса Салтыковых, они взбунтовались. За что тесните наш древний боярский род, кричали они, ежели Пожарский князь-новик меньше нас. И Дума отменила своё прежнее решение, всё рассудила в пользу Салтыковых. И рассчитала так: Пожарский — родич и ровня князю Ромодановскому, оба они из рода князей Стародубских, а род Стародубских ниже рода Салтыковых. Стало быть, и князья Пожарский и Ромодановский меньше Михаила и Бориса Салтыковых.

— И на том кончилось всё? — спросил Филарет.

— Ан нет. Пожарский не захотел смириться с потерей родовой чести, — продолжал князь Черкасский, — и умалением заслуг перед Отечеством. Оно и понять можно. Даром что он Московское государство очистил от воров-казаков, но и спас от врагов-поляков. Да, он из худородных стольников был пожалован в бояре, получил вотчины великие, и всё это по заслугам. И твердить о том, что Пожарские — люди разрядные, больших должностей не занимали, кроме губных старост и городничих, сие не по правде божеской. Когда же Пожарского учили-стыдили в Думе перед Борисом Салтыковым, он не признал правой сию расправу.

Патриарх слушал князя Черкасского внимательно и во всём поверил испытанному радетелю за правду.

— И как всё обернулось? — побудил патриарх рассказ князя.

— Всё завершилось худо, святейший. Салтыковы вчинили против Пожарского иск о бесчестье. И Дума отдала спасителя Отечества с головою на бесправный суд к ничтожным, но родовитым соперникам. Князя подвергли унизительному обряду. Он был проведён под барабанный бой с позором под руки катами от царского дворца до крыльца палат Салтыковых в Белый город. Москвитяне, что заполонили улицы, возмущались, пытались отнять князя Дмитрия у катов, но того вели под усиленной стражей многих стрельцов. Царь, с которым я в тот час стоял рядом, плакал. Но нашлись утешители его, приговаривая: «Не печалься, батюшка-государь, сия наука поделом ему: не будет боле возвышаться»... — Князь Черкасский не стал расстраивать Филарета о том, что сказанное царю изошло из уст его матушки. И продолжал: — Но было Пожарскому и малое утешение. Князя Татищева высекли кнутом за ложное честолюбие и отвели на подворье Пожарского на его суд. Да Дмитрий не дал воли злым побуждениям, отпустил Татищева с миром.

Два верных друга посидели молча. Потом князь Черкасский подвёл черту под беседой:

— Теперь князю Пожарскому нужно выставить иск против Салтыковых, и будет сие справедливо.

— Истинно глаголешь, брат мой, — согласился Филарет.

На суде Салтыковы вели себя надменно. Они ещё надеялись, что их возьмёт под «материнское крыло» государыня Марфа, которой они, как им казалось, служили верно. Но Марфа не захотела присутствовать на суде. Увидев, что защиты и помощи ждать не от кого, Салтыковы сами ринулись себя защищать. И Борис Салтыков дерзнул обвинить во многих бедах Смутного времени самого патриарха и весь род Романовых.

— Они же, князья Романовы, в бытность царя Бориса Годунова вытащили на свет Гришку Отрепьева, воспитали у себя в палатах и открыли ему путь к царскому трону.

В том была доля правды, счёл Филарет. Но сие творилось не для того, чтобы нанести ущерб державе, но чтобы отнять у Бориса Годунова незаконно захваченный престол. Позже, уже в Антониево-Сийском монастыре Филарет понял, что всё-таки он оказался причастным к неблагому делу. Да мог ли он предположить, что истинно русский православный человек предаст Россию и стакается с поляками, с иезуитами, которые окажутся причиной всех бед в пору Смутного времени. Но патриарх не счёл нужным оправдываться. Он знал, что правда жизни за ним, что смуту породил всё-таки Борис Годунов и родилась она после убиения царевича Дмитрия.

Но суд ждал патриаршего слова. По закону церкви и Господа Бога патриарху было дано право быть верховным обвинителем. И Филарет сказал то, на что считал нужным открыть глаза россиянам.

— Поднимая на свет события прошлых лет, скажу мало, — начал Филарет. — О том всё и всем ведомо. Нам же надо думать о будущем державы. И потому скажу, что в бедствиях державы повинна прежде всего распущенность нравов, родившаяся в Смутное время, и она в нутре Салтыковых в первую голову. Салтыковы, поднявшись к власти, вооружились стяжательством, происками, опорочиванием честных россиян. За ними пошли многие другие вельможные головы. Потому в приказах дела мало вершатся, с ходатаев дерут взятки, потворствуют тем, за кого заступы великие. В народе осуждают не токмо Салтыковых, но и инших, кто пошёл на службу дьяволу, кто утесняет народ, ворует, грабит, расхищает земли и иншее народное добро. Вижу, что ежели всё останется прежним, то мирная жизнь в державе продлится недолго. Ноне судимые Салтыковы прежде других сеют в народе недовольство. По их проискам и побуждениям государыня Марфа назначала на воеводство и в приказы угодных им людей. Чего же мы ещё ждём? Посему прошу у суда одного: соблюдения нравственного евангельского закона. Нет судьи выше Господа Бога, а мы его слуги.

Князья Салтыковы были осуждены на ссылку, и до конца дней патриарха Филарета они не появлялись на московском окоёме. Имущество Салтыковых отобрали в пользу государственной казны. Но с осуждением князей Салтыковых, с очищением царских приказов от всех и всяких нечистоплотных людишек борьба в синклите продолжалась. Недруги Филарета из рода Романовых продолжали теперь скрытную борьбу. Однако многим было очевидно, что сия борьба тщетна. За молодым царём, за мудрым патриархом стоял народ. Силы Романовых прирастали благоразумием россиян.