Время умеет сужаться и растягиваться. Мне показалось, что летние каникулы длились целую вечность. Я очень соскучился по дому, но понял это только сейчас. Мне очень хотелось посидеть с мамой на кухне, предвкушая встречу с Катькой. Казалось, электричка еле тянется, а от вокзала я почти бежал.
Вся наша лестница пропахла жареным мясом, и я бы очень разочаровался, если бы запах шел от соседей. Позвонив, приложил нос к дверной щели. Разумеется, готовка шла у нас! Мама меня ждала. Она тут же открыла и застыла на пороге с неопределенной улыбкой.
— Это ты?
— А ты кого-то другого ожидала увидеть? — спросил я язвительно.
Мы поцеловались, и она убежала в кухню. И только тут я сообразил, что на ней выходное платье, купленное еще при отце. В последнее время она надевала его только по торжественным дням в школу. Я прошел за ней. Стол застелен скатертью, в длинной вазе — бордовый гладиолус.
— Кто-то должен прийти?
Мать вытерла руки о передник, обняла меня и положила голову мне на грудь.
— Что происходит? Ты можешь сказать?
— У нас будет ребенок, — прошептала она мне в ухо и беззвучно засмеялась.
— В каком смысле? — изумился я. — Какой ребенок?
Я уже не понимал, смеется она или плачет. Я испугался, а она наконец сказала:
— Наш ребенок. Настичка нам родит.
— Господи, так что же ты плачешь?
— От радости и плачу. Она меня мамой называет.
— Настичка, что ли?
— Ну конечно.
— У тебя крыша поехала?
— Поехала, поехала. У нее нет матери. Она теперь ко мне все время приходит. Игорь наш, сам знаешь, человек хороший, положительный, но ласковости не хватает. Молчком всё, — сбивчиво говорила мама. — А Настя обещает, если мальчик родится, Сережей назовем, в честь нашего папы. Мы с ней к папе на кладбище ходили, я показала могилку Н. Ж., мы туда цветочки положили. Настя неглупая! — Мать почему-то погрозила мне пальцем. — Ты это учти! Она не ревнует к Люсе, но ей тоже нелегко. Игорь-то Люсю не забыл.
— Откуда ты знаешь?
— Настичка говорит. В свой день рождения, помнишь, он выпил? В кухне заперся. Утром он спал, а на столе — письмо. Люсе!
— И что в письме?!
— Сам понимаешь.
— И куда он его послал? — с подозрением спросил я.
— Куда ж он мог его послать? В пустоту. Порвал да выбросил.
— Откуда известно, что выбросил?
— Настя говорит. Порвал и выбросил в помойное ведро. Понял, что она прочла, и ни слова не сказал. И это не первое письмо. Она и раньше замечала, уж если он выпьет, то обязательно пишет эти письма. Ну, ладно о грустном. Игорь с Настей скоро придут. Ты умираешь с голоду? Ты ничего не сказал про тетку и телевизионный дом отдыха…
— Как я мог сказать? Ты же ни на минуту не умолкаешь!
— Ты рад, что у нас будет ребенок?
Конечно, я был рад, но пока не мог осознать этого. Теоретически — да. Я же понимал, что потери в жизни должны восполняться. Когда уходит что-то важное, на смену должно приходить другое. Пусть это будет Сереженька. И мама окажется пристроена — при любви. Честное слово, эгоистического облегчения у меня не было, я даже испытывал легкую грусть. Не помню, когда и как ушло мое детство, но по этому поводу я не грустил. Когда сам оторвался от маминой юбки — тоже не грустил. Но она оторвалась от меня только сейчас. Она выпустила меня на свободу. Я не испытывал от этого радости.
— Тебе Катюха звонила, и не раз.
— Кто? — не понял я.
— Катя Мелешко, — сказала она как ни в чем не бывало. — Она и в школу заходила, славненькая такая стала. Мне показалось, она похудела, постройнела, вытянулась…
Чудеса, да и только! Пока мать возилась на кухне, я умылся и позвонил Катерине. Только стал разбирать свою сумку — звонок в дверь.
— Ну, иди открывай, — сказала мать. — И поласковее с ней, я тебя очень прошу. Поласковее…
Посмотрел я на нее. Медленно развязывает передник. Полуседая. Глаза светлые-пресветлые, счастливые. Улыбается. И я пошел открывать дверь.