1929

Я смутно припоминаю, что мой друг, Эдвард Мэлоун из «Газетт» рассказывал мне о профессоре Челленджере, с которым их объединяло какое-то удивительное приключение. Однако я слишком занят своей работой, и фирма моя постоянно завалена заказами, так что я почти не слежу за тем, что происходит в мире вне моих узкопрофессиональных интересов. Помню, что тогда у меня осталось впечатление о Челленджере как о каком-то неистовом гении с необузданным и вспыльчивым нравом. Поэтому я был крайне удивлен, получив от него деловое письмо следующего содержания:

«14 (бис), Энмор-парк, Кенсингтон

Сэр!

В настоящее время мне необходимы услуги специалиста по артезианскому бурению[173]. Не скрою, что сам я весьма невысокого мнения о специалистах узкого профиля и всегда считал, что человек, обладающий развитым интеллектом, как у меня, способен смотреть на вещи более широко и здраво, чем тот, кто ограничивается специальными знаниями (которые, увы, зачастую являются не более чем ремеслом) и таким образом сужает свой кругозор. Тем не менее я намерен испытать вас. Просматривая перечень экспертов по артезианским скважинам, я обратил внимание на некоторую необычность — я чуть было не сказал „нелепость“ — вашего имени и, наведя справки, выяснил, что мой юный друг, мистер Эдвард Мэлоун, знает вас. В связи с этим я имею честь сообщить, что буду рад побеседовать с вами, и в случае, если окажется, что вы удовлетворяете моим требованиям, — а они, уверяю вас, достаточно высоки, — возможно, поручу вам дело чрезвычайной важности. Сейчас я не могу больше распространяться об этом ввиду исключительной секретности данного вопроса, который можно будет обсудить только при личной встрече. Поэтому прошу вас отложить все дела и прибыть ко мне по вышеуказанному адресу в 10.30 утра в следующую пятницу. Обратите внимание на скребок для очистки обуви от грязи и коврик у двери: миссис Челленджер в этом отношении крайне щепетильна.

Я передал это письмо для ответа своему старшему клерку, и тот проинформировал профессора, что мистер Пирлес Джонс с радостью принимает приглашение в назначенное время. Ответ этот был чисто деловым и начинался с фразы: «Мы получили ваше письмо (без указания даты)». Результатом было следующее послание от профессора:

«Сэр, — писал он, и почерк его напоминал витки колючей проволоки, — я заметил, что вы упрекаете меня в таком пустяке, как отсутствие на моем письме даты. Хотелось бы обратить ваше внимание на тот факт, что наше правительство, в качестве некоторой компенсации за чудовищные налоги, имеет обыкновение обеспечивать на обратной стороне конверта наличие маленькой круглой печати или штампа с датой почтового отправления. Если на письме такая печать отсутствует либо ее оттиск неразборчив, вся ответственность за это полностью ложится на соответствующее почтовое ведомство. Я же тем временем предлагаю вам сконцентрироваться на моем деле и оставить свои комментарии по поводу формы, в которой составлены мои письма».

Было понятно, что я имею дело с сумасшедшим, поэтому я счел за необходимое, прежде чем предпринимать какие-то следующие шаги, переговорить с моим другом Мэлоуном, которого я знаю еще со времен, когда мы с ним вместе играли в регби за команду Ричмонда. Он был все тем же жизнерадостным ирландцем, и его немало позабавила моя стычка с Челленджером.

— Это еще мелочи, мой мальчик, — сказал он. — Побыв с ним более пяти минут, вообще начинаешь чувствовать себя так, будто с тебя живьем содрали кожу. По части оскорблений профессору нет равных во всем мире.

— Но тогда почему же мир прощает ему это?

— Никто и не прощает. Если собрать вместе все иски за клевету, скандалы, все обращения в полицию и в суд по поводу оскорбления действием…

— Оскорбления действием?

— Господи, да ему ничего не стоит спустить тебя с лестницы, если ты в чем-то с ним не согласен. Это настоящий пещерный человек, хотя и одет в современный костюм. Я легко могу себе представить его с дубиной в одной руке и кремневым топором — в другой. Говорят, что некоторые люди рождаются не в своем веке; так вот этот родился даже не в своем тысячелетии.

— Но он же профессор!

— Это и есть самое поразительное! Величайший ум Европы, да еще и подкрепленный неуемной энергией, способной воплотить в жизнь его идеи. Все коллеги Челленджера искренне ненавидят его и изо всех сил пытаются сдерживать, но это все равно, как если бы флотилия траулеров пыталась остановить океанский лайнер. Он просто игнорирует их и плывет себе дальше.

— Что ж, — сказал я, — по крайней мере, одно мне ясно: я не хочу иметь с ним никаких дел. Я отменю нашу встречу.

— Наоборот, ты обязательно пойдешь туда и будешь точен до минуты — вот именно, до минуты, — иначе тебе несдобровать.

— Зачем мне это нужно?

— Я объясню тебе. Прежде всего, не принимай того, что я рассказал тебе о Челленджере, близко к сердцу. Все, кто сблизился с ним по-настоящему, от него просто без ума. В сущности, это совершенно безобидный старый медведь. Я помню, как он как-то нес на себе больного оспой индейского ребенка сотню миль из глубины страны до самой реки Мадейра. Челленджер велик буквально во всем. Если вы с ним поймете друг друга, все будет хорошо и он не причинит тебе вреда.

— Я просто откажусь и в принципе не предоставлю ему такой возможности.

— Как бы тебе потом об этом не пожалеть. Ты что-нибудь слыхал о тайне Хенгист-Дауна — о загадочных раскопках на южном побережье?

— Насколько я понял, это какие-то секретные разработки угольных месторождений.

Мэлоун заговорщически подмигнул мне.

— Что ж, можно назвать это и так. Видишь ли, я пользуюсь доверием у старика и поэтому не могу ничего говорить, пока он сам мне этого не разрешит. Но кое-что я тебе все-таки расскажу, поскольку это уже было в прессе. Некто Беттертон, человек, сколотивший капитал на каучуке, несколько лет тому назад оставил все свое состояние Челленджеру с условием, что тот использует его в интересах науки. Речь идет об огромной сумме — о нескольких миллионах. После этого Челленджер обзавелся недвижимостью в Хенгист-Дауне, в Суссексе. Земля эта находится на краю зоны меловых отложений и совершенно никчемная; он купил там большой участок и обнес его колючей проволокой. Посредине этих владений находится глубокий овраг, где и начали рыть котлован. Профессор заявил, — тут Мэлоун снова хитро подмигнул, — что в Англии есть нефть и он берется это доказать. Он построил там небольшой образцовый поселок для своих рабочих, которые, получая приличное жалованье, держат язык за зубами. Сам овраг обнесен колючей проволокой, так же как и весь участок, причем это место охраняется свирепыми собаками, из-за которых несколько репортеров уже едва не поплатились собственной жизнью, не говоря уже про растерзанные брюки. Это действительно крупный проект, и ведет его фирма сэра Томаса Мордена, но и там все сотрудники дали слово молчать. Очевидно, настало время, когда им потребовалась помощь специалиста по артезианскому бурению. А теперь подумай, стоит ли отказываться от интересной работы, сулящей тебе новый необычный опыт и весьма щедрое вознаграждение по ее окончании, — не говоря уже о возможности пообщаться с самым поразительным человеком, которого ты когда-либо встречал или встретишь в будущем.

Доводы Мэлоуна показались мне убедительными, и в пятницу утром я направился в Энмор-парк, причем так старался не опоздать, что приехал туда на двадцать минут раньше. Я остался дожидаться назначенного времени на улице, когда вдруг узнал стоявший там «роллс-ройс» с эмблемой в виде серебряной стрелы на дверце. Это явно был автомобиль Джека Дэвоншира, младшего партнера в крупной фирме «Морден». Я всегда знал его как человека, обладающего изысканными манерами, и поэтому, когда он, внезапно появившись на крыльце, возвел руки к небу и с большим чувством громко произнес: «Черт бы тебя побрал!», я был просто шокирован.

— Что случилось, Джек? Сегодня утром вы выглядите несколько раздраженным.

— Здравствуйте, Пирлес! Так вы тоже участвуете в этом деле?

— Пока нет, но, думаю, шанс у меня есть.

— Тогда вам нужно быть готовым ко всему.

— Похоже, сейчас вам такой готовности как раз и не хватило.

— Пожалуй, можно сказать и так. Просто дворецкий заявил мне: «Сэр, профессор просил вам передать, что в данный момент он довольно занят — ест яйцо, — и, если вы соблаговолите прийти в более подходящее время, он, весьма вероятно, вас примет». Вот такое послание я получил через слугу. Здесь только следует добавить, что я приехал, чтобы получить с Челленджера сорок две тысячи фунтов, которые он нам должен.

Я даже присвистнул.

— Так вы не можете вернуть свои деньги?

— Дело не в этом, с деньгами здесь как раз все в порядке. Нужно отдать должное этой старой горилле — в финансовых вопросах он не скупится. Но платит он когда хочет и как хочет, и никто ему при этом не указ. Однако пойдите и попытайте свое счастье, и посмотрим, насколько вам это понравится. — С этими словами Джек Дэвоншир запрыгнул в свой автомобиль и укатил.

Время от времени поглядывая на часы, я дождался, пока большая стрелка дойдет до шести. Должен сказать, что человек я довольно крепкий и к тому же регулярно участвую в соревнованиях в Белсайз-клубе среди боксеров среднего веса; тем не менее, никогда еще я не отправлялся на беседу с кем-либо с таким трепетом. Все это происходило не на физическом уровне, поскольку я был совершенно уверен, что смогу постоять за себя, если этот одержимый псих на меня набросится; это было некое сложное чувство, в котором смешивались страх публичного скандала и опасение потерять прибыльный контракт. Однако когда воображение отступает и приходит пора действовать, все обычно оказывается проще. Я защелкнул крышку своих часов и решительно шагнул к двери.

Мне открыл пожилой дворецкий с таким выражением на каменной физиономии — точнее было бы сказать, с полным его отсутствием, — при виде которого складывалось впечатление, будто он уже настолько привык ко всякого рода потрясениям, что чем-то удивить его просто невозможно.

— Вам назначено, сэр? — спросил он.

— Разумеется.

Слуга неторопливо взглянул на список, который он держал в руке.

— Ваше имя, сэр? Совершенно верно, мистер Пирлес Джонс. Десять тридцать. Все в порядке. Приходится быть очень осторожными, мистер Джонс, поскольку нам очень досаждают журналисты. Возможно, вы знаете, что профессор недолюбливает прессу. Прошу вас сюда, сэр. Профессор Челленджер сейчас примет вас.

Еще через мгновение я уже оказался в обществе профессора. Думаю, что мне не описать этого человека лучше, чем это сделал мой приятель, Тэд Мэлоун, в своих записках о Затерянном мире, поэтому эту часть повествования я здесь опускаю. Я увидел громадное туловище за письменным столом из красного дерева, широкую черную бороду лопатой и два больших серых глаза под надменно полуприкрытыми веками. Голова была откинута назад, борода торчала вперед, и весь вид Челленджера создавал впечатление заносчивой нетерпимости, как бы говоря: «Какого черта вам здесь нужно?» Я положил ему на стол свою визитную карточку.

— Ах да, — сказал профессор, взяв ее и держа двумя пальцами, словно от нее дурно пахло. — Ну, конечно. Вы и есть тот самый, так называемый, специалист. Мистер Джонс — мистер Пирлес Джонс. Вы должны быть благодарны своему крестному отцу, мистер Джонс, поскольку именно благодаря курьезному имени, которое он вам дал, я и обратил на вас свое внимание[174].

— Я пришел сюда, профессор Челленджер, для делового разговора, а не для того, чтобы обсуждать с вами свое имя, — с достоинством сказал я.

— Боже мой, да вы, оказывается, весьма обидчивы, мистер Джонс, нервы у вас натянуты, как струны. С вами нужно держать ухо востро, мистер Джонс. Прошу вас, присядьте и успокойтесь. Я читал вашу небольшую брошюрку о мелиорации Синайского полуострова. Вы сами ее написали?

— Естественно, сэр, ведь на ней стоит мое имя.

— Стоит, конечно, стоит! Только иногда этот факт ни о чем не говорит, не так ли? Тем не менее, я готов принять ваше утверждение и поверить вам на слово. В этой книжице просматриваются определенные достоинства, за унылым слогом порой угадывается некая общая идея и мелькают искорки мысли. Вы женаты?

— Нет, сэр, не женат.

— Тогда есть шанс, что вы сможете хранить секреты.

— Если я дам слово, то, безусловно, сдержу его.

— Но это вы так говорите. Впрочем, мой юный друг Мэлоун (он упомянул о Тэде так, как будто тот был десятилетним мальчишкой) хорошо отзывается о вас. Он уверяет, что вам можно доверять. А это дорогого стоит, поскольку в настоящее время я занимаюсь одним из величайших экспериментов в истории человечества, можно даже сказать, — самым великим. И я предлагаю вам принять в нем участие.

— Сочту за честь.

— Это действительно большая честь. Замечу, что ввиду гигантского масштаба всего предприятия я вынужден привлекать к нему лишь специалистов самого высокого технического уровня. Теперь, заручившись вашим обещанием сохранить все в тайне, я перехожу к существу вопроса. А оно заключается в том, что Земля, на которой мы живем, сама является живым организмом, наделенным, как я полагаю, кровообращением, органами дыхания и нервной системой.

Этот человек действительно был ненормальным.

— Я вижу, что сейчас ваш мозг не в состоянии воспринять данную информацию, — продолжал он. — Но постепенно он свыкнется с этой идеей. Вы вспомните, насколько торфяник или заросшая вереском пустошь напоминает покрытый шерстью бок гигантского животного. Похожие аналогии наблюдаются в природе повсюду. Тогда вы увидите, что проходящие в течение долгих веков подъемы и оседания почвы являются медленным дыханием великого существа. Вы наконец заметите те ерзанья и почесывания, которые с нашей лилипутской точки зрения воспринимаются как землетрясения и колебания грунта.

— А как насчет вулканов? — спросил я.

— А что вулканы? Они соответствуют тепловым точкам на нашем теле.

Мозг мой лихорадочно пытался найти достойный ответ на эти чудовищные заявления.

— А температура?! — воскликнул я. — Ведь доподлинно известно, что она быстро повышается с погружением в глубь Земли и что в центре планеты находится расплавленная лава.

Однако он отмел мои возражения.

— Поскольку у нас школьное образование является обязательным, то вам, сэр, вероятно, должно быть известно, что Земля наша несколько сплюснута с полюсов. Это означает, что полюс находится ближе к центру, чем любая другая точка на поверхности, и, следовательно, должен быть подвержен действию тепла, о котором вы упомянули, в большей степени. Это, конечно, и объясняет, почему на обоих полюсах мы сталкиваемся с условиями тропического климата, не так ли?

— Вся эта концепция для меня абсолютно нова.

— Это как раз естественно. Лишь оригинально мыслящие умы наделены привилегией выдвигать идеи, которые оказываются по-настоящему новыми и зачастую принимаются простыми смертными в штыки. А теперь, сэр, скажите мне, что это? — С этими словами Челленджер протянул мне небольшой предмет, который взял со стола.

— Я бы сказал, что это морской еж.

— Верно! — удивленно воскликнул профессор таким тоном, как будто в его присутствии ребенок сказал нечто умное. — Это обычный морской еж. Природа повторяет сама себя в разных формах, независимо от размеров. Этот морской еж представляет собой прототип, модель нашего мира. Вы видите, что он почти круглый, но приплюснут с полюсов. Давайте представим себе нашу Землю в виде огромного морского ежа. Какие у вас возражения против такой модели?

Мое главное возражение заключалось в том, что то, о чем мы сейчас говорим — это полный бред, но я постеснялся произнести это вслух. Поэтому я решил подыскать менее категоричный аргумент.

— Живому существу необходима пища, — сказал я. — А как может Земля накормить свое громадное тело?

— Прекрасный вопрос, просто прекрасный! — покровительственным тоном откликнулся профессор. — Вы быстро схватываете то, что лежит на поверхности, тогда как до скрытого подтекста добираетесь намного медленнее. Каким образом Земля питается? Вернемся к нашему другу, маленькому морскому ежу. Окружающая вода протекает через трубки в этом небольшом создании и таким образом обеспечивает его пищей.

— Значит, вы полагаете, что вода…

— Нет, сэр, не вода, а эфир. Земля пасется, следуя по круговой орбитальной тропинке через космические поля, и по мере своего движения постоянно омывается эфиром, который таким образом питает ее. Причем точно так же поступает целое стадо подобных планет — морских ежей — Венера, Марс и другие, и у каждого есть свое пастбище.

Этот человек явно был сумасшедшим, и спорить с ним не стоило. Челленджер же благодушно улыбнулся мне, восприняв мое молчание как согласие.

— Чувствую, что мы понемногу прогрессируем, — сказал он. — В полной темноте забрезжил лучик света. Разумеется, сначала весьма тусклый, но скоро мы к этому привыкнем. Прошу вас уделить каплю вашего внимания, чтобы я привел еще пару аналогий с этим маленьким существом у меня в руке. Допустим, что на этой внешней твердой оболочке находятся какие-то чрезвычайно мелкие насекомые, которые ползают по ее поверхности. Будет ли морской еж знать об их существовании?

— Полагаю, что нет.

— Тогда вам легко представить себе, что Земля не имеет ни малейшего понятия о том, каким образом она эксплуатируется человеческой расой. Она даже не догадывается о грибковом налете нашей растительности и об эволюции крошечных микроскопических животных, которые собрались на ней в процессе движения вокруг Солнца, словно ракушки на днище древнего корабля. Так на сегодняшний день выглядит общая ситуация, и именно ее я и предлагаю изменить.

Я изумленно уставился на него.

— Как это «изменить»?

— Я предлагаю дать нашей Земле знать, что существует, по крайней мере, один человек, Джордж Эдвард Челленджер, который просит — нет, который требует — обратить на него внимание. И это действительно будет первым сообщением подобного рода.

— И как же вы, интересно, собираетесь это сделать, сэр?

— Ага, вот здесь мы наконец переходим к делу. Вы попали в самую точку. Я опять хотел бы привлечь ваше внимание к этому маленькому существу у меня в руке. Под жестким защитным панцирем оно состоит из голых нервов и чувствительных центров. Очевидно, что если бы крошечному паразиту захотелось привлечь к себе внимание, ему следовало бы проделать отверстие в оболочке и каким-то образом возбудить сенсорный аппарат этого животного.

— Разумеется.

— Или же рассмотрим случай, когда по телу человека ползает обыкновенная блоха или комар. Мы вполне можем не знать об их присутствии. Но затем они протыкают своим хоботком нашу кожу, которая для нас является таким же панцирем, и тут же напоминают нам, — хоть и в неприятной форме, — что мы здесь не одни. Теперь мои планы, безусловно, становятся вам понятны, и тьму наконец прорезает свет.

— Господи! Так вы предлагаете проделать скважину в земной коре?!

Челленджер самодовольно прикрыл глаза.

— Вы видите перед собой человека, — напыщенно произнес он, — который первым проткнет эту ороговевшую шкуру. Впрочем, об этом теперь можно говорить как о свершившемся факте, потому что я уже проткнул ее.

— Неужели вы это сделали?

— Да, думаю, уже можно сказать, что я это сделал, причем при активнейшем содействии компании «Морден». Несколько лет непрерывной работы, которая велась днем и ночью и проводилась с использованием всех известных на сегодня способов — сверл, буров, дробилок и взрывчатки, — в конце концов привели нас к достижению нашей цели.

— Но неужели вы в самом деле прошли сквозь земную кору?

— Если вы таким образом выражаете свое замешательство, я еще готов это принять. Но если речь идет о недоверии…

— Нет, сэр, ничего подобного.

— Вам придется принять мое утверждение на веру. Мы прошли через земную кору. Она была толщиной ровно четырнадцать тысяч четыреста сорок два ярда, что составляет приблизительно восемь миль. Возможно, вам будет интересно узнать, что в ходе подземных работ нам посчастливилось обнаружить несколько угольных пластов, разработка которых в будущем окупит расходы на наше предприятие. Основные сложности были вызваны подземными водами в нижних меловых отложениях и гастингскими песками[175], но мы все же преодолели их. И теперь мы подходим к последнему акту — на сцене появляется не кто иной, как мистер Пирлес Джонс собственной персоной. В данном случае, сэр, вам отводится роль комара, а в качестве проникающего хоботка у вас будет бур для артезианских скважин. Интеллект здесь уже выполнил свою задачу, и мыслитель может удалиться. Наступил момент для выхода инженера, мистера Несравненного, с его металлическим жалом. Достаточно ли ясно я выражаюсь?

— Но вы только что сказали — восемь миль! — воскликнул я. — А вам известно, сэр, что для артезианского бурения глубина уже в пять тысяч футов[176] считается практически предельной? Правда, я знаю одну скважину в Верхней Силезии[177], глубина которой составляет шесть тысяч двести футов, но она рассматривается как чудо современной техники.

— Вы меня не поняли, мистер Пирлес. Право, не знаю, с чем именно это связано — то ли я выражаюсь неясно, то ли у вас проблемы с головой. Я прекрасно осведомлен о возможностях и ограничениях артезианского бурения и не стал бы тратить миллионы фунтов на строительство своего колоссального туннеля, если бы для моих целей годилась скважина диаметром в шесть дюймов[178]. Все, о чем я вас прошу, это подготовить бур с максимально острым долотом, который имеет длину не более ста футов и оснащен приводом от электрического двигателя. Для этих целей вполне подойдет обычный бур ударного действия, поднимаемый на противовесах.

— А почему именно с электрическим двигателем?

— Я здесь, мистер Джонс, отдаю распоряжения, а не объясняю их мотивы. Прежде чем мы закончим начатое дело, может так случиться — не обязательно, но, повторяю, может так случиться, — что от этого бура, управляемого дистанционно с помощью электричества, будет зависеть ваша жизнь. Надеюсь, технически это осуществимо?

— Разумеется, никаких проблем.

— Тогда приготовьтесь выполнить это. На месте еще не все готово к вашему появлению, но подготовительные работы вы можете начинать уже сейчас. Больше мне вам пока сказать нечего.

— Но мне очень важно знать, какой именно грунт нам предстоит бурить, — попробовал возразить я. — Песок, глина или мел — все они требуют разного подхода.

— Скажем так — это будет своего рода желе, — ответил Челленджер. — Да, давайте сегодня исходить из того, что вам нужно будет ввести свой бур в некую желеобразную массу. А теперь, мистер Джонс, меня ждут другие важные дела, и поэтому разрешите пожелать вам всего хорошего. Вы также можете составить проект официального договора с указанием ваших расходов и представить его моему управляющему работами.

Я поклонился и, повернувшись, направился к выходу; но прежде чем я дошел до двери, любопытство взяло во мне верх, и я вернулся. Профессор уже что-то писал, яростно скрипя пером, и поднял на меня глаза с явным недовольством и даже злостью.

— Господи! Сэр, ну что там еще? Мне казалось, что мы с вами уже попрощались.

— Сэр, я только хотел спросить, какова же все-таки цель столь необычного эксперимента?

— Все, сэр, проваливайте! — раздраженно проревел Челленджер. — Чтобы понять это, вам придется возвыситься над меркантильными и практичными задачами вашей коммерции, отбросить мелочные интересы бизнеса. Наука занимается поиском знаний. Причем, куда бы это ни привело нас, мы все равно должны продолжать стремиться к новым открытиям. Понять раз и навсегда, кто мы, зачем мы здесь и куда идем — разве ответы на эти вечные вопросы сами по себе не являются величайшими устремлениями человечества? Довольно, сэр, убирайтесь!

Его большая черноволосая голова снова склонилась над бумагами, после чего ее контуры слились с черной бородой. Гусиное перо заскрипело еще более отчаянно.

Когда я покидал дом этого необыкновенного человека, голова у меня шла кругом от мыслей о странном деле, в котором я оказался его партнером.

Вернувшись в свой офис, я застал там Тэда Мэлоуна, которой с широкой ухмылкой на лице дожидался меня, чтобы узнать, чем закончился наш разговор.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Похоже, обошлось без нападения и оскорблений действием, что уже очень неплохой результат. Ты, видимо, вел себя с ним крайне тактично. Ну, и что ты теперь думаешь о старине Челленджере?

— Самый невыносимый, высокомерный, нетерпимый и самонадеянный человек, какого я когда-либо встречал, но…

— Вот именно! — возбужденно прервал меня Мэлоун. — Все мы неизменно приходим к этому «но». Конечно, все, что ты о нем сказал — сущая правда; более того, к этому можно добавить и еще множество нелестных эпитетов. Но при этом чувствуешь, что такого большого человека нельзя подгонять под общие мерки; от него можно стерпеть такое, что никому из других смертных позволено быть не может. Разве не так?

— Ну, я еще не знаком с ним достаточно близко, чтобы это утверждать, но должен признать, что, если профессор не псих, страдающий манией величия, и то, что он говорит, правда, тогда он, безусловно, стоит совершенно обособленно и находится вне конкуренции. Но действительно ли это правда?

— Конечно, правда. Челленджер всегда доводит дело до конца. А теперь скажи мне, насколько он ввел тебя в курс дела? Он рассказал тебе о Хенгист-Даун?

— Да, но в самых общих чертах.

— Можешь мне поверить, проект просто колоссальный, причем как по замыслу, так и по исполнению. Профессор горячо ненавидит репортеров, но мне он доверяет, поскольку точно знает, что я напечатаю не больше, чем он сам мне позволит. Поэтому я и знаком с его планами, или с частью его планов: это стреляный воробей, и поэтому с ним никогда нельзя быть уверенным в том, что он полностью открыл свои карты. Так или иначе, но мне известно достаточно, чтобы я мог тебя заверить: Хенгист-Даун — это вполне реальный и практически завершенный проект. Со своей стороны, могу посоветовать тебе подождать дальнейшего развития событий, занимаясь подготовкой всего необходимого. В самое ближайшее время кто-то из нас обратится к тебе — либо он, либо я.

Вышло так, что информация поступила ко мне именно от Мэлоуна. Через несколько недель он довольно рано пришел ко мне в офис и принес свежие новости.

— Я от Челленджера, — заявил он.

— Сейчас ты напоминаешь рыбу-лоцмана, которая следует перед акулой.

— Я горжусь, что могу быть ему полезен. Челленджер — просто удивительный человек. Свою часть работы он закончил. Теперь твой выход, после чего поднимется занавес и начнется спектакль.

— Я не поверю в это, пока не увижу своими глазами, но все мое оборудование уже готово и находится в грузовике. Я могу отправлять его в любой момент.

— Тогда давай сделаем это немедленно. Я рекомендовал тебя как человека очень энергичного и пунктуального, так что, пожалуйста, не подведи меня. А мы с тобой тем временем поедем поездом, а по дороге я тебя посвящу в то, что предстоит сделать.

Было прекрасное весеннее утро — утро 22 мая, если быть точным, — когда мы отправились в это роковое путешествие, в результате которого мне суждено было стать участником событий, оказавшихся впоследствии историческими. В пути Мэлоун вручил мне письмо от Челленджера, которое я должен был рассматривать в качестве инструкции для себя. В письме говорилось следующее:

«Сэр!

По приезде в Хенгист-Даун вы поступаете в распоряжение мистера Барфорта, главного инженера, который посвящен во все мои планы. Мой юный друг, мистер Мэлоун, доставивший вам это послание, также постоянно поддерживает со мной связь, что ограждает меня от необходимости каких-либо личных контактов. В стволе шахты на глубине четырнадцати тысяч футов и более мы столкнулись с некоторыми явлениями, которые полностью подтверждают мои взгляды на природу тела планеты, но, прежде чем я смогу надеяться на то, что удастся произвести должное впечатление на закостенелое сознание современного научного мира, мне необходимо еще несколько сенсационных доказательств. Именно вам предстоит обеспечить их, а также стать их свидетелем. Во время спуска в лифте вы сможете заметить, — предполагается, что вы обладаете редким даром наблюдательности, — что шахта последовательно проходит через вторичные меловые отложения, угольные пласты, слои с некоторыми признаками девонского и кембрийского периодов[179] и, наконец, гранит, сквозь который пробита бóльшая часть нашего туннеля. Дно шахты сейчас закрыто брезентом, к которому я запрещаю вам прикасаться, поскольку всякое неаккуратное обращение с чувствительной внутренней кожицей Земли может привести к преждевременным и непредсказуемым результатам. По моему указанию в двадцати футах над дном шахты поперек ствола установлены две прочные балки, между которыми имеется зазор, предназначенный для размещения в нем вашей артезианской трубы. Здесь будет достаточно бура длиной в пятьдесят футов, двадцать из которых должны быть расположены под балками перекрытия, так чтобы наконечник бура находился возле самого брезента. Если вам дорога ваша жизнь, не опускайте его ниже. Тридцать футов длины бура, таким образом, будут находиться в шахте выше опор, и при опускании можно рассчитывать, что не менее сорока футов бура войдет в вещество Земли. Поскольку вещество это очень мягкое, я полагаю, что бурения как такового здесь не потребуется и простого опускания трубы будет достаточно, чтобы она под собственным весом погрузилась в обнаженный нами слой. Этих инструкций, по идее, должно хватить для любого человека среднего ума, но я практически не сомневаюсь, что вам потребуются дополнительные указания, за которыми прошу вас обращаться ко мне через нашего юного друга, мистера Мэлоуна.

Нетрудно догадаться, что, когда мы прибыли на вокзал местечка Сторрингтон у северной оконечности Саут-Даунс[180], я находился в состоянии большого нервного напряжения. Здесь нас ожидал видавший виды «Воксхолл-30», на котором мы проехали еще шесть или семь миль по узким проселочным дорогам. Дороги, несмотря на свою удаленность, имели глубокую колею, что свидетельствовало о напряженном автомобильном движении. В одном месте нам встретился стоявший в траве сломанный грузовик (оказывается, ездить в таких условиях были в состоянии далеко не все), в другом — из кустов дрока торчал проржавевший узел какой-то громадной машины, похожий, судя по клапанам и поршню, на большой гидравлический насос.

— Это уже следы деятельности Челленджера, — ухмыльнувшись, сказал Мэлоун. — Говорят, что здесь размеры не сошлись с чертежом на одну десятую дюйма, и профессор просто выбросил эту технику на обочину.

— И ему, разумеется, предъявили иск.

— Иск?! Да нам впору открывать собственный суд. При этом дел для судей у нас хватит на год вперед. Да и правительство без работы не останется. Этому старому черту все нипочем. А разбирательства… «Король против Джорджа Челленджера», «Джордж Челленджер против короля» — мы бы только тем и занимались, что переходили из одного суда в другой. Ну, вот мы и на месте. Все в порядке, Дженкинс, впустите нас.

В машину с подозрительным видом заглянул здоровенный мужчина с приметным расплющенным ухом, как у профессиональных боксеров. Узнав моего спутника, он успокоился и поздоровался с ним.

— А, это вы, мистер Мэлоун. А я уж думал, что это Америкен ассошиэйтед пресс[181].

— Значит, и они уже что-то вынюхивают?

— Сегодня — они, вчера — «Таймс»[182]. Так и крутятся здесь! Вы только взгляните! — Он указал на какую-то маленькую точку на горизонте. — Это телескоп «Чикаго дейли ньюс». Да, теперь они постоянно следят за нами. Я видел, как они, точно воронье, слетаются вон туда, к маяку.

— Бедная репортерская братия! — сказал Мэлоун, когда мы проходили через ворота к грозного вида ограде из колючей проволоки. — Я и сам один из них, так что хорошо понимаю, каково им сейчас.

В этот момент позади себя мы услышали чей-то жалобный голос:

— Мэлоун! Тэд Мэлоун! — Голос этот принадлежал маленькому толстяку, который только что подъехал на мотоцикле и в настоящий момент пытался вырваться из железной хватки охранника.

— Отпустите меня немедленно! — возмущенно лопотал толстяк. — Уберите свои руки! Мэлоун, скажите этому головорезу, чтобы он оставил меня в покое!

— Оставьте его, Дженкинс! Это мой приятель! — крикнул Мэлоун. — Ну что, старик? Каким ветром тебя сюда занесло? Что тебя заставило бросить свою Флит-стрит и заявиться в эту глушь, в Суссекс?

— Ты и сам прекрасно знаешь, зачем я здесь, — ответил тот. — Я получил задание написать о Хенгист-Даун и не могу вернуться без материала.

— Мне очень жаль, Рой, но здесь ты ничего узнать не сможешь, и тебе придется остаться по ту сторону проволоки. А если ты хочешь большего, то для этого ты должен будешь обратиться к профессору Челленджеру и получить его разрешение.

— Уже обращался, — уныло ответил репортер. — Сегодня утром.

— И что же он тебе сказал?

— Сказал, что выбросит меня в окно.

Мэлоун расхохотался.

— А ты что ему ответил?

— Я сказал: «А чем вам дверь не нравится?» — и тут же в нее выскочил, просто чтобы показать, что такой вариант ничем не хуже. С ним особо не поспоришь, поэтому я просто ушел. А ты, Тэд Мэлоун, похоже, в одной компании — причем довольно странной — с этим бородатым ассирийским буйволом из Лондона и наемным убийцей здесь на входе, который только что помял мой новый целлулоидный воротничок.

— Я действительно ничем не могу тебе помочь, Рой, а иначе обязательно сделал бы это. На Флит-стрит говорят, что тебя пока еще никогда не били, но сейчас ты невероятно близок к этому. Езжай назад в свой офис, и, если подождешь несколько дней, я сам подброшу тебе свежих новостей, как только старик даст на это добро.

— А сейчас — никаких шансов?

— Ни малейших.

— А деньги тут не сработают?

— Думай, что говоришь.

— Ходят слухи, что это будет кратчайший путь в Новую Зеландию.

— Для тебя, Рой, это будет кратчайший путь в больницу, если ты отсюда не уберешься. Давай, будь здоров. У нас своих дел невпроворот.

— Это был Рой Перкинс, военный корреспондент, — сказал Мэлоун, когда мы с ним шли через двор. — Мы несколько подпортили ему послужной список, так как до сих пор у него никогда не было осечек с получением материала. Благодаря своей пухлой невинной физиономии он способен просочиться куда угодно. Мы с ним когда-то вместе работали. А здесь живут наши рабочие, — сказал Мэлоун, показывая на группку аккуратных коттеджей под красными черепичными крышами. — Тут собрана команда лучших специалистов своего дела, которым платят намного больше обычного. Им приходится быть холостяками и трезвенниками, да к тому же крепко держать язык за зубами. Не думаю, что через них может произойти какая-либо утечка информации. Это их футбольная площадка, а вон в том отдельно стоящем домике находятся библиотека и комната отдыха. Старик — прекрасный организатор, уверяю тебя. А вот и мистер Барфорт, главный инженер.

Рядом с нами возник высокий худой мужчина с глубокими складками озабоченности на мрачном лице.

— Полагаю, что вы и есть тот самый инженер по артезианскому бурению, — произнес он угрюмо. — Меня предупредили о вашем приезде. Не скрою, что я рад вашему появлению, поскольку лежащая на мне ответственность действует мне на нервы. Мы все продолжаем работать, и уже не знаешь, с чем столкнешься в следующий раз — с прорывом меловой воды, угольным пластом, струей нефти или с адским огнем. Последнего варианта нам до сих пор удавалось избегать, но, насколько я понимаю, ваше появление может вывести нас на него.

— А что, внизу настолько жарко?

— Что ж, там действительно жарко, никто этого не отрицает. И все же это можно было бы объяснить изменениями атмосферного давления и ограниченностью пространства. Ну и, конечно, там ужасная вентиляция. Мы закачиваем туда воздух, но даже двухчасовую смену большинство людей выдерживают там с трудом — и это при том, что работают здесь только добровольцы. Профессор сам спускался туда вчера и остался всем весьма доволен. Мы с вами встретимся за ленчем, а потом вы все увидите своими глазами.

После торопливой и скромной трапезы управляющий с трогательной любовью познакомил нас со своим инженерным хозяйством и свалкой разнообразных отработавших механизмов, которые лежали тут же, прямо на траве. С одной стороны стоял огромный демонтированный гидравлический одноковшовый экскаватор Эррола, которым проводилась первичная быстрая выемка грунта. Рядом находился большой двигатель, приводивший в движение замкнутую петлю из длинного стального троса с закрепленными на нем скипами, с помощью которых порода со дна шахты поднималась наверх. В машинном отделении было установлено несколько мощных турбин Эшера-Висса, вращавшихся со скоростью сто сорок оборотов в минуту и обеспечивавших работу гидравлических аккумуляторов, которые создавали давление в тысячу четыреста фунтов на квадратный дюйм, передаваемое по трехдюймовым трубам вниз и приводившее в движение четыре горных перфоратора с полыми буровыми коронками брандтовского типа. Прямо к машинному отделению примыкало здание электростанции, снабжавшей энергией большую осветительную установку; рядом находилась еще одна турбина мощностью в двести лошадиных сил, от которой работал вентилятор с десятифутовыми лопастями, нагнетавший воздух вниз, в зону работ, по двенадцатидюймовой трубе. Все эти чудеса главный инженер продемонстрировал нам с большой гордостью и при этом успел до смерти надоесть всевозможными техническими подробностями, а уж я, в свою очередь, теперь отыгрываюсь на читателях. Однако тут пришло неожиданное спасение: послышался шум колес, и я с радостью увидел, как во двор, раскачиваясь, заезжает мой трехтонный «лейланд»[183], доверху загруженный инструментами и секциями труб; в кабине сидел мой мастер, Питерс, со своим крайне перепачканным помощником. Они тут же принялись разгружать машину, тогда как мы с управляющим и Мэлоуном направились к шахте.

Это было совершенно удивительное место, намного превосходившее по своим масштабам все, что я себе представлял. Вокруг огромной подковой располагались отвалы из тысяч тонн поднятой на поверхность породы, превратившиеся сейчас в довольно высокие холмы. Внутри этой подковы, состоящей из мела, глины, угля и гранита, вздымалось хитросплетение металлических опор и колес, вращавших насосы и наматывавших тросы подъемников. Вся эта конструкция была соединена с кирпичным зданием машинного отделения, располагавшимся между концами подковы. Позади него находился ствол шахты, огромное зияющее отверстие подземного туннеля диаметром от тридцати до сорока футов, стены и края которого были укреплены с помощью кирпичной кладки и бетона. Когда я наклонился вперед и, вытянув шею, заглянул в эту немыслимую бездну, глубина которой, как нам сказали, была около восьми миль, голова у меня пошла кругом от мыслей об этом грандиозном сооружении. Лучи солнца попадали в проем по диагонали, и мне было видно несколько сот футов грязной меловой стены, также укрепленной в слабых местах кирпичной кладкой. Однако глядя вниз, я заметил далеко-далеко в темноте крошечный проблеск света, буквально точку, которая, тем не менее, была четко видна на чернильном фоне бездонного провала.

— Что это за свет? — спросил я.

Мэлоун также перегнулся через парапет рядом со мной.

— Это поднимается одна из клетей, — ответил он. — Правда, поразительно? Она находится от нас на расстоянии мили или даже больше, и на ней горит мощная дуговая лампа[184]. Движется клеть очень быстро, так что через несколько минут будет уже здесь.

И действительно, тонкий, как иголка, лучик становился все больше и больше, пока не залил серебристым сиянием весь туннель, и мне даже пришлось отвести глаза от его ослепительного света. В следующий момент к посадочной платформе с лязганьем подошла металлическая клеть, из которой выбрались четыре человека и направились к выходу.

— Задействованы почти все рабочие, — сказал Мэлоун. — Отработать два часа на такой глубине — не шутка. Ладно, кое-что из твоего оборудования уже готово, и его можно монтировать. Думаю, что лучше всего нам спуститься туда прямо сейчас. Там, на месте ты сам сможешь оценить ситуацию.

В здании машинного отделения имелась пристройка, куда он и повел меня. Там на стенах висело несколько очень просторных костюмов из легчайшего индийского шелка. Следуя примеру Мэлоуна, я полностью разделся, облачился в одно из этих одеяний и обул легкие тапочки на резиновой подошве. Мэлоун переоделся раньше меня и вышел из раздевалки. Почти сразу же я услышал снаружи громкий шум какой-то потасовки, словно там одновременно передрался десяток собак; выскочив на улицу, я увидел, что мой друг катается по земле, сцепившись с чумазым рабочим, помогавшим разгружать артезианские трубы. Один отчаянно пытался что-то вырвать из рук другого, а второй ни за что не хотел это отдавать. Но Мэлоун оказался сильнее; забрав наконец этот предмет, он принялся топтать его, пока тот не разлетелся на мелкие кусочки. Только тогда я сообразил, что это был фотоаппарат. Рабочий с перепачканным лицом уныло поднялся с земли.

— Будь ты проклят, Тэд Мэлоун! — с чувством сказал он. — Это была совсем новая камера стоимостью десять гиней.

— Ничего не могу поделать, Рой. Я видел, как ты фотографировал, так что другого выхода у меня не было.

— И каким образом, черт побери, вы затесались в мой персонал?! — возмущенно спросил я, горя праведным гневом.

Этот плут только подмигнул мне и ухмыльнулся.

— Способ можно найти всегда, — ответил он. — Только не надо винить своего мастера. Его сбила с толку одежда. Я поменялся ею с вашим помощником, после чего прошел сюда.

— Как прошел, так и вылетишь, — сказал Мэлоун. — Спорить бесполезно, Рой. Был бы здесь Челленджер, он вообще спустил бы на тебя собак. Я сам побывал в твоей шкуре, поэтому поступать жестоко мне не хотелось бы; но сейчас я здесь — сторожевой пес, который может не только лаять, но и кусаться. Давай! Проваливай отсюда!

Двое рабочих с ухмылкой выдворили нашего предприимчивого посетителя со двора. Теперь широкой публике будет понятно, откуда взялась прекрасная статья на четыре колонки, называвшаяся «Сумасшедшая мечта известного ученого», с подзаголовком «Кратчайший путь в Австралию», которая появилась в «Эдвайзере» через несколько дней и чуть не довела Челленджера до инфаркта, а редактора «Эдвайзера» — до самых неприятных и опасных объяснений в его жизни. Статья представляла собой сильно приукрашенный и искаженный репортаж о приключениях Роя Перкинса, «нашего опытного военного корреспондента», и содержала такие колоритные фразы, как «этот лохматый забияка из Энмор-парка», «огороженная колючей проволокой территория, охраняемая бандой наемников с цепными псами», и, наконец: «Меня оттащили от края англо-австралийского туннеля двое головорезов, один из которых — наиболее жестокий — это человек, сменивший много профессий и в свое время известный прихлебатель из журналистской среды, а второй — зловещая фигура в странном тропическом одеянии — выдавал себя за инженера по артезианским скважинам, хотя по внешнему виду он скорее напоминал обитателя трущоб Уайтчепеля». Облив всех нас грязью, этот мошенник детально описал рельсы, ведущие в устье шахты, и зигзагообразный котлован, по которому вагончики фуникулера будут опускаться под землю. Единственным практическим неудобством, к которому привела эта вздорная статья, оказалось то, что в Саут-Даунс стало заметно больше всяких зевак и бездельников, которые сидели здесь в ожидании, пока что-нибудь произойдет. Но когда время пришло и это действительно случилось, они горько пожалели, что приехали сюда…

Мой мастер со своим лжепомощником выгрузили все мое оборудование — ловильный колокол[185], монтажную крестовину, остроконечные буры, стержни и противовес — прямо посреди двора, но Мэлоун настоял, чтобы я не обращал на это внимания, и мы как можно скорее спустились на нижний уровень. Для этого мы зашли в клеть, представляющую собой решетчатую стальную конструкцию, и в сопровождении главного инженера ринулись в земные недра. Здесь было несколько расположенных последовательно автоматических подъемников, у каждого из которых была своя станция управления, находившаяся в нише стены шахты. Двигались они с большой скоростью, и ощущения при этом скорее напоминали вертикальную езду на поезде, чем неторопливое падение, с которым у нас обычно ассоциируются английские лифты.

Поскольку клеть была решетчатой и ярко освещенной, нам были прекрасно видны пласты пород, через которые проходил туннель. Я четко различал их, пока мы пролетали мимо: сначала шли желтоватые меловые отложения, гастингские слои кофейного оттенка, а за ними — чуть более светлые ашбернхемские; далее располагались темные каменноугольные глины и, наконец, блестя в лучах электрического света, пласт за пластом показался черный как смоль сверкающий уголь, перемежавшийся полосами глины. Кое-где виднелась кирпичная кладка, но в основном стены ствола держались сами, и можно было только восхищаться тем огромным трудом и инженерным талантом, которые здесь задействованы. Ниже угольных пластов я увидел какой-то смешанный слой, напоминавший бетонную трубу, а затем мы вошли в зону обычного гранита, где кристаллики кварца блестели и переливались так, как будто темные стены усыпаны бриллиантовой пылью. Мы опускались все ниже и ниже, в глубины, куда человек ранее еще никогда не проникал. Расцветка этих древних напластований постоянно менялась и была совершенно удивительной; я никогда не забуду широкий пояс розового полевого шпата[186], неожиданно засиявший перед нами в свете мощных ламп неземной красотой. Мы проходили отрезок за отрезком, пересаживались с одного подъемника в другой, а воздух становился все более горячим и удушливым; даже в наших легких шелковых одеждах стало невыносимо жарко, пот катил с нас градом, стекая в тапочки с резиновой подошвой. Наконец, когда я уже думал, что мне этого больше не выдержать, наш последний подъемник остановился и мы вышли на круглую площадку, вырезанную в скале. При этом я заметил, как Мэлоун бросил странный подозрительный взгляд на окружавшие нас стены. Если бы я не знал его как человека чрезвычайно смелого, я мог бы подумать, что он сильно нервничает.

— Все это выглядит довольно странно, — сказал главный инженер, проводя рукой по поверхности скалы. Затем он поднес руку к свету и показал, что на ней блестит какой-то слизистый налет. — Здесь внизу все постоянно дрожит и трясется. Ума не приложу, с чем это может быть связано. Профессор, похоже, всем этим очень доволен, но я с таким никогда раньше не сталкивался.

— Должен сказать, что я, например, четко вижу, как подрагивает эта стена, — сказал Мэлоун. — В прошлый раз мы устанавливали эти поперечные балки для твоего бура, и когда я крепил опоры к стене, она буквально вздрагивала при каждом ударе. Во всем Лондоне теорию нашего старика считают полным абсурдом, но здесь, на глубине восьми миль, я бы не отвергал ее столь уж категорично.

— А если бы вы увидели, что находится под этим брезентом, сомнений у вас было бы еще меньше, — заметил инженер. — Порода здесь внизу прорезалась, словно сыр, а затем мы подошли к некой новой формации, которая не похожа ни на что в мире. «Накройте это и не прикасайтесь к нему!» — распорядился профессор. Поэтому мы, согласно его указаниям, укрыли дно брезентом и оставили все в таком виде.

— А мы все-таки не могли бы взглянуть, что там находится?

На мрачном лице главного инженера появилось испуганное выражение.

— Нарушение приказов профессора — дело нешуточное, — сказал он. — К тому же Челленджер настолько хитер, что утаить от него что-либо очень сложно. Ну да ладно, давайте заглянем и будем надеяться, что он об этом не узнает.

Барфорт развернул отражатель лампы вниз, чтобы ее свет падал на черный брезент. Затем он наклонился и, взявшись за веревку, привязанную к краю брезента, открыл небольшой участок — в пять-шесть квадратных ярдов, — находившийся под тканью поверхности.

Нам открылось совершенно необычное и пугающее зрелище. Дно состояло из какого-то сероватого материала, гладкого и блестящего, который медленно пульсировал, то вздымаясь, то оседая. Это не были какие-то четкие толчки; складывалось впечатление, что по поверхности время от времени ритмично пробегает легкая рябь. Сама поверхность была неоднородной, и под ней, словно сквозь матовое стекло, виднелись какие-то неясные белесые пятна или полости, постоянно менявшие форму и размер. Мы втроем стояли и смотрели на эту невероятную картину, словно завороженные.

— Напоминает животное с заживо содранной кожей, — благоговейным шепотом произнес Мэлоун. — Возможно, старик не так уж далек от истины с этим своим дурацким морским ежом в качестве аналогии.

— Господи! — воскликнул я. — И мне предстоит воткнуть гарпун в это существо?!

— Да, тебе будет оказана такая честь, мой мальчик, — сказал Мэлоун. — И, как это ни прискорбно, я должен буду — если не произойдет ничего непредвиденного — в этот момент находиться рядом с тобой.

— А вот меня здесь определенно не будет, — решительно заявил главный инженер. — Я категорически отказываюсь в этом участвовать, и ничто не сможет меня переубедить. А если старик будет настаивать, я просто подам в отставку. Боже мой, да вы только посмотрите на это!

Серая масса внезапно вздыбилась и приподнялась в нашу сторону, словно накатившая большая волна у стен мола. Затем она снова осела, и опять на поверхности заиграла все та же пульсирующая рябь. Барфорт опустил веревку и положил брезент на место.

— Мне все время кажется, что оно знает о нашем присутствии, — сказал он. — Иначе с чего бы ему так подниматься к нам? Думаю, что, может быть, свет оказывает на него такое воздействие.

— А какова сейчас моя задача? — спросил я. Мистер Барфорт указал на две балки, лежавшие поперек проема как раз под местом, где останавливался подъемник. Зазор между ними составлял примерно девять дюймов.

— Это была идея старика, — сказал инженер. — Мне казалось, что я бы установил их и получше, но с таким же успехом можно было бы попробовать что-то доказать взбесившемуся буйволу. Намного проще и безопаснее просто делать то, что он говорит. По его задумке вы должны использовать свой шестидюймовый бур, закрепив его каким-то образом между этими двумя опорами.

— Что ж, не думаю, что здесь возникнут какие-то трудности, — ответил я. — Поэтому я приступлю к этому прямо сегодня.

Должен сказать, что это был самый необычный опыт в моей обширной практике, несмотря на то что мне приходилось бурить скважины на всех континентах. Поскольку профессор Челленджер решительно настаивал на том, чтобы работа оборудования контролировалась дистанционно, — да и сам я теперь видел в этом немалый смысл, — мне предстояло разработать метод электрического управления, что в шахте, электрифицированной сверху донизу, было совсем несложно. Со всей возможной осторожностью мы вместе с моим мастером Питерсом спустили вниз все секции труб и состыковали их на площадке в скале. Затем мы подняли клеть самого нижнего подъемника, освободив для себя место. Предложив использовать здесь систему ударного действия, чтобы не полагаться при бурении исключительно на силу тяжести, мы установили наш противовес весом в сто фунтов и трубы с острой буровой коронкой на конце на одном тросе, пропустив его через установленный под площадкой подъемника блок. Кроме того, к противовесу был прикреплен еще один трос, другой конец которого был намотан на вал, вращаемый с помощью электродвигателя, что позволяло при необходимости приподнимать и отпускать груз. Вся эта кропотливая и сложная работа выполнялась при температуре выше, чем в тропиках. Нас не покидало чувство, что одно неловкое движение или инструмент, упавший на брезент под нами, может привести к неминуемой катастрофе. Да и вся окружающая обстановка внушала какой-то благоговейный страх. Я сам не раз видел, как по стенам пробегала дрожь, и даже чувствовал глухие толчки, когда прикасался к ним ладонями. Нужно сказать, что, подав наверх сигнал об окончании работ, мы с Питерсом без всякого сожаления покинули это место, чтобы доложить мистеру Барфорту, что профессор Челленджер может проводить свой эксперимент в любое удобное для него время.

Впрочем, ждать нам пришлось недолго. Всего через три дня после завершения подготовки я получил письмо.

Это была обычная открытка, какие используют для приглашений на семейные торжества, в которой говорилось:

«Профессор Дж. Э. Челленджер,

член Королевского общества, доктор медицины, доктор наук и проч.

(последний президент Зоологического института и обладатель стольких титулов и званий, что для указания их всех здесь просто не хватит места)

приглашает

мистера Джонса (без дамы)

в 11.30 утра во вторник, 21 июня,

стать свидетелем триумфа мысли над материей

в Хенгист-Даун, графство Суссекс.

Специальный поезд отходит в 10.05 с вокзала Виктория. Пассажиры оплачивают билеты за свой счет. По окончании эксперимента состоится торжественный обед — либо не состоится, в зависимости от обстоятельств. Остановка — Сторрингтон. Ответьте, пожалуйста, и немедленно (с разборчивым указанием имени прописными печатными буквами) по адресу: 14 (бис), Энмор-парк, Кенсингтон».

Оказалось, что Мэлоун тоже получил аналогичное приглашение, которое его весьма рассмешило.

— Посылать нам такое — чистое бахвальство! — воскликнул он. — Как сказал палач осужденному: «Мы оба должны быть там, что бы ни произошло». Но зато теперь, уверяю тебя, весь Лондон будет это оживленно обсуждать, и наш старик наконец-то окажется там, где ему всегда хотелось быть — посреди сцены, в свете прожекторов, когда всеобщее внимание приковано исключительно к его лохматой голове.

Наконец этот великий день наступил. Лично я для себя решил, что будет неплохо еще раз спуститься в шахту накануне ночью, чтобы убедиться на месте в том, что все в порядке. Наш бур был закреплен в рабочем положении, противовес отрегулирован, электропитание можно было легко включить в любой момент, и я испытывал чувство удовлетворения, что моя часть этого необычного эксперимента подготовлена так, чтобы все прошло как по нотам. Электрический пульт управления оборудованием мы установили примерно в пятистах ярдах от устья шахты, чтобы свести к минимуму любую возможную опасность для персонала. Когда в то роковое утро я со спокойной совестью поднялся на поверхность, стояла идеальная для Англии летняя погода, и я вскарабкался до середины склона холма, откуда открывался общий вид на все происходящее на шахте.

Казалось, что сегодня в Хенгист-Даун съехалась вся страна. Все дороги вокруг, насколько хватало глаз, были забиты спешащими сюда людьми. Многочисленные автомобили, подпрыгивая и раскачиваясь на кочках, подъезжали к воротам огороженной территории и высаживали там своих пассажиров. На входе их встречала мощная команда охранников, не реагировавших ни на обещания, ни на взятки, и внутрь могли попасть только счастливые обладатели желанных пригласительных билетов. Поэтому большинство прибывших расходились от ворот и присоединялись к большой толпе, которая уже успела образовать на склонах и вершине холма плотную группу зрителей. Все это место чем-то напоминало Эпсом-Даунс в день проведения дерби. На внутренней территории было огорожено несколько участков с местами, предназначенными для привилегированной публики. Один из них был выделен для лордов, другой — для членов палаты общин, третий — для глав научных обществ и выдающихся ученых, включая господина Ле-Пелье из Сорбонны[187] и доктора Дризингера из Берлинской академии наук. Неподалеку располагалось специальное укрытие со стенами из мешков с песком и с рифленой металлической крышей для трех членов королевской семьи.

В пятнадцать минут двенадцатого вереница автобусов доставила со станции специально приглашенных гостей, и я спустился во двор, чтобы принять участие в их размещении. Профессор Челленджер во фраке, белом жилете и блестящем цилиндре стоял возле огороженной площадки для избранных, и выражение его лица представляло собой странную смесь преувеличенной и почти навязчивой благожелательности и напыщенного самолюбования. «Типичная жертва комплекса Иеговы[188]», как сказал о нем один из его критиков. Челленджер помогал провожать, — а иногда и подталкивать, — гостей на их места, а затем, собрав вокруг себя элиту приглашенных, поднялся на небольшой холмик с видом председателя, ожидающего приветственных аплодисментов. Поскольку таковых не последовало, он сразу перешел к делу, обратившись к публике громовым голосом, который был слышен в самых дальних уголках территории шахты.

— Джентльмены, — пророкотал Челленджер, — сегодня мне нет нужды адресовать свое обращение также и дамам. Уверяю вас, я не пригласил их не потому, что не ценю их присутствие; наоборот, я могу сказать, что наши отношения с прекрасным полом всегда были чудесными и безусловно доверительными, причем взаимно. — Эти слова были произнесены им в неуклюжем шутливом тоне с выражением фальшивой скромности на лице. — Истинная причина состоит в том, что в нашем эксперименте все-таки имеет место некоторый элемент риска и опасности, хотя это и не настолько серьезно, чтобы оправдать то беспокойство, которое я вижу на лицах многих из вас. Представителям прессы будет любопытно узнать, что для них я зарезервировал специальные места, размещенные на отвалах породы, откуда открывается замечательный вид на все, что здесь будет происходить. Они проявили к нашему проекту большой интерес, который порой граничил с наглым вмешательством в мои личные дела, так что в данном случае, по крайней мере, хотя бы журналисты не смогут упрекнуть меня в том, что я не позаботился об их удобстве. Если же ничего не произойдет, что также не исключено, я все равно буду знать, что для них я сделал все, что в моих силах. С другой стороны, если что-то все-таки произойдет, журналисты будут находиться на прекрасной позиции, чтобы все увидеть и впоследствии описать, если, конечно, окажутся в состоянии справиться с этой задачей.

Как вы сами понимаете, человеку науки очень сложно объяснить различные мотивы своих выводов и поступков тем, кого я, не стараясь никого обидеть, мог бы назвать серой и невежественной толпой. Я слышу, как кто-то пытается меня неучтиво перебить, и вынужден попросить джентльмена в роговых очках перестать размахивать зонтиком. (Голос в ответ: «Ваша характеристика приглашенных гостей, сэр, звучит совершенно оскорбительно!») Вероятно, этого джентльмена покоробила моя фраза насчет «серой толпы». Ладно, пусть толпа моих слушателей сегодня будет «не серой». Не будем цепляться к словам. Прежде чем меня перебили этим бестактным замечанием, я собирался сказать, что вся концепция доходчиво и полно описана в моей новой монографии о Земле, которую я, без ложной скромности, мог бы охарактеризовать как одну из эпохальных книг в истории человечества. (Общий шум среди зрителей и выкрики: «Переходите к фактам!», «Зачем мы здесь собрались?», «Это что — розыгрыш?») Я как раз собирался все объяснить, но, если меня и дальше станут перебивать, я буду вынужден принять меры для восстановления приличий и порядка, которых, к сожалению, сейчас тут явно не хватает. Так вот, ситуация сейчас такова, что я проделал шахту сквозь земную кору и намереваюсь попробовать произвести энергичную стимуляцию чувствительной зоны Земли — деликатную операцию, которая будет проведена моими подчиненными, мистером Пирлесом Джонсом, утверждающим, что он является специалистом по артезианскому бурению, и мистером Эдвардом Мэлоуном, в данном случае моим полномочным представителем. Мы нанесем укол в обнаженную чувствительную субстанцию, и можно только строить догадки, как она на это отреагирует. Будьте любезны сесть на свои места, после чего эти двое джентльменов спустятся в ствол шахты и произведут последние приготовления. Затем я нажму на кнопку электрического выключателя на этом столе, и эксперимент будет завершен.

Аудитория после речей Челленджера обычно чувствует себя так, будто ее защитный эпидермис[189] — как и у Земли — нарушен и все нервы обнажены. Это собрание не было исключением, и рассаживание по местам сопровождалось недовольным, возмущенным ропотом. Челленджер со своей густой черной гривой волос и трясущейся от возбуждения бородой, оставшись в одиночестве сидеть на насыпи за небольшим столиком, представлял собой зловещую картину. Мы с Мэлоуном, однако, не могли лично полюбоваться этой сценой, так как в тот момент торопливо направлялись выполнять свое удивительное задание.

Через двадцать минут мы спустились на дно шахты и сняли брезент с обнаженной серой поверхности.

Перед нашими глазами предстала поразительная картина. Казалось, что благодаря какой-то неизвестной космической телепатии наша старая планета узнала, что по отношению к ней будет предпринята попытка беспрецедентной дерзости. Обнаженная поверхность сейчас напоминала кипящий котел. Сквозь нее поднимались и громко лопались большие серые пузыри. Полости и пятна под верхней кожицей находились в возбужденной активности и постоянно сливались и снова разделялись. Пробегавшая по поверхности рябь стала гораздо сильнее, и ритм ее ускорился. В глубине теперь стали видны извилистые и соединенные между собой каналы, в которых пульсировала темно-пурпурная жидкость. Во всем этом явно чувствовалось биение жизни. В воздухе стоял удушливый и тяжелый запах, почти невыносимый для человеческого обоняния.

Мой взгляд был прикован к этому завораживающему зрелищу, когда Мэлоун неожиданно схватил меня за локоть, предупреждая об опасности.

— Господи, Джонс! — закричал он. — Ты только посмотри сюда!

Я быстро повернулся к нему и сразу все понял. Разомкнув контакты электрической цепи, я тут же запрыгнул в кабину подъемника.

— Быстрее! — крикнул я. — От этого может зависеть наша жизнь!

То, что мы увидели, действительно выглядело просто зловеще. Казалось, что нижняя часть шахты пришла в такое же возбуждение, какое мы до этого видели только внизу, и теперь стены вздрагивали и пульсировали синхронно с дном. Это движение отразилось на отверстиях, в которых были установлены поперечные балки; было понятно, что стоит стенам сдвинуться еще хотя бы на несколько дюймов, и вся конструкция полетит вниз. А если это произойдет, тогда острый конец моего бура неминуемо вонзится в Землю независимо от действия электропривода. Но прежде чем это случится, для нас с Мэлоуном было вопросом жизни или смерти выбраться из этой шахты. Мы оказались в ужасном положении — на глубине восьми миль под землей в стволе шахты с трясущимися стенами, которая в любой момент могла обвалиться из-за неожиданного толчка. Мы на полной скорости полетели к поверхности.

Это кошмарное путешествие нам не забыть никогда. Подъемники напряженно гудели, со свистом унося нас вверх по туннелю, и все же минуты здесь нам казались часами. Достигнув пункта пересадки, вы мгновенно запрыгивали в следующий подъемник, включали двигатель и неслись дальше. Сквозь стальную решетку на крыше клети мы видели вдалеке маленький кружочек света, которым было отмечено устье шахты. Он становился все шире и шире, пока не заполнил все пространство у нас над головой, и мы с радостью стали различать укрепленные кирпичной кладкой стены у входа в туннель шахты. Еще немного — и наступил счастливый момент, когда мы смогли выскочить из нашей темницы и вновь ступить на зеленую траву. Но радость наша длилась недолго, и опасность все еще не миновала. Не успели мы отойти от шахты и на тридцать шагов, как далеко внизу на большой глубине мое стальное копье упало, воткнувшись в обнаженный нерв нашей старушки Земли, и наступил великий момент.

Что же произошло? Ни я, ни Мэлоун этого сказать толком не можем, потому что мы оба тут же были сбиты с ног, словно ураганом, и покатились по траве, кружась, как камни для керлинга[190] на ледяной дорожке. В тот же миг нас буквально оглушил страшный вопль; ничего подобного нам никогда раньше слышать не приходилось. Кто из сотен присутствовавших смог бы описать этот леденящий душу крик? В одном пронзительном звуке слились боль, ярость, угроза и негодование ее Величества Природы. Он продолжался целую минуту, словно вой тысячи сирен, парализуя многочисленные толпы зрителей своей неистовой силой и разносясь звонким эхом не только по всему южному побережью, но и достигнув даже наших французских соседей за Ла-Маншем. С криком раненной Земли не мог бы сравниться ни один другой звук с момента сотворения мира.

Ошеломленные и оглушенные, мы с Мэлоуном ощутили на себе только мощный толчок и действие звука. Об остальных подробностях этого чрезвычайного события мы узнали уже из рассказов других очевидцев.

Первыми из недр Земли вылетели клети подъемников. Остальное механическое оборудование было установлено в стенах ствола и поэтому избежало прямого удара, но сплошной пол клетей полностью принял на себя всю силу ударной волны. Если в трубку поместить несколько шариков и потом дунуть в нее, они вылетят оттуда по очереди отдельно друг от друга. Таким же образом и четырнадцать подъемников взмыли над шахтой один за другим и приземлились, описав в воздухе великолепные параболы; причем один из них упал в море возле волнореза в Уортинге, а второй — в полях недалеко от Чичестера. Очевидцы утверждают, что никогда в жизни не видели более необычного зрелища, чем четырнадцать подъемников, безмятежно парящих в синем небе.

Затем возник гейзер. Это была громадная струя какого-то отвратительного вещества, напоминавшего патоку, но с консистенцией смолы. Струя выстрелила вверх на высоту, которая по разным оценкам составила примерно две тысячи футов. Круживший над местом действия любопытный аэроплан был сбит, словно зенитным огнем, и совершил вынужденную посадку, а пилот вместе со своей машиной были залиты этой жижей. Ужасное вещество, обладающее всепроникающим тошнотворным запахом, может представлять собой живую кровь нашей планеты или же, как настаивает профессор Дризингер и вся Берлинская школа, возможно, является защитным выделением, с помощью которого Природа защитила мать-Землю от навязчивости всяких Челленджеров (по аналогии со скунсом). Возможно, это действительно было именно так, но главный обидчик, восседавший на своем троне на насыпи, не пострадал, тогда как все представители прессы оказались на линии прямого огня и настолько вымокли и пропитались зловонной субстанцией, что в течение еще нескольких недель не могли показаться в приличном обществе. Струя этой гнилостной жидкости была снесена ветром в южном направлении и обрушилась на несчастную публику, которая так долго и терпеливо дожидалась на гребне холмов, чтобы посмотреть на то, что здесь произойдет. Однако серьезно никто не пострадал. Ни один из домов не был разрушен, зато многие из них стали «благоухать» и стены их до сих пор носят на себе следы великого события.

После этого настал черед и самой шахты. Как по законам природы медленно, снизу вверх закрываются раны на теле человека, так и Земля залечивает любые прорехи в своей живой материи, только делает это стремительно. Стены шахты с долгим и громким треском стали смыкаться, из глубины раздался звук, который, поднимаясь все выше и выше, закончился оглушительным хлопком, когда сплющилось кольцо кирпичной кладки внутри устья шахты и стенки его с грохотом разбились друг о друга. В то же время подземные толчки, напоминавшие небольшое землетрясение, встряхнули насыпи отвалов, образовав на том месте, где был туннель, пирамиду из мусора и покореженного железа высотой в пятьдесят футов. Эксперимент профессора Челленджера не только завершился, но и навсегда был погребен от человеческих глаз под землей. Если бы не памятный обелиск, впоследствии установленный здесь Королевским научным обществом, наши потомки вообще могли бы никогда не узнать, где происходило это знаменательное событие.

А потом наступил эффектный финал. После череды всех этих событий последовал долгий период полной и напряженной тишины, пока народ пытался собраться с мыслями и понять, что же здесь все-таки произошло. Затем внезапно люди осознали всю грандиозность этого достижения, величие самой идеи, талант и силу воли при воплощении ее в жизнь. В едином порыве все повернулись к Челленджеру. Со всех сторон послышались возгласы восхищения, и со своего холмика к нему обратилось море лиц. Люди приветственно размахивали над головой носовыми платками. Я отчетливо запомнил Челленджера, он и сейчас стоит у меня перед глазами, словно все это было только вчера. Профессор встал со своего стула: глаза полузакрыты, на лице довольная улыбка, левая рука на поясе, а правая спрятана за борт фрака. Картина эта просто напрашивалась быть увековеченной, и вокруг меня, словно шары на крикетном поле, дружно защелкали затворы фотоаппаратов. В золотистых лучах июньского солнца профессор медленно повернулся и величественно поклонился на все четыре стороны света. Челленджер — сверхученый, Челленджер — первопроходец, Челленджер — первый человек в мире, кого вынуждена была признать сама мать-Земля.

Пару слов вместо эпилога. Разумеется, хорошо известно, что результаты этого эксперимента имели мировое значение. Правда, больше нигде потревоженная планета не издавала такого вопля, какой прозвучал в месте прямого проникновения к ее телу, но зато она своим повсеместным поведением действительно продемонстрировала, что является единым живым организмом. Земля выражала свое возмущение через вулканы и другие имеющиеся отдушины. Разбушевалась Гекла, и исландцы готовились к большому извержению. Проснулся Везувий. На Этне произошел выброс расплавленной лавы[191], и итальянский суд вынес решение о возмещении Челленджером убытков за погибшие виноградники в размере полумиллиона лир. Даже в Мексике и Центральной Америке наблюдались признаки повышенной плутонической активности, а все восточное Средиземноморье оглашал рев вулкана Стромболи на Сицилии. Человеку свойственно хотеть, чтобы о нем заговорили все на земле. Но заставить вскрикнуть саму Землю до сих пор является исключительной привилегией профессора Челленджера.