Однако не все россияне радовались возвращению Филарета. Были среди них такие, которые знали о нём не только как о милосердном христианине, но и как о человеке крутого нрава, отменно суровом в минуты гнева. Среди царедворцев возникло смятение. Им было привольно жить при мягкотелом царе, который ещё не вызрел умом и характером. Но как бы кто-то не желал видеть в Москве Филарета, судьбе было угодно, чтобы он вернулся в неё, в родительский дом, на милую Варварку. Как часто он её вспоминал в мальборгском заточении. Ведь здесь, на Варварке, прошли его лучшие годы жизни: детство, молодость, полная дерзаний, да и зрелые годы было чем вспомнить. Теперь всё это было в прошлом и жизнь нужно было начинать заново.

И не было случайностью то, что от речки Поляновки Филарет добирался полторы недели. За эти дни Филарет и его сын царь Михаил побывали в калужской и тульской землях, во многих городах и селениях московской земли. В этой поездке Филарет не проявлял воли к действию, нигде и никого не побуждал к делам, не осуждал за нерадивость. Он хотел лишь увидеть жизнь россиян во всей обнажённости и взирал на неприглядную российскую действительность жадно и с состраданием. Он и сына побуждал к тому, чтобы тот смотрел на всё пристально и всё запоминал.

Сам Филарет от всего увиденного был повергнут в уныние и ощутил глубокую душевную боль. Ещё в пути от Смоленска до московской земли он увидел лишь малые ростки восстановления порушенного. Теперь же, во время поездки с царём, он убедился в том, что за шесть лет царствования Михаила в державе ни на шаг не придвинулись к благополучию, не вырвались даже из объятий разрухи и нищеты. Филарет пока не знал, чем это вызвано, но душою почувствовал, что кому-то такая держава, где всё развалилось и продолжает ползти к полному упадку, выгодна. Ведь у тех «доброхотов» есть право и основания обвинять государя в беспомощности, в неумении управлять державой и навести в ней порядок.

Вернувшись в Москву после десятилетней разлуки с нею. Филарет ещё долго пребывал в стороне от державных и церковных дел. У него было право отдохнуть и набраться сил. Но это было лишь видимое безделье Филарета. Иногда он покидал палаты, ходил по Москве, появлялся на торжищах и пристально наблюдал за жизнью россиян. Он побывал в слободах ремесленников, в московских монастырях. Позже, пользуясь правом царёва отца, он обошёл все державные приказы и там вёл беседы со служилыми дьяками и подьячими. Он узнал состояние государственной казны, изучил роспись доходов и приходов. Порою он возвращался в тот или иной приказ и приводил с собой царя Михаила, собирал приказных дьяков и вёл с ними беседу. Из этих бесед вытекало, что приказы работают не так, как нужно, указы исполняются вяло или вовсе не исполняются, на земские приговоры в приказах смотрят сквозь пальцы и считают необязательным приводить их в действие.

После того как Филарет понял, что просветил сына о положении дел в приказах, он попросил Михаила собрать Боярскую думу в неурочный день.

— Мы с тобой, сынок, должны знать доподлинно, как бояре радеют над устройством государства, — сказал Филарет Михаилу.

Царь Михаил внимал каждому слову отца с благоговением и безусловно боготворил его. Всё, о чём говорил ему отец, он не подвергал сомнению. И если отец сказал, что надо послушать думных бояр и дьяков, значит так сие и должно быть.

Неурочный созыв Боярской думы вызвал среди царедворцев кривотолки. Старица-государыня Марфа попыталась даже запретить царю Михаилу собирать Думу. Но Михаил поступил так, как просил отец. Во время заседания Думы Филарет ничем себя не проявил. Он сидел рядом с боярином Фёдором Шереметевым, изредка переговаривался с ним, но больше молчал и слушал, да с особым вниманием тех, кто был близок к Романовым по родству и свойству. Перед заседанием Филарет подсказал сыну, о чём вести разговор в Думе. Хотел Филарет знать, что делают думцы и земцы, дабы возвращать крестьян на заброшенные земли, как думные головы относятся к воеводам по областям и к воеводству в целом. И высветилось, что крестьянством никто толком не занимается, а областных воевод бояре лишь всячески чернили. Ни у кого из них не нашлось доброго слова.

Сам Филарет считал воеводу главной движущей силой на пути державы к выходу из разорения и нищеты. Он и к земцам в областях относился так же. Не случайно же во время смуты Россия выстояла благодаря земскому движению и усилиям воевод из областей. Их полномочия в ту пору были чрезвычайными. Они держали в своих руках военную и финансовую власть, поместное управление, ремесла и торговлю. Конечно, считал Филарет, воеводы должны быть исправными исполнителями царских указов, различных предписаний державных приказов. Но как часто эти указы и предписания были ошибочны. И только умный, бескорыстный и честный воевода мог с пользой для державы применить в своей области все веления стольного града.

Просидев весь день на заседании Думы и наслушавшись споров и ругани, Филарет опечалился. Он увидел, что думские головы вовсе не сведы в том, как живёт Россия за московскими заставами, и не понимают воеводских забот, а всё дело управления воеводами находится в полном расстройстве. Филарет был возмущён. Но ещё больше он возмутился оттого, что бояре старых именитых родов ни во что не ставили молодого царя, не слушали его, когда он говорил, вели праздные разговоры. Князь Юрий Черкасский пытался усовестить их, но напрасно. Бояре лишь усмехались в бороды да горлатные шапки натягивали пониже на глаза. Они хорошо знали свои права, которые отвоевали у молодого царя, когда сажали его на престол. Оно так, размышлял Филарет, его сын никогда не преступит крестного целования и никого из вельмож не будет казнить ни за какие тяжкие преступления, поди и ссылать не будет, как ссылал сотнями Борис Годунов. Но царь, однако, их отец, и его должно уважать.

Филарет вник в ту подкрестную запись, на которой целовал крест царь Михаил. Она, эта запись, лишала государя всякой власти. Всё он должен был делать только с ведома Боярской думы, и она же управляла державой. И правительница Марфа порою была бессильна против думцев. Размышляя по сути, Филарет мог бы согласиться с этим, если бы не знал тех дремучих голов, кои заседали в Боярской думе. Все они хорошо усвоили одно: грести под себя зёрна, отметая плевела. Выяснил Филарет и другие сделки думных бояр с совестью. В ту пору, пока он пребывал в польском плену, бояре потребовали от Земского собора оградить их законом от какого бы то ни было царского произвола. О каком произволе шла речь, Филарет не знал. По характеру своему милосердный Михаил и мухи не мог обидеть. Из всего этого напрашивались печальные выводы, и потому Филарет пришёл к мысли о том, чтобы попросить царя собрать Земский собор. Он надеялся, что ежели побудить выборных всей земли к действу, то они сделают для державы больше, чем Боярская дума и государевы приказы в том виде, в каком они пребывали. Филарет был уверен, что земцам удастся всколыхнуть народ, поднять его на «государево дело», на исполнение гражданского долга во имя России. Земцы смогут избавить народ от шатания, порождённого в годы смуты.

В эту пору царь Михаил ещё занимал палаты царицы Анастасии. И Филарет поселился в них, потому как с Варварки не всё было видно, что происходило в Кремле. И как-то вечером, за трапезой, он спросил Михаила:

— Сын мой, ты будешь в согласии, ежели я попрошу тебя провести Земский собор? Чем там выборные живут, хотелось бы мне знать.

— Как скажешь, батюшка, так и будет.

— Вот и славно. Ты его после нового года в пору бабьего лета и собери. Добавлю к тому то, что тебе важно помнить: ноне Земский собор может быть сильнее Боярской думы, ежели призвать его к усердию.

Филарет наставлял сына исподволь и не навязывал ему своего мнения о государственных делах, разве что вот о земцах дал понять. Но беспокойство у Филарета по поводу сына имелось. Хотя Михаилу шёл уже двадцать третий год, он ещё не созрел для важных государственных решений. А причина, как догадывался Филарет, была в том, что государыней в державе являлась мать Михаила, бывшая супруга Филарета, инокиня Марфа. Цепкий ум Филарета без труда определил роль Марфы в управлении делами. Она властвовала открыто, но узость её мышления сводила на нет её же усилия. Жажда оградить царский трон людьми по родству и свойству, поставить их во главе всех возможных государственных служб в конце концов сослужили ей плохую службу.

Честный и прямодушный Филарет понял, что ему и Марфе не дано быть вместе близ царя. Либо он не должен был вмешиваться в державные дела, либо она. Когда же здравый смысл подсказал, что её стояние рядом с сыном губительно отражалось на всей жизни России, то вывод напрашивался один. И было над чем подумать Филарету, прежде чем встать в открытую возле царского трона и отторгнуть от дел Марфу. Между тем в нём уже созрело убеждение, что его место только возле сына. Он верил, что в этом случае царствование Михаила будет благодатным для России. И оставалось одно: заявить о себе как о человеке, имеющем право на участие в государственных делах. Решение было принято, и Филарет вступил на тропу борьбы за своё место в державе.

Но, входя в круг государственных забот, вникая в них, Филарет не мог обойти стороной и семейные дела, потому как считал их неотъёмной частью державных. Ещё в первый день своей встречи с сыном Филарет узнал о тяжких переживаниях Михаила из-за того, как неудачно сложилось его желание жениться на Марии Хлоповой. Оказалось, что кому-то из царедворцев род Хлоповых не нравился, а кое-кто и боялся боярина Ивана Хлопова.

Когда ехали лесными дорогами калужской земли, Филарет попросил:

— Миша, расскажи, как всё было. Кто она, твоя избранница?

— Она боярская дочь, Мария Ивановна Хлопова. И смотрины были, и обручение — тоже. И батюшка Маши благословил нас...

— Знаю боярина Ивана. Помню его добрую семью. Хлоповы всегда тянулись к нам с открытой душой. Какая же напасть расстроила вашу свадьбу?

— Ведома мне та напасть, да не верю я в неё. Вскоре же после обручения и застолья Мария Ивановна, назвавшая себя в честь твоей тётушки Анастасией, заболела якобы какой-то чёрной хворью, а какой — не ведаю. Дальше — хуже. Сказано было мне, что Мария Ивановна не способна быть царицею, потому как роду-племени от неё не прибудет.

— Вон как повернули, проныры, — вздохнул Филарет.

— И ещё сказали мне лекари, что она не способна служить радостям государя. Холодна, говорили, аки вода в проруби.

— Ну, а матушка что сказала, защищала ли тебя и Хлопову?

— Ей Марьюшка приглянулась. И матушка была с нею ласкова. Бояр она увещевала, говорила, что лекари обмишулились, но бояре удила закусили.

— И что дальше было? — торопил сына Филарет.

— Совсем худо приключилось. Хворь Марьюшки сочли Божиим наказанием. И Боярская дума по настоянию боярина Михаила Салтыкова нашла в ней виновность. Её и всю семью Хлоповых приговорили к ссылке в Пелым или Верхотурье.

— Защитил бы невестушку. Ты ведь царь, — попрекнул Филарет.

Михаил молча и виновато посмотрел на отца. И Филарет без слов понял сыновью боль и то, что он был бессилен что-либо сделать. Отец прижал сына к себе.

— Держись, сынок, держись! Мы эти напасти одолеем и ещё выпьем кубок на твоей свадьбе.

Филарету было жалко сына, как бывает жалко сильному слабого. Он больше не затевал разговора о неудачном сватовстве, но сам запомнил всё, о чём рассказал Михаил, и дал себе слово во всём беспристрастно разобраться. Однако окунувшись в московскую жизнь, Филарет не скоро смог взяться за расследование причин опалы Марии Хлоповой и её родителей. Лишь спустя четыре месяца после возвращения из плена он нашёл возможность возбудить дело о Хлоповой вкупе с другими неблаговидными делами боярина Михаила Салтыкова, сына боярина Михаила Борисовича Салтыкова, первого рьяного царедворца у обоих Лжедмитриев.

Отстранённая московская жизнь Филарета завершилась. И как только он взялся расследовать дело Хлоповых, о нём заговорили царедворцы и все московские вельможи. Но и архиереи церкви не оставили Филарета без внимания. И первым его посетил местоблюститель патриаршего престола митрополит Крутицкий Ефрем. Сильно постаревший и страдающий ногами, он с трудом сошёл с амвона Благовещенского собора и в сопровождении услужителя пришёл в царские палаты, с укором сказал Филарету:

— Брат мой, ты уже многие дни в Москве, почему же не пришёл на совет архиереев, о коем тебя уведомляли? — Ефрем всегда был строг и прямодушен в общении.

Филарет выдержал суровый взгляд Ефрема и честно признался:

— Я был не готов, сомнения одолевали. Ты уж прости, владыко.

— Бог простит, — ответил Ефрем. — Приходи ноне вечером в патриаршие палаты на беседу.

— Приду, владыко, — ответил Филарет.

После вечерни, на которую Филарет пришёл вместе с царём Михаилом, митрополит Ефрем снова сошёл с амвона.

— Сын мой, государь-батюшка, — обратился он к царю, — я позвал твоего родимого на беседу. Не обойди и ты меня добротою, приходи испить сыты.

— Давно у тебя не был, отче владыко. Сей же час и придём, — с радостью отозвался Михаил.

Филарет посмотрел на сына с удивлением. Показалось ему, что голос у Михаила прозвучал звонче, чем обычно. И сердце в сей миг у Филарета дрогнуло. Отчего бы? И понял он, что вещает старое о какой-то напасти. И вспомнил: сказывали ему, что ясновидица Катерина, как и в прежние годы при Гермогене, служила домоправительницей в патриарших палатах. Давно Филарет о ней не вспоминал, утонули в памяти и её ясновидческие предсказания о том, как она нарекла ему быть патриархом всея Руси. И любовь к ней угасла. Оно и посмотрел бы на неё, да без нужды. Что тревожить минулое? Тут же Филарет вспомнил, что у Катерины есть дочь. Видел же он её лет десять назад. Тогда она была ещё малой отроковицей, но обжигала взглядом маминых глаз. Какова она теперь, девицей став? Да не было ли у сына Михаила мимолётной встречи с ней? И не оттого ли голос как колоколец прозвенел. «Ой, лихо Мишеньку ждёт, коль ожёгся!» — воскликнул Филарет в душе. И чего в том душевном всплеске проявилось больше, печали или удивления. Филарет не успел разобраться. Митрополит Ефрем о чём-то спрашивал, а он глухарём на того смотрел.

— Что ты сказал, владыко? — очнулся Филарет.

— Говорю, домоправительница Катерина по случаю праздничную трапезу приготовила.

Филарет только покивал головой и осмотрел храм, словно искал повод, дабы отказаться от гостевания. Богомольцы уже покидали собор, лишь вельможи царской свиты ждали государя, чтобы проводить его во дворец. Вот и царь Михаил пошёл к выходу и свита потянулась за ним. Филарет взял сына под руку, пытаясь вести его домой, ан Михаил за вратами собора повернул не к своему дворцу, а к патриаршим палатам. Он и свиту отпустил, и похоже, что спешил, шёл впереди Ефрема.

Ноги у Филарета потяжелели, стали будто деревянные, и он едва передвигал их. И теперь он уже откровенно боялся за сына, потому как утвердился в мысли о том, что Михаила влечёт в патриаршие палаты страсть, какою страдал и он, Филарет, с первого мгновения, как увидел Катерину-девицу. Это были сладкие страдания, они принесли Филарету истинное счастье любви. Но ведь он-то был всего лишь удалой князь, а сын-то — государь! И вспыхнуло в груди Филарета побуждение остановить сына, сказать ему, чтобы не шёл в патриаршие палаты, дабы не попасть безвозвратно в сети греховной страсти. Знал Филарет что и Ксюша, как матушка, сильна ведовством. Может, и от Бога оно, да суть не в том, всё равно налицо урон царской чести. И перед самым крыльцом у Филарета вырвалось незнакомое самому хриплое предупреждение:

— Сынок, родимый, остановись! Послушай, что скажу!

Ефрем же дверь открыл перед царём и Филарету сказал:

— За трапезой и скажешь, брат.

А Михаил смотрел на отца не то чтобы с вызовом, но спокойно и с достоинством. Да было в его лице ещё что-то загадочное, чего Филарет не смог разгадать. Он лишь беспомощно вздохнул и вошёл следом за сыном в патриаршие палаты.

В передней гостей встретили постаревший архидиакон Николай, много послуживший патриархам Иову и Гермогену, ещё воевода Михаил Бутурлин, которого Филарет увидел впервые, и Катерина. Рядом с нею стоял восьми летний сын Андрей.

— Вот и домочадцы ждут нас, — ласково пропел Ефрем и всех осенил крестом.

Они же низко поклонились царю. Да возникло некое замешательство, потому как Ефрем не знал, представлять ли ему «домочадцев». Но неловкую паузу оборвала Катерина:

— Милости просим, царь-батюшка, милости просим, владыко Филарет — кланялась Катерина. И, улыбаясь, добавила: — Гости желанные, сколько радости доставили нам. Вот и супруг мой, воевода Михаил Бутурлин, вернувшийся ноне с порубежья, кланяется вам и многое поведает о делах на западном рубеже, — частила Катерина.

Смущение прошло. Отрок Андрей подошёл к царю, смело сказал:

— Царь-батюшка, я хочу воеводой быть, как мой родимый, на коне скакать на войну.

— Не избудешь судьбы, отрок Бутурлин, — ответил Михаил.

— Да лучше бы нам вовсе не воевать, — вмешалась Катерина. И тут же ещё раз поклонилась Филарету. — Слава Отцу Всевышнему, что избавил тебя от мук пленения. Ноне же сбудется то, о чём ты запамятовал и что было тебе навеяно в давние годы.

— О чём ты говоришь, дочь моя? Всё прошлое в памяти выветрилось, — признался Филарет.

— Оно и во благо, и напоминать не буду, — ответила Катерина. — А у нас ноне прощальный ужин, мы себе новые палаты на Пречистенке поставили.

На пороге трапезной Филарет остановил Катерину, взял за руку.

— Ксюша твоя где? — спросил он не своим голосом.

Катерина внимательно посмотрела в горестно встревоженные глаза Филарета и всё поняла. И было ей легко понять, потому как сама болела за дочь и за царя.

— В опочивальне она и к столу не звана, — успокоила она Филарета.

— Вот и слава богу, — вздохнул с облегчением Филарет.

Стол в трапезной был накрыт, и митрополит Ефрем уже усадил царя на почётное место. Рядом же попросил сесть Филарета. Сам сел напротив них и Бутурлину показал место близ себя. Катерина же незаметно покинула трапезную, видно, такая необходимость возникла. Ефрем даже вослед ей посмотрел: ушла ли? И кубок взял.

— Дорогие гости, царь-батюшка и владыко Филарет, — начал Ефрем, — был у нас, архиереев, совет о сиротстве Русской Православной Церкви и доколь мне местоблюстителем патриаршего престола быть. И сошлись мы на том совете единодушно в одном: бить челом тебе, государь-батюшка, и тебе, владыко Филарет чтобы изошло от вас согласие.

— В чём же суть его? — спросил Филарет.

— А в том, чтобы ты, владыко, был венчан на патриаршество. Слово сие от всех архиереев церкви. Мы не видим достойнее тебя, владыко. За сие и пригубим по православному обычаю. — И Ефрем потянулся с кубком к царю и Филарету.

Но ни царь, ни его отец не поспешили отозваться на неожиданную речь местоблюстителя. Михаил слышал о побуждениях архиереев, но отнёсся к ним осторожно. И теперь смотрел на отца, пытаясь разгадать его отношение к новости.

А Филарет почувствовал, как в груди у него всё сжалось, и показалось ему, что даже сердце остановилось. И вспыхнуло видение: вековой дуб в лесу под Звенигородом, и он с Катериной под этим дубом, и её слова, как огненные письмена: «Быть тебе, князь Фёдор, патриархом всея Руси. А когда, за окоёмом не вижу!»

Вот он, окоём, придвинулся. Минуло с той далёкой поры более тридцати лет, и жизнь уже прожита, а пророчество сбылось. «Да прожита ли?!» — удивился Филарет и, ощутив в груди только жар горения, но не холод забвения, ответил Ефрему:

— Коль царь-батюшка не против взять в духовные отцы своего родимого, я дам согласие архиереям и всем православным христианам послужить им и Господу Богу.

И тогда сказал своё слово царь Михаил:

— Мне ли не согласиться! Батюшка мой многие мучения принял за веру, за Русь! Ему и быть патриархом на отраду мне и державе!

— Хвала Всевышнему, что побудил вас услышать молитву россиян. Да закрепим сию торжественную минуту Божиим питием! — И Ефрем побудил Михаила и Филарета взять кубки. И прозвенело серебро, и все охотно выпили медовухи, потому как знали, что пьют во благо.

И потекла беседа об устройстве церкви и державы, о неотложных делах. И все послушали воеводу Бутурлина о том, чем живёт Польша, о новых потугах королевича Владислава возродить мощь своего государства.

— Речь Посполитая нынче ослабела, король Сигизмунд Ваза умирает. Владислав, рьяный поборник войны, не добившись наследия Рюрика и Мономаха, в растерянности, потому как польская знать не желает воевать с Россией. Владислав угнетает своих вельмож. Они, по его мнению, одряхлели и не способны к победам... А на западных рубежах Польши появились сильные молодые государи — все враги Владислава. И потому нам нужно подумать, как ноне вернуть Смоленск и все исконные русские земли по Днепру...

Филарет соглашался с бывалым и умным воеводой. Он тоже считал, что Россия слишком дорого заплатила за перемирие. К тому же Филарету было что сказать о Польше. За долгие годы заточения в Мальборгском замке он по крупицам составил мнение об этом государстве. И сводилось сие мнение к тому, что в Польше одряхлела не только высшая знать, но и все шляхтичи, все чиновники государственной службы, и казалось Филарету порою, вся нация задыхается от старческой немощи. И ежели не произойдёт её омоложения, во что верилось с трудом, то Польша будет лёгкой добычей западных соседей, да прежде всего Австрии и Германии. И Филарет поделился своими размышлениями. Беседа была долгой, и он как-то не придал значения тому, что сын вышел из-за стола и скрылся из трапезной.

Михаил ушёл от беседующих не умышленно, но движимый непонятной ему силой. Покинув трапезную, он направился в ту половину дворца, где были покои домоправительницы. Он шёл к опочивальне Ксюши решительно, хотя душа его трепетала. Но он одолел робость, движимый одним желанием — увидеть несравненную Ксюшу. Он жаждал услышать её голос, прикоснуться к ней рукой, чтобы хоть немного усмирить ту боль, коя одолевала его вот уже шесть лет. За прошедшие годы он видел её всего несколько раз да и то мельком, но ни единожды лицом к лицу. Однако её образ жил в Михаиле ярко и неугасимо. Даже невеста Мария не могла вытеснить его, хотя сама она пришлась Михаилу по вкусу.

Влюблённый в Ксюшу царь знал, что девушку от него скрывают. Однажды он остановил Катерину и спросил её: за что такая немилость, почему он лишён даже возможности видеть её.

— Ведь я Ксюше никакого урону не принесу, ни чести её, ни совести, — убеждал царь Михаил Катерину.

Она же, опустив устало руки, но пристально смотря царю в глаза, сказала:

— Нет на то воли Всевышнего, чтобы видеться вам, царь-батюшка, — с тем и ушла.

В размышлениях о Ксюше царь летел сенями и вздрогнул, когда на его пути возникла Катерина. Что там греха таить, она стерегла дочь.

— Царь-батюшка, ты заблудился, — сказала Катерина ласково.

— Да нет. Я хочу увидеть Ксюшу, услышать её голос, сам сказать доброе слово.

— И скажи, а она услышит.

— Пусти меня к ней, а так что же?

— Да спит уже отроковица, — пустилась на хитрость Катерина.

— И хорошо. Дозволь на спящую глянуть. Ведь я же царь. Мне можно.

— Не желай себе худа, царь-батюшка. Ксюша для тебя токмо горе неизбывное, -твёрдо стояла на своём Катерина: не пускать царя в девичью.

Царь и Катерина стояли так близко друг к другу, что казалось, касаются грудью. Михаил даже пытался оттеснить Катерину.

— Не будет мне от Ксюши никакого лиха. — И тут Михаил сказал такое, от чего у Катерины зашлось сердце: — Ведь ты же токмо радость приносила батюшке. Божьей благодатью ты ему была!

— Господи, да откуда тебе ведомо, кем я для него была?!

— Слышал я твой разговор с матушкой. Ан батюшку я не осуждаю.

— Но твой батюшка был токмо князь и боярин. Ты же — царь.

— Что с того, ежели я покой потерял. У меня и душа и сердце есть, — пожаловался печально Михаил.

Катерина поняла царя. Да и как не понять, ежели знала, какой силы ожёг его огонь. И попыталась заглянуть в будущее дочери, узнать, что там, за окоёмом. Но странно, ничего не смогла увидеть. И поняла, что дочь сильнее её и крепко оберегает от постороннего ока свой мир. Ещё поняла, что уж если у Ксении загорится в душе свеча и Михаил будет ей люб, ничто не остановит девицу на пути к нему. И в сей миг поди царь шёл к ней по её воле. И Катерина уступила потерявшему покой царю, во всём положилась на волю Божью. Она склонила перед царём голову и отошла в сторону. И он, словно на крыльях, полетел к девичьей. Сама Катерина прошла в трапезную, незаметно села близ мужа и просила небесные силы, чтобы они не побудили в сей час Филарета искать сына.

Филарет и впрямь забыл в этот вечер о Михаиле. Он с вниманием и с болью в глазах слушал рассказ митрополита Ефрема о напрасных гонениях архимандрита Дионисия, сильного воителя и защитника отечества, и прежде всего Троице-Сергиевой лавры.

— Суд над Дионисием, ты уж прости, владыко, за истину, — продолжал Ефрем, — учинила старица Марфа-государыня по навету на него злых людей. И был сей суд возмутительный, издевательный и несправедливый. Вина же Дионисия малая: избавил молитву о водоосвещении от ненужной добавки «и огнём».

— Да и не вина сие, а доброе побуждение! — невольно воскликнула Катерина, хорошо зная благочестивого Дионисия.

Филарет выслушал Ефрема внимательно, на Катерину глянул. Он верил, что и Ефрем и Катерина не вознесут напраслины. И ответное слово его было суровым:

— Дионисий истинный боголюбец и великий радетель за православную веру. Я сниму с него опалу, кто бы её ни наложил.

В сей миг за спиной Филарета возник царь Михаил. Катерина заметила, что лицо его было освещено светлым сиянием. И Катерина поняла, что встреча царя и Ксюши была им во благо. Она и сама посветлела лицом, а чтобы Филарет сего не заметил, потянулась за кубком и выпила медовухи.

Однако Филарет заметил-таки отсутствие сына за столом, но не предал сему значения, мало ли что увело его. И беседа за столом не прервалась. Она давала будущему патриарху большую пищу для размышлений и пробудила в нём жажду деяний... Он ещё раз подумал о том, что для него кончилось время созерцательной московской жизни, что пришла пора страдных дел.