Русь ещё бедовала. Изгнав из Москвы поляков, литовцев, а с ними и римских иезуитов, она не очистила своей земли от ворогов. На запад от Москвы и на юге ещё гуляли отряды поляков, шайки разбойников, мятежных казаков. Россияне упорно очищали свою землю от этой нечисти. Да пришла другая державная забота, коя оттеснила все другие и даже борьбу с разрухой на дальний порядок.

Пришла пора россиянам избавиться от сиротства, которое, по их мнению, затянулось на долгие пятнадцать лет. Потому как ни Бориса Годунова, ни Фёдора Годунова, ни тем более Лжедмитриев и Василия Шуйского россияне не считали Божьими избранниками на царский престол. По всей России ещё гадали, судили-рядили, кого поднять на Мономахов трон, и ждали, кого позовут на царство думные, державные головы. Многие уповали на митрополита Крутицкого Ефрема, который стоял местоблюстителем патриаршего престола. Но те, кто общался с митрополитом Ефремом, сказывали, что он ещё не окреп на месте первосвятителя и от него многого не ждали. Однако решительный человек нашёлся: князь Фёдор Иванович Шереметев. Готовясь назвать будущего царя в Боярской думе, Фёдор Иванович послал со скорыми гонцами в город Мариенбург грамоту князю Василию Голицыну, в которой писал: «Мы выбираем Мишу Романова: он молод и ещё незрел умом, и нам с ним будет повадно».

Вскоре и россияне узнали, кого позовут на престол. И встретили новину душевно. Род Романовых испокон был в почёте у россиян. Дед Михаила, боярин Никита, был около полстолетия близок к царям и всегда защищал народ от жестоких порывов Ивана Грозного. Помнили и Фёдора-Филарета, страдателя от царей Бориса Годунова и Василия Шуйского.

Сказали своё слово и вожди народного ополчения, освободившие Москву от поляков, староста нижегородский Козьма Минин и князь Дмитрий Пожарский. С ними и духовенство согласилось. Епископы и архимандриты имели видение, указывающее на Михаила как избранника Божия. Но думные бояре и архиереи церкви считали, что последнее слово в пользу Михаила Романова должна сказать Россия. Без воли народа не быть царю истинным избранником. И из всех государственных приказов, из Патриаршего приказа, тайно и спешно помчали гонцы-сеунчи по городам и весям на все четыре стороны от Москвы выведать мнение народа. И сказывали посланцы потом, что во многих городах людям также было видение отрока Михаила. И повсюду россияне от мала до велика говорили одно: «Быть нашим государем Михаилу Романову, а опричь его никак никого на государство не будем звать».

Как вернулись посыльные, думные бояре увидели, что нет у них иного россиянина, кроме Михаила Романова, кому бы Русь присягнула единым духом. И был назначен день созыва избирательного собора. Во все концы державы вновь помчали гонцы, дабы от пятидесяти городов, от Мезени на севере до Оскола и Рыльска на юге, от Смоленска на западе до Казани и Вятки на востоке, позвать достойных выборных от всех сословий.

По просторам России ещё завывали февральские метели, ещё стояли жгучие морозы, но, преодолевая непогоду, к Москве съезжались двести семьдесят семь достойных россиян: вельмож, купцов, священнослужителей, ремесленников, стрельцов, служилых людей всех рангов. Нашлись и радетели избирательного собора, кои устраивали выборных в Москве. Ими были князья Дмитрий Пожарский Фёдор Шереметев, Иван Одоевский и Борис Салтыков.

Однако не всё гладко шло на избирательном соборе в Грановитой палате Кремля, куда сошлись не только выборные. Сторонники князя Фёдора Мстиславского и князя Ивана Куракина да думного дьяка Грамотина заявили, что у России есть царь Владислав, коему москвитяне целовали крест. Были и такие, кто кричал, что выборные слепо идут за Филаретом Романовым, который управлял ими из своего пленения. И тогда князь Фёдор Шереметев принёс в Грановитую письмо Филарета, в котором тот советовал выбрать царём кого-нибудь из бояр, не запятнавшего чести. Но совету Филарета не вняли. Ведь такой царь мог быть свидетелем их прегрешений во время смуты. Помнили они, что государи с чистой совестью и двор подбирают из себе подобных. По этой причине московским вельможам было сподручнее поднять на трон личность незначительную, дабы управлять ею. И потому избрание юного Михаила Романова их вполне устраивало. Но шли дни, а избирательный собор никак не мог прийти к единому согласию. Противники рода Романовых и каверзы строили, и супротивничали, и дотошность во всём проявляли. В один из дней они потребовали грамоту, подтверждающую, что в роду Романовых есть представители, кои были в родстве с царями. И тогда митрополит Крутицкий Ефрем, местоблюститель патриаршего престола, сказал:

— Сие утверждение есть. Мы дадим на обозрение выборных грамоту о родовом дереве Романовых.

Накануне этого дня к викарию Ефрему приходил учёный муж, галицкий дворянин, и показал лист с генеалогическими выписками.

— Владыко святейший, — начал учёный муж, — сей лист показывает родство юного князя Михаила Романова с царём Фёдором.

Но когда митрополит Ефрем огласил документ, в Грановитой палате возник невообразимый гвалт. Сторонники князя Мстиславского драли глотки, отрицая родство Михаила и Фёдора.

— Кто тебе сочинил сию грамоту? — подойдя к Ефрему, крикнул-спросил князь Иван Куракин.

— Сия грамота — плод трудов учёного галичанина, — ответил Ефрем.

— Долой лжесвидетеля! Долой! — закричали в палате.

— Говорю всем, — продолжал князь Куракин, — родство князя Фёдора Мстиславского с царями ведомо всем, и оно выше романовского.

— Ты поезжай в вотчину к князю Фёдору да соборуй его. На ладан дышит твой князь, куда ему в цари! — возгласил князь Черкасский.

И трудно было угадать ход событий, потому как вельможи кулаки в ход пустили. «Да я тебе покажу «ладан», сам на него дышать почнёшь!» — кричал князь Куракин. Но в сей миг в палату влетел припоздавший выборный от донских казаков атаман Черемнов. Он высоко поднимал лист и размахивал им. Встав рядом с митрополитом Ефремом, возгласил:

— Я буду свидетелем родства сына Фёдора Романова Михаила с царями! Вот грамота!

— Атаман Черемнов, откуда ты ко времени возник?! — обрадовался князь Дмитрий Пожарский, который помнил его со дней изгнания ляхов.

— Княже, я есть выборный от Дона! А в руке у меня грамота, коя говорит о кровном родстве Романовых с царями. Тут от князя Андрея Кобылы всё расписано! — потрясая грамотой, кричал Черемнов.

Фёдор Шереметев взял обе грамоты и сличил их.

— Всё истинно в них. Нет подделок, — заявил он. — Смотрите, сведые в грамоте!

Однако противники Михаила Романова не сдавались. Князь Иван Куракин потребовал:

— Хочу видеть княжича Михаила! Потому как, может он не способен на троне сидеть! Пусть он явится пред нами, и мы оценим его.

Последнее слово, однако, оказалось за князем Шереметевым.

— Князя Михаила вы все видели, потому говорю: вольно мы поговорили, и не вижу инших причин тянуть с избранием Михаила Романова на царствие. Сам же он не может предстать пред высочайшим собором, потому как исполняет наш совет, пребывает в тайных местах и в бережении от татей, покушающихся на его жизнь. Скажете своё слово об избрании, и явится сей юный муж. Решайте же: быть или не быть царём Михаилу Романову!

В Грановитой палате на сей раз не возникло гвалта, выборные теребили бороды, чесали затылки, понимая, что нет у них причин волокитить, потому как природный царь налицо. И в этой тишине засновали среди выборных приказные дьяки, раздавая по спискам каждому выборному четвертушки бумаги. Им же оставалось одно: написать своё особое мнение, быть или не быть царём Михаилу Романову.

К вечеру, когда разложили на столах четвертушки, на всех двести семидесяти семи значилось одно слово — «быть». Так, за неделю до Масленицы 1613 года Михаил Романов был избран царём Российской державы. А на Масленицу, 21 февраля, в Прощёное воскресенье, чуть свет, заблаговестили по всей Москве колокола, собирая москвитян на большой совет. Земский совет приговорил объявить в этот день россиянам о том, что кончилось плачевное сиротство России и им дано право сказать своё слово, желают ли они себе в цари юного князя Михаила Романова.

Москвитяне отозвались на колокольный призыв не мешкая, потому как ждали его с того дня, как в Кремле собрались выборные всей земли. И по всем улицам, по Тверской, по Пречистенке, по Мясницкой, Ордынке, Якиманке потекли к Красной площади нескончаемые потоки. Такого многолюдия главная площадь державы не знала, ни один царь в прежние времена не удостаивался такой чести при избрании. И не надо было представителям Земского собора подниматься на Лобное место и спрашивать, желают ли россияне, чтобы их отцом-батюшкой стал князь Михаил Романов, стоило лишь послушать одобрительный гул народа, посмотреть на посветлевшие лица москвитян и можно было венчать Михаила на царство. Но слово всё-таки вознеслось. Как испокон повелось, с ним обратился к народу духовный отец будущего царя, митрополит Ефрем.

— Дети мои, россияне, выборные от всей земли постановили на Земском соборе быть царём России природному наследнику престола, избраннику Божьему, князю Михаилу Романову. Почтите ли его своей добротой, любезен ли он вам? Слушаю вас!

— Любезен! Хотим сего россиянина на престол!

— Слава царю Михаилу! — покатилось по Красной площади.

И владыко Ефрем увидел, что у многотысячной толпы россиян один лик: на нём радость и вера в будущее благоденствие России.

Красная площадь ликовала, как никогда. Народ не пугало то, что держава пребывала в великом разорении, что сотни тысяч десятин пахотной земли пустовали, потому как хлебопашцы были сметены с сельской нивы ураганом смуты, что многие города лежали в пепелищах и развалинах. Всё россиянами было одолимо, ежели во главе державы встанет любезный царь. И Прощёное воскресенье превратилось в большой всенародный праздник.

В тот же день князь Фёдор Шереметев позвал знакомого дьяка и опытного гонца Аладьева и велел ему ехать-пробираться в Литовскую землю, найти под Мариенбургом Мальборгский замок и уведомить митрополита Филарета о том, что его сын избран царём России.

— Ты уж постарайся, братец, донеси сию благую весть до узника, — попросил князь. — А грамоту я тебе приготовил.

Дьяк Аладьев хаживал за рубежи державы многажды, всегда удачно. И тут заверил князя:

— Исполню, князь-батюшка, как велено.

Аладьев покинул Москву ранним утром на другой день. И тем же ранним утром князь Фёдор Шереметев проснулся с чувством гнетущего беспокойства. Казалось бы, никаких видимых причин для того не было: избирательный собор завершился удачно, народ проявил себя разумно, ан нет, беспокойство нарастало. И князь отправился к митрополиту Ефрему с которым князь, вольно или невольно, оказался во главе избирательной страды. Князь думал о том, что утверждение избирательной грамоты, слово россиян на Красной площади ещё не давали полной уверенности в том, что царём будет именно Михаил Романов. Никто в Москве не знал, есть ли у него желание стать царём И никто не мог сказать, как поведёт себя матушка царя инокиня Марфа. Она-то отлично знала цену царскому венцу. И ежели она не даст согласия венчать на царство своего сына, то вся великая суета пойдёт прахом. А то, что она могла закусить удила, Фёдор Шереметев нисколько не сомневался. Придя в палаты митрополита, Фёдор застал Ефрема за утренней трапезой. Князя пригласили к столу, налили чару медовухи. Однако князь не взялся за чару, пока не поделился своим беспокойством:

— Отче владыко, избрав Михаила, мы выполнили только одну половину дела. Справимся ли с другой?

— Ведаю, сын мой, о чём речь, — ответил Ефрем. — Матушка Марфа вельми тверда в убеждениях.

— Вот я и мыслю, что нужно отправить в Кострому послами достойных людей, и нам с тобой нужно поехать, дабы мы получили согласие матушки Михаила. А без её благословения нам пребывать в сиротстве.

— Истинно глаголешь, сын мой. Потому не будем коснети и ноне же объявим послов.

Но думные бояре привыкли всякое благое дело обставлять проволочками. И больше недели судили-рядили, кому быть послами. И даже Фёдора Шереметева и митрополита Ефрема пытались оттеснить от посольства, что наполовину им удалось.

В сердцах князь сказал боярам:

— Эх, радетели за Русь, ни креста у вас, ни совести! Да нет на вас Гермогена святейшего. Он бы скоро вразумил Божьим словом!

Бояре лукаво ухмылялись в сивые бороды, но дорогу посольству всё-таки открыли. Оно оказалось внушительным, более пятидесяти послов отправились в путь. Во главе посольства был поставлен архиепископ Рязанский Феодорит. До Костромы послы добирались почти две недели и прибыли туда лишь 13 марта, в день святого Никифора. В Костроме послы первым делом посетили воеводу Михаила Бутурлина. В честь московских гостей воевода дал обед. За трапезой князь Шереметев расспросил воеводу, как живут-поживают Михаил и его матушка.

— Живут в благости, — скупо ответил Бутурлин. Он был выборным на Земском соборе от Костромы и знал, с чем прибыли послы, но не порадовал их. — Одно добавлю: затворничество им по душе, и поди не согласятся его прервать.

— Но знает ли Михаил, что его избрали царём? Ведь мы посылали гонца, — продолжал расспрашивать Шереметев.

— Запретила инокиня Марфа допускать к ней гонцов.

— Удивляюсь я тебе, воевода, — загорячился князь Фёдор. — Как ты осмелился задержать земского гонца?

— Каюсь, князь. А и пустил бы к ним гонца, того хуже случилось бы. Марфа ноне способна на дерзкие дела, увела бы князя в северные скиты, а там ищи ветра в поле...

— Вон как, — удивился князь Фёдор. — Ишь, какое студное дело у нас. Выходит, и послов она может не принять?!

— Сие токмо Богу ведомо, а мне — нет.

— И что же ты присоветуешь?

— Идите к старице Марфе с поклоном. Другое вам и не дано.

После обильной трапезы с хмельным Бутурлин распорядился разместить послов на отдых. А на другой день, помолившись и не вкусив пищи, послы скопом отправились в Ипатьевский монастырь, где пребывали Марфа и её сын. Архиепископ Феодорит собрал костромских архиереев, велел взять хоругви, иконы и чудотворный образ Владимирской Божьей Матери. Монастырь стоял вне города, за рекой Костромкой. Шли через реку по льду, который ещё был недвижим. Когда процессия появилась вблизи монастыря и о ней доложили настоятелю, он велел распахнуть ворота и встретил послов как подобает. На звонницах ударили колокола, монахи вышли так же с иконами и с горящими свечами. Однако встреча с инокиней Марфой была тягостной и не внушила послам никакой надежды на то, что бывшая княгиня отпустит своего сына в Москву на трон. Настоятель монастыря отправился к ней в келью и попросил выйти к послам.

— Матушка Марфа, тебя хотят видеть сановники, — сказал он.

— Что им нужно? — спросила Марфа недовольно.

— Тебе и скажут, — ответил настоятель и ушёл.

Марфа собиралась долго. Два раза присаживалась на скамью, думая вовсе не выходить. Знала она причину появления послов и не радовалась. Всё в ней бунтовало против россиян, отметивших её сына особой печатью. И она появилась на крыльце кельи суровая, непреклонная. Спросила сухо:

— Зачем пришли? Я вас не звала! Уходите прочь!

Огорошенные послы молчали. Но, подняв крест, выступил вперёд архиепископ Рязанский Феодорит:

— Матушка-государыня, низко кланяемся тебе и просим выслушать нас, — начал Феодорит. — Мы пришли за твоим сыном, избранником Божьим на Российское царство.

— Не тщитесь! Я не отдам своего сына на поруганье! Не ищу ему судьбы Фёдора Годунова! — бросила Марфа в толпу тяжёлые слова.

— Но вся Русь, что за нами, зовёт князя Михаила быть царём-батюшкой! Милости твоей просим, государыня, — взывал к сердцу непреклонной инокини архиепископ.

— Не отдам! Он ещё малолетен! Ищите другого царя! — перешла на крик Марфа и заплакала. — Большие люди обезумели, избрав отрока царём. Голицыных мужей зовите, Мстиславского нареките! А Мишеньку не отдам. Не отдам! Не отдам! — И Марфа заголосила пуще.

— Искрения твоя любовь к сыну, — снова заговорил Феодорит. — И мы помним, что он у тебя один, но собор не нашёл достойнее природного царя. Потому умоляем тебя именем Господа Бога, не супротивничай воле сирот россиян.

— Не просите. У меня уже всё отняли! Но сына я не отдам!

И тогда Феодорита сменил князь Фёдор Шереметев.

— Матушка Марфа, ежели ты нам отказываешь, то мы, челобитчики, просим тебя идти в храм Святой Троицы и там пред Богом и алтарём сказать своё последнее слово.

Одарив друга дома Романовых негодующим взглядом, Марфа молча сошла с крыльца и направилась к храму. Но тут перед нею возник воевода Бутурлин.

— Остановись, матушка, не делай невозвратных шагов! — И тут же Бутурлин обратился к послам: — Не угнетайте инокиню Марфу. Дайте ей подумать, поговорить с сыном. — И снова воевода заговорил с Марфой: — И ты, матушка, уразумей наше слово к завтрему. Да помни о том, что на твоего сына указал перст Божий. — Ещё послам сказал: — Оставим, добрые люди, сие нестаточное дело до завтра, уповая на Всевышнего. — И воевода направился к монастырским воротам. Марфа тоже тотчас ушла со двора. Послы взирали на происходящее молча, с недоумением, не предполагая, что так скоро и впустую завершится их визит к будущему царю. Но вняли совету воеводы и покинули монастырь. Лишь костромские архиереи остались в обители и ушли в храм Святой Троицы, дабы отслужить молебен во благо торжества благоразумия.

Вернувшись в город, воевода Бутурлин позаботился о том, чтобы послы ни в чём не нуждались, пригласил на торжественную литургию в собор, назначенную в честь избрания Михаила, сам помолился. А позже, пребывая в глубокой задумчивости, отправился в свои палаты. Там, не мешкая, прошёл в детскую опочивальню, где его жена Катерина забавлялась с годовалым сыном Андреем. Тут же, в детской, была и дочь Катерины Ксюша. Отроковица уже вошла в тот возраст, когда проявляется девичья стать. И можно было уже сказать, что она повторит в красе свою матушку, а в чём-то и превзойдёт. Всем Ксюша взяла, а прежде всего нравом и разумом. Ещё силою ясновидческой. Бутурлин любил её как родную дочь, всегда был ласков с нею и с добрым пристрастием относился ко всему, что делала Ксюша, чем жила. Бутурлин был счастлив со своей новой семьёй. Лишь временами две ясновидицы внушали ему почтительный страх. Шутка ли, им дано было Всевышним видеть то, чего простые смертные, всё той же волею Предвечного, были лишены. Приласкав Ксюшу и Андрея, Михаил позвал Катерину в трапезную.

— Идём, любушка, посоветуемся. Нужна твоя помощь.

В трапезной они присели рядышком на скамью, обитую золотистым бархатом, Михаил обнял Катерину за талью и попечалился:

— Токмо что с послами ходил в Ипатьевский монастырь, встречались с матушкой Марфой, поговорили вельми остро и вернулись несолоно хлебавши. Как нам быть, присоветуй?

— Ведом мне покладистый нрав Ксении. Марфу же меньше знаю, но судьбе её не завидую. Потому она и закремневела от тягот житейских, и ждать от неё иншего нельзя.

— Но дело не статочное. Князь Михаил избран народом. И нужно вразумить Марфу и в князе пробудить честолюбие. Ведаешь ли ты движение его души?

— Она в дрёме, и пробудить её трудно, а паче разжечь в ней горение. Отрок недоверчив и осторожен.

— Я уповаю на тебя, голубушка, — произнёс Бутурлин. — Не должно послам с позором явиться в Москву. Пробуди Мишу, подвинь Марфу к милости, к подвигу за Русь многострадальную.

Катерина мельком глянула на мужа, голову опустила, сказала:

— Знаешь же, как нелегко мне видеться с Ксенией.

— Не вижу за тобой греха, а коль сама чувствуешь, переступи. Ведомо тебе во имя чего.

Снова Катерина посмотрела на мужа. Её ярко-зелёные глаза были ласковы и безгрешны. Спросила:

— Когда мне идти?

— Ноне и отвезут.

— Токмо не в карете. Пусть крытые сани приготовят.

— Тебе виднее, голубушка... — И воевода прижал к себе Катерину. — Каждый день трижды благодарю Всевышнего за то, что ты есть рядом. А без тебя, как и все россияне, пребывал бы в сиротстве.

— Ну полно. Токмо вышел бы на красное крыльцо, крикнул бы любушку — вся Кострома возникла бы пред ликом, — пошутила Катерина.

— Вот уж будет тебе за насмешки, — погрозил Михаил, сам загораясь желанием позабавиться со своей милой жёнушкой. Да знал, что всему свой черёд, и побудил: — Иди же, голубушка, к Марфе.

Весь путь до монастыря Катерину одолевали думы. Она понимала Марфу-Ксению и не хотела бы оказаться на её месте. Знала, как нелегко ей отпустить сына на престол после того, что случилось с последними царями после Фёдора Иоанновича. Сама Катерина искренне страдала, как узнала об убийстве невинного царя Фёдора Годунова. О, царской судьбе не позавидуешь, сочла ясновидица. И возразила себе: но ведь кто-то должен сидеть на троне и нести крест, каким бы он ни был тяжёлым. И коль Богу угодно, чтобы отцом народа был юный князь Михаил, значит так тому и быть, потому как судьбу ни пешком не обойдёшь, ни на коне не объедешь.

Старица Марфа встретила Катерину приветливо. Теперь она знала, что только благодаря ведунье да ещё крестьянину из вотчины Шестовых Ивану Сусанину она обязана тому, что её сын Михаил не лишился живота. Поляки рьяно охотились за ним. Но когда Марфа узнала, с чем явилась Катерина, гневно крикнула:

— И ты с ними заодно! Уходи, и слушать тебя не хочу!

Однако Катерина нашла путь к материнскому сердцу.

— Печалуюсь с тобой, матушка, за то, что люди отнимают у тебя сына. Но послушай меня с вниманием. Да позови сюда Мишу, и я открою вам то, что внесёт мир и покой в ваши души.

Марфа и этому воспротивилась. Но Катерина поймала её глаза, своим взглядом заворожила, и та, не ведая откуда что пришло, ощутила в душе покой, доверие к ведунье и сказала:

— Хорошо, позову, вижу, худа ему не желаешь. — И ушла из кельи.

Вернулась она быстро, позвав сына из соседней кельи.

Катерина не видела Михаила около года. Перед нею стоял прелестный юноша, стройный, почти высокий. Русые, чуть вьющиеся волосы ниспадали на плечи. Глаза были тёмно-карие, большие, в густых ресницах. И всё это вместе с нежным юным лицом делало князя похожим на девушку. Ведунья сличила лица Михаила и его матушки и подумала, что юный князь есть Ксения в девичестве.

Катерина подошла к князю, взяла его за руку, спросила:

— Ты помнишь меня?

— Помню.

— Я хочу, чтобы ты поверил тому, что услышишь. — И Катерина посадила Михаила к столу, сама зажгла свечу от лампады, поставила её в подсвечнике на стол, села напротив князя и попросила Марфу: — Матушка, встань за спиною Миши.

Марфа молча повиновалась. А Катерина закрыла руками лицо, стала тереть виски, лоб, потом распахнула ладони, как ставни, и Марфа с Михаилом увидели, как она неузнаваемо изменилась. Её лицо было озарено внутренним розовато-золотистым светом, и от лица невозможно было оторвать глаз. От Катерины исходила неведомая Марфе и Михаилу сила, и потому они смотрели в её зелёные глаза словно заворожённые, затаив дыхание. Но страха у них не было.

После минутного молчания Катерина заговорила:

— Слушайте и внимайте. Я не открываю людям их судьбы. Сие в согласии с Господом Богом. Но ваши судьбы я открываю по воле Божьей с лёгким сердцем. Они безоблачны. Вижу твой путь, Михаил. Он без терниев. И ты пройдёшь его безмятежно и благостно во имя России до предела, коего за окоёмом не зрю. Ты будешь государем, несущим своему народу отдохновение от бед и горя, кои он претерпел за долгие годы смутной поры. Вступай на свой путь не сумняшеся, хранимый Отцом Предвечным. Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Аминь! — Взор Катерины погас, и она вновь закрыла лицо руками.

В келье долго стояла тишина. Катерина встала, открыла лицо, на нём лежал румянец, глаза светились лаской. Она подошла к Михаилу, поцеловала его в лоб, после прикоснулась щекой к лицу Марфы и, не проронив больше ни слова, покинула келью.

Лишь только дверь за Катериной захлопнулась, Марфа взяла сына за руку, потянула его к скамье, стоящей у стены, села на неё, усадила сына и прижала его к себе, заплакала. Слёзы текли ручьём, но они не были горькими: Марфа прощалась с затворнической жизнью. Она поверила ясновидице без сомнений. Да важной причиной сего было то, что видела она перед собой не просто ясновидящую женщину, но и осветованную Божьей печатью заступницу. Когда Марфа смотрела на Катерину из-за спины сына, видела над её головой голубой нимб, и светился он до той поры, пока она не раскрыла судьбу Михаила. И поняла инокиня, что устами ясновидицы говорила покровительница её сына Пресвятая Матерь Богородица. Как тут сомневаться? В душе Марфы поселился покой, и она без трепета и страха решилась отдать сына на волю Всевышнего и сама покорилась ему.

У Михаила тоже в душе вершились перемены. У него кружилась голова. Чтобы унять головокружение, он сильнее прижался к матери и вспомнил об отце: «Даст Бог, встану на трон, войско соберу, батюшку вызволю из плена». И запоздало ощутил беспокойство: как же это он не спросил о судьбе родимого, подумал: «Сбегать бы, спросить». О себе избранник на престол забыл. Он вступал на неведомый путь государя великой державы, как и все в роду Романовых шли по пути испытаний, мужественно и смело.

Пятнадцатого марта, в день поминовения усопших, московские послы вновь скопом явились в Ипатьевский монастырь. Воеводы Бутурлина с ними не было, и он не уведомил их о том, что с Марфой встречалась Катерина, лишь подал надежду Феодориту и Шереметеву:

— Идите с молитвой и обретёте.

Феодорит внял совету Бутурлина и повёл послов в храм Святой Троицы помолиться. А пока они молились, Феодорит, побуждаемый волей Всевышнего, покинул храм и направился в келью инокини Марфы. Она же давно стояла у оконца и наблюдала за монастырским двором, видела на нём всё движение. Ей по душе пришлось то, что послы не двинулись на осаду её маленькой крепости, но ушли молиться. И архиепископа она встретила на пороге кельи приветливо, поклонилась:

— Милости прошу, владыко. И ты помолись со мной во благо.

— Вознаградит тебя Всевышний, старица, за доброе слово.

Марфа подошла к образу Богородицы и опустилась на колени. И Феодорит не мешкая встал рядом. В душе у него родилось тепло, словно от Матери Божьей разливалось, он посветлел лицом. Казалось бы, ничего ещё не случилось, но Феодорит уверовал, что нынешний день будет отмечен колокольным благовестом по всей Костроме, а там и далее, по всей России.

Помолившись, Марфа и Феодорит покинули келью. Марфа зашла к сыну, он уже ждал матушку. Она взяла его за руку, и все трое вышли на двор... Его заполнили монахи, послушники, многие другие обитатели монастыря. Никто им не сказал о том, что ноне случится знаменательное событие, но они знали, что сему быть.

Марфа, Феодорит и князь Михаил, который шёл между ними, молча проследовали в храм Святой Троицы. При их появлении послы встали и распахнули дорогу к алтарю. Они поднялись на амвон, и Марфа сказала:

— Говорю вам, послы московские, я, Богом данная мать Михаила, благословляю своего сына на царство Российское на благо и утешение россиян... Да хранит его Всевышний во дни и ночи, в поле и в лесу, за трапезой и на ложе. Аминь!

А потому, как среди послов было немало священнослужителей, они вначале разноголосо, а потом стройно запели величальный канон. Пока звучало пение, архиепископу Феодориту подали скипетр, который был привезён из Москвы, и он торжественно вручил сей знак державной власти юному царю.

Вскоре же в церковь собрались клирики, певчие. Пришёл архимандрит монастыря, и началось торжественное богослужение в честь благословения матерью своего сына на царство. События в монастыре в считаные минуты стали ведомы костромичам. И вскоре через реку Костромку потянулись в монастырь сотни горожан, и вот уже в храме яблоку негде было упасть и монастырский двор заполонила толпа. Началось богослужение во второй монастырской церкви. Шустрые звонари зачали благовест. И он поплыл через реку, и все церкви древней Костромы подхватили его, донесли до окрестных сёл. Оттуда же звоны полетели дальше, на все четыре стороны державы. Да, сказывали, что доплыли до Первопрестольной, потому как и там нынешним мартовским днём поминовения усопших стало ведомо, что юный Михаил принял избрание его царём как Божие повеление.

На другой день ранним утром, когда Михаил уже знал, что они с матушкой вот-вот покинут Кострому, он встал с постели, наскоро оделся, позвал с собой двух отроков-холопов, что стояли при нём:

— Глебка, Стёпка, проводите меня до воеводских палат.

Монастырские ворота открывались после ночи поздно, а случалось, и весь день были закрыты. При них стояли монахи-привратники и никого без позволения архимандрита не выпускали. Но Глеб и Стёпка были смекалисты и повели Михаила на хозяйственный двор. Там тоже были ворота, а ещё за конюшнями тайный лаз под стеной на берег Костромки. Им и воспользовались отчаянные головы. Да бегом через реку до самой набережной. Там уж и воеводин дом близко. Ранние горожане видели бегущих по льду реки, но оставили их без внимания. Ан зоркие приставы Бутурлина встретили бегущих на въезде в город.

— Кто такие, от кого бежите? — спросил старший пристав отроков.

— К воеводе мы, проводите нас, — смело ответил Михаил.

В сей миг младший пристав шепнул старшему:

— Се князь Романов, коего вчера в цари звали.

Побледнел старший пристав, в груди заёкало, но справился с собой.

— Прости, князь-батюшка, застило зенки, — препровожу вас с чином. — И повёл Михаила в палаты воеводы.

Там ещё только слуги и дворня проснулись. Потому пристав привёл Михаила на чёрное крыльцо, позвал дворецкого и наказал:

— Веди к воеводе царя-батюшку, — поправился пристав. — Да не мешкай.

Дворецкий поклонился Михаилу и молча повёл его в палаты. А в пути Михаил потребовал:

— Мне нужна матушка Катерина. К ней и отведи.

Дворецкий знал, что перед ним молодой царь, и исполнил бы его волю беспрекословно, но воевода и его супруга спали в одной опочивальне. К счастью, Катерина уже проснулась и в сей миг шла в детский покой. Михаил увидел её и подбежал к ней, опустился на колени, взял за руку и горячо прошептал:

— Матушка Катерина, видишь ли ты судьбу моего батюшки, жив ли он, не страдает ли? Открой мне его, глянуть хочу! — Искренне веря в то, что Катерина всесильна, просил Михаил.

Катерина и сама опустилась на колени, взяла лицо Михаила в свои руки и тихо заговорила:

— Родимый, не могу я показать тебе батюшку. Чревато сие допрежь для него. Ан успокою душу твою любящую: жив он и здоров, в трудах и в борении пребывает.

— Я вырву его из плена! — воскликнул Михаил. — Я заставлю ляхов отпустить его!

— Так и будет, родимый. Придёт час, и ты свидишься с ним, пойдёшь рядом по жизни долгие годы. А большего сказать не могу. — И Катерина встала, подняла юного царя.

Он же снова её попросил:

— Ты не покидай меня! В Москву со мною поезжай! Ты моя хранительница, как Матерь Божья. И мне с тобой покойно.

Эта жаркая просьба, и распахнутые глаза с мольбой, и вера в то, что под крылом ясновидицы он в безопасности, покорили Катерину.

— Я буду рядом с тобой, царь-батюшка. Токмо позови супруга моего в Москву. Вот и всё. Да хранит тебя Господь, чистая душа.

— Спасибо, матушка-ясновидица. Всё исполню, как говоришь.

Катерина повела Михаила из трапезной и увидела, что к ним спешит сам воевода Бутурлин.

— Господи, государь! А я и не поверил, как сказали! — воскликнул воевода. — Голубчик мой, поди матушка там в расстройстве.

— Так, пожалуй, — согласился Михаил.

— Позволь же, государь, отвезти тебя в обитель. — И приказал дворецкому: — Эй, Аким, быстро коня в сани!

А в монастыре и впрямь случился переполох. Марфа встала следом за сыном, хотела позвать его к молитве и увидела его келью-опочивальню пустой, с причитаниями и криком пустилась искать сына и взбудоражила всю монастырскую братию. Да вскоре все утихомирились. Распахнулись монастырские ворота, и чалый конь рысью влетел на двор, из саней сей же миг выскочили возбуждённый Михаил и перепуганные отроки-холопы. Увидев мать, идущую по двору, крикнул:

— Матушка, не гневайся! Винюсь перед тобой!

Марфа милостиво махнула рукой:

— Что уж там, повинную голову меч не сечёт.

...Кострому юный царь Михаил и инокиня Марфа покинули 19 марта. Их сопровождали все послы и воевода Бутурлин с семьёй. Уезжали под колокольный звон, под охраной двух сотен стрельцов, с большим обозом провианта. Путь пролегал на Ярославль, потому как у юного царя были причины не спешить в Москву. Однако сразу по прибытии в Ярославль царь отправил в Москву гонцов с повелением Боярской думе и Земскому собору о наведении в державе порядка и о земледельческих работах ввиду наступления весны, о многом другом, о чём должно заботиться государю великой державы.