В свете погожего дня ночные химеры исчезли, и уединенное жилище Толленда Стьюарта открылось с залитых солнцем небес во всем своем раскидистом, потрепанном бурями и непогодой неприглядном естестве — еще более страшный струп посреди изрезанного ущельями горного ландшафта, чем когда оставался невидимым в ночной темноте.

— Что за жуткое место! — глядя вниз, поежилась Бонни, когда взятый напрокат самолет кружил над посадочной площадкой.

— Конечно, не совсем Шангри-Ла[55], — сухо заметил Эллери, — несмотря на некоторое сходство с запретным городом на Крыше Мира. Посещал ли когда-нибудь ваш достопочтенный дедушка Тибет? Это могло бы объяснить его географическое вдохновение.

Угрюмое строение безжизненной громадой лежало внизу. И тем не менее, в молчаливых каменных выступах и нишах, замерших неподвижно в центре паутины из телефонных кабелей и электрических проводов, спускавшихся вниз со склонов горы, скрывалась иллюзия какой-то притаившейся, недоброй жизни.

— Виновато ли мое воображение, — спросила Бонни, — или эта штука внизу действительно похожа на паука?

— Конечно, воображение! — поспешил убедить ее Эллери. Когда самолет остановился в конце крохотного аэродрома, Эллери сказал пилоту: — Подождите нас здесь. Мы не надолго! — Словно невзначай, он предусмотрительно взял Бонни под руку, помог ей спуститься на землю и повел к тропинке через рощу. Проходя мимо ангара, он обратил внимание на то, что ворота его раскрыты настежь, а сам ангар пуст.

Бонни также заметила это.

— Неужели дедушка куда-нибудь улетел? Мне всегда казалось, что он редко покидает свою усадьбу.

— Скорее всего, самолетом воспользовался доктор Джуниус. Воображаю, каково приходится достойному лекарю ходить на рынок за капустой и прочей зеленью! Вы только представьте себе, чего стоит вести домашнее хозяйство здесь, на вершине!

— И летать к бакалейщику за бутылкой оливкового масла! — нервно засмеялась Бонни.

Затененная густыми древесными кронами пустынная тропинка вывела их на поляну, посреди которой высился дом. Входные двери были закрыты.

Эллери постучал, но не получил ответа. Он постучат опять, все с тем же результатом. Потеряв терпение, он подергал за дверную ручку; она повернулась.

— Простые решения, — усмехнулся он, — как-то ускользают в последнее время от моего внимания. Входите, Бонни! Дом, во всяком случае, вас не укусит!

Бонни сперва немного замешкалась, но затем, отважно расправив мальчишечьи плечи, первой вступила в мрачный вестибюль.

— Дедушка! — окликнула она.

Насмешливое эхо повторило ее искаженный приглушенный голос.

— Мистер Стьюарт! — закричал Эллери. — Эхо явно смеялось над ними. — Проклятье! Старик начинает действовать мне на нервы. Не будете возражать, если я попытаюсь втряхнуть в него немного жизни?

— Возражать? — сердито откликнулась Бонни. — Да я бы сама с удовольствием встряхнула его как следует!

— Отлично, — весело сказал Эллери, — но сперва надо его найти.

И он возглавил поисковую партию.

Гостиная внизу была пуста. Кухня, несмотря на хлебные крошки на фарфоровой столешнице и аромат свежезаваренного чая, также была пуста, поэтому Эллери повел Бонни к лестнице, ведущей наверх.

— Готов поспорить на миллион, что он скрывается там снова, — сердито проговорил он. — Мистер Стьюарт!

Никакого ответа.

— Пустите меня вперед, — решительно сказала Бонни и легко взбежала на второй этаж.

Они обнаружили хозяина дома лежащим в постели у стола, заваленного коробочками с пилюлями, пакетиками с порошками, бутылочками с лекарствами, ингаляторами, распылителями и ржавыми чайными ложечками. Беззубые челюсти старика двигались безостановочно пережевывая сэндвич с холодным мясом запивая его чаем со льдом. Холодные глаза без всякого удивления уставились на незваных гостей.

— Дедушка! — воскликнула Бонни. — Неужели ты нас не слышал?

Старик бросил на нее безразличный взгляд из-под кустистых седых бровей, не переставая жевать, словно он не слышал ее.

— Дедушка! — встревожилась Бонни. — Ты не слышишь меня? Ты оглох?

Он прекратил ровно настолько, чтобы произнести: — Убирайся вон! — после чего снова откусил кусок сэндвича и отхлебнул глоток чая.

Бонни облегченно вздохнула, но разозлилась не на шутку:

— Как ты можешь так обращаться со мной? Ты совсем потерял человеческий облик? Что с тобой происходит?

Небритая щетина на щеках и подбородке перестала шевелиться, и челюсти внезапно плотно сжались. Затем они снова задвигались, и старик коротко бросил:

— Что тебе нужно?

Бонни села на стул.

— Мне нужно, — тихо проговорила она, — немного душевного тепла, в котором ты отказал моей матери.

Внимательно наблюдая за дряхлой, унылой физиономией старика, Эллери был поражен, заметив мягкое выражение сочувствия, промелькнувшее в его слезящихся, покрытых красными прожилками глазах. Затем выражение исчезло, и старик сердито проворчал:

— Поздно уже! Я старый человек. Блайт следовало бы подумать об этом много лет тому назад. Она никогда не была мне дочерью!

Его шепелявая речь становилась все более разборчивой по мере того, как голос повышался:

— Мне никто не нужен! Уходи, и оставь меня одного!

Если бы этот проклятый дурак Джуниус не скакал туда-сюда, как кролик, разрази его гром, то может быть, мне удалось бы обрести хоть немного покоя!

— Ты ни капельки не испугаешь меня своим криком, — спокойно сказала Бонни. — Ты знаешь, что виноват ты сам, а не мама. Они никогда не получала от тебя той любви, на которую имела право рассчитывать!

Старик со стуком поставил стакан на стол и отшвырнул недоеденный сэндвич.

— И ты говоришь это мне? — закричал он. — Что ты знаешь обо всем этом? Разве она хоть раз привела тебя ко мне? Разве она…

— А ты хоть раз намекнул ей, что хочешь меня увидеть?

Костлявые руки взметнулись вверх и безвольно упали на покрывало, словно внезапно обессилев.

— Я не собираюсь спорить с сопливой девчонкой! Вам всем нужны мои деньги! Вот чего хотят все дети и внуки!

— Дедушка! — ахнула Бонни, вставая с места. — Как ты можешь говорить такое?

— Уходи вон! — кричал он. — О, этот дурак Джуниус! Отправился в Лос-Анджелес и оставил дом нараспашку, словно пригородный трактир! Бог знает, каких микробов ты притащила сюда со своим парнем! Я старый больной человек. Я…

— Прощай, — сказала Бонни и молча, словно слепая, направилась к двери.

— Погодите, — сказал Эллери. Она замерла и обернулась к нему, стоя с дрожащими губами, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Эллери мрачно посмотрел на старика.

— Ваша жизнь — ваше личное дело, и вы вправе распоряжаться ею по своему усмотрению, мистер Стьюарт, но было совершено убийство, и вы не можете оставаться в стороне от этого. Вам придется ответить на несколько вопросов.

— Кто вы такой? — угрюмо спросил старик.

— Неважно, кто я такой. На прошлой неделе в среду — это было девять дней тому назад — ваша дочь и Джон Ройл нанесли вам визит. С какой целью?

Ему показалось, будто на безжизненном лице старика возникло живое выражение удивления, но только на один момент.

— Ага, вы и об этом пронюхали, вот как? Вы, должно быть, из полиции, как и тот идиот Глюке, который морочил мне голову на прошлой неделе.

— Я задал вопрос, мистер Стьюарт!

— Вы хотите знать, зачем они явились сюда? Отлично, я скажу вам. — Старик с неожиданной живостью приподнялся в постели. — Им нужны были деньги, вот зачем! Только это всем и нужно!

— Мама просила у тебя денег? — ошеломленно спросила Бонни. — Быть такого не может!

— Так я, по-твоему, лгу, вот как? — злобно зашипел старик. — Говорю тебе, что она явилась просить у меня денег! Не для себя, должен признать, а для своего бездельника Ройла!

Бонни растерянно посмотрела на Эллери, а Эллери посмотрел на Бонни. Так вот, оказывается, в чем дело! Блайт вопреки всем своим инстинктам и принципам обратилась к отцу за помощью — не ради себя, но ради человека, которого она любила! Бонни поспешно отвела взгляд, устремив его в окно ка холодное голубое небо.

— Понятно, — медленно проговорил Эллери. — И вы дали ей денег?

— Я, должно быть, в тот день был не в своем уме, — проворчал старик. — Я дам Ройлу чек на сто десять тысяч долларов и предупредил Блайт, чтобы она больше меня не беспокоила. Бездельник! Речь шла, как будто, о карточном долге. Ей захотелось выйти замуж за карточного игрока! Что ж, такова, видно, ее судьба!

— О, дедушка! — всхлипнула Бонни. — Ты старый обманщик! — она сделала шаг к кровати.

— Не подходи ко мне! — поспешно замахал руками старик. — Ты не стерильная! На тебе масса микробов!

— Ты любил ее! Ты хотел, чтобы она была счастлива!

— Я хотел всего лишь, чтобы она оставила меня в покое!

— Ты только притворяешься таким грубым и бессердечным…

— Это был единственный способ избавиться от нее! Почему люди не могут оставить меня в покое? Блайт заявила, что когда-нибудь мои деньги все равно станут ее собственностью, и она просит всего лишь часть их до того, как… — Заросшие щетиной губы старика задрожали. — Убирайся прочь и никогда больше не возвращайся сюда!

В противоположность стариковским губы Бонни словно окаменели.

— А знаешь, — прошептала она, — я действительно верю, что ты дал ей деньги только с тем, чтобы избавиться от нее! Я уйду, и нога моя больше не переступит порог этого дома! Ты не услышишь от меня ни слова, пока жив!

Старик снова замахал руками, и лицо его опять приняло оживленное выражение.

— Я еще долго не умру! — завизжал он. — Можешь об этом не беспокоиться! Убирайтесь отсюда, вы оба!

— Погодите, — сказал Эллери, взглянув на девушку. — Бонни, не будете ли вы любезны вернуться к самолету? Я присоединюсь к вам через несколько минут. Мне бы хотелось побеседовать с вашим дедушкой наедине.

— Чем скорее я уйду отсюда, тем лучше, — сказала Бонни, направляясь к двери. — Все равно это будет медленнее, чем мне бы хотелось!

Дверь за девушкой с треском захлопнулась, и Эллери услыхал топот ее каблучков, торопливо сбегающих по лестнице, словно кто-то гнался за ней по пятам.

Он не произнес ни слова, пока не хлопнула наружная дверь, после чего обратился к рассерженному старику:

— А теперь, мистер Стьюарт, ответьте мне на один вопрос.

— Я ответил вам, зачем приезжали сюда Блайт и тот игрок, — хмуро возразил старик. — Больше мне нечего сказать.

— Однако мой вопрос не имеет ничего общего с визитом Блайт.

— Да? Так о чем же вы еще хотите узнать?

— Я хочу узнать, — невозмутимо спросил Эллери, — что вы делали в воскресенье ночью за стеной этого дома с пилотским шлемом на голове?

На мгновение ему показалось, что старика хватит удар: глаза его тревожно выпучились, а длинный костлявый нос задергался, словно в припадке тошноты.

— А? — едва слышно проговорил он. — Что вы сказали?

По мере того, как он произносил эти слова, признаки слабости и тревоги постепенно улетучивались, и его седая борода снова воинственно вздернулась кверху. «Храбрый старый боевой петух!» — с невольным восхищением усмехнулся про себя Эллери. Для своих лет старик отлично выдерживал неожиданные удары!

— Я видел вас снаружи под дождем с авиаторским шлемом на голове. В то самое время, как Джуниус утверждал, будто вы находитесь здесь, наверху, за запертой дверью.

— Верно, — кивнул старик. — Верно, я вышел из дома. Потому что мне захотелось подышать чистым Божьим воздухом. Я вышел наружу, потому что в моем доме было полно чужих.

— Под дождь? — усмехнулся Эллери. — Я думал, вы боитесь пневмонии и тому подобных неприятностей?

— Я больной человек, — упрямо возразил старый ипохондрик. — но я скорее готов рискнуть пневмонией, чем оказаться связанным с… толпой посторонних людей!

— Вы чуть не сказали «с убийством», верно? Почему вы так щепетильно отнеситесь именно к этому убийству, мистер Стьюарт?

— К любому!

— И к убийству вашей родной дочери? Вы не чувствуете — я едва не оговорился, сказав «естественного», — вы не чувствуете желания отомстить?

— Я хочу лишь, чтобы меня оставили в покое!

— И шлем у вас на голове — это никак не связано с… скажем так: с воздушными путешествиями, мистер Стьюарт?

— В доме много всяких шлемов! Они отлично предохраняют от дождя.

— Ага, теперь вы разговорились! Почему бы это? Люди, которым есть что скрывать, обычно становятся разговорчивыми. Так что вы скрываете, мистер Стьюарт?

Вместо ответа старик потянулся и схватил ружье, стоявшее у колонки балдахина. Не говоря ни слова, он направил его стволы прямо в грудь Эллери. Глаза его смотрели твердо и решительно.

Эллери усмехнулся, пожал плечами и вышел вон.

Он нарочно постарался наделать как можно больше шума, спускаясь вниз по ступенькам, топал ногами, проходя по полу гостиной, а входной дверью он хлопнул изо всех сил.

Однако Эллери остался внутри, прислушиваясь. Сверху не доносилось никаких звуков. Решительно сдвинув брови, он огляделся. Дверь… Куда она ведет? На цыпочках он пересек гостиную, осторожно отворил дверь, заглянул внутрь, удовлетворенно кивнул и скользнул через порог, с теми же предосторожностями затворив за собой дверь.

Он очутился в обширной и мрачной, как и все помещения в доме, комнате с темными дубовыми балками на потолке, служившей то ли библиотекой, то ли кабинетом.

В ней царила та же затхлая и гнетущая атмосфера давно не проветривавшегося и никем не посещаемого жилья. На всем лежал толстый слой пыли, немое свидетельство усердия доктора Джуниуса в сфере ведения домашнего хозяйства.

Эллери не колеблясь направился к стоявшему посреди комнаты массивному бюро из потемневшею от времени прочною резного дуба с горизонтальной крышкой. Однако Эллери интересовал не сам старинный стол Толленда Стьюарта, а то, что находилось внутри. Быстрый, но тщательный обзор подсказал ему, что в комнате не было сейфа, и бюро поэтому оставалось наиболее вероятным хранилищем того, что он искал.

Эллери обнаружил это во втором ящике, который он открыл-без труда, в стальной шкатулке, выкрашенной в зеленый цвет, незапертой, хотя замок с торчащим в нем ключом лежал тут же, рядом со шкатулкой.

Это было завещание Толленда Стьюарта.

Эллери внимательно прочел его, одним ухом прислушиваясь к звукам из комнаты старика наверху.

Дата на завещании свидетельствовала о том, что оно было составлено девять с половиной лет тому назад. Завещание было написано на плотной гербовой бумаге с вензелем старого солидного банкирского дома в Лос-Анджелесе, неразборчивым почерком. Эллери представил себе, как старый разбойник, сопя и упираясь изнутри языком во впалые теки, выводит на бумаге свои каракули, не позволяя никому взглянуть на то, что он пишет. Под завещанием стояла подпись Толленда Стьюарта, заверенная лицами, имена которых ни о чем не говорили Эллери — очевидно, служащие банка.

Завещание гласило:

«Я, Толленд Стьюарт, в день своего шестидесятилетия, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим выражаю свою последнюю волю, и завещаю:

Сумму в сто тысяч долларов наличными или в ценных бумагах доктору Генри Ф. Джуниусу, находящемуся у меня на службе, но только при непременном выполнении перечисленных ниже условий:

1. До моей смерти д-р Джуниус должен выполнять функции моего служащего не менее десяти лет с момента подписания данного завещания, кроме периодов болезни и подобных же перерывов в его службе, не зависящих от его воли. В течение всего остального времени он должен выполнять функции моего личного врача, ответственного за состояние моего здоровья.

2. Я, Толленд Стьюарт, должен прожить более десяти лет с момента подписания данного завещания, т. е. моя смерть должна наступить после моего семидесятого дня рождения.

В случае моей смерти до наступления семидесятилетнего возраста вне зависимости от причины, или если д-р Джуниус оставит службу у меня — либо добровольно, либо в результате увольнения — до окончания десятилетнего периода, указанного выше, мое завещание ему ста тысяч долларов ($100.000,00) должно считаться аннулированным, и все мое состояние полностью и без всяких отчислений должны перейти в собственность моих законных наследников.

Я также выражаю настоящим требование, чтобы все мои справедливые долги были погашены и была выделена необходимая сумма на достойные похороны.

Все остальное мое состояние я завещаю разделить следующим образом: одна половина (112) переходит в собственность моей единственной дочери, Блайт, или, если ее кончина наступит до моей смерти, ее наследников. Вторая половина (½) переходит в собственность моей внучки Бониты, дочери Блайт, или, если кончина Бонни наступит до моей смерти, ее наследников.»

За исключением короткого параграфа, в котором младший вице-президент того банка, где было составлено и засвидетельствовано завещание, назначался ответственным душеприказчиком и исполнителем воли завещателя, в документе больше ничего не было.

Эллери вернул бумагу в зеленую шкатулку, задвинул ящик бюро и украдкой выскользнул из дома.

* * *

Выйдя на поляну, служившую аэродромом, он заметил в небе маленький тупоносый самолет, который он видел в воскресную ночь в расположенном рядом ангаре. Самолет снижался, заходя на посадку. Пробежав по поляне, он остановился возле наемного самолета, доставившего в горы Эллери и Бонни. Доктор Джуниус спрыгнул на землю, похожий на престарелого кондора в шлеме с болтающимися по бокам наушниками.

Он приветливо помахал Бонни, ожидавшей у самолета, и поспешил навстречу приближавшемуся Эллери.

— Решили нанести нам визит, я вижу? — дружелюбно сказал доктор. — А мне пришлось слетать в Лос-Анджелес за кое-какими покупками. Что нового на голливудском фронте?

— Пока все спокойно, — Эллери сделал короткую паузу. — Мы только что имели честь беседовать с вашим достойным благодетелем.

— Поскольку ваша шкура цела, — улыбнулся доктор, — это было не так уж и страшно… Вы сказали: «благодетелем»? — добавил он совершенно другим тоном.

— Ну да, — сказал Эллери. — А разве он таковым не является?

— Не понимаю, что вы имеете в виду. — Блестящие глаза доктора спрятались в свои желтые морщинистые глазные впадины.

— О, полноте, доктор!

— Нет, в самом деле не понимаю!

— Не говорите мне, будто вы понятия не имеете, что старый чудак отложил для вас кое-какую мелочь на черный, день!

Доктор Джуниус откинул голову назад и громко захохотал:

— Ах, вот вы о чем! — Смех его приобрел горький оттенок. — Конечно, Я знаю об этом. Зачем бы, по-вашему, я похоронил себя здесь, наверху?

— Я подумал, — сухо ответил Эллери, — что для такого решения должна быть веская причина.

— А разве я вам не говорил?

— М-м…

— Я не уверен, — продолжал доктор Джуниус, пожимая плечами, — что много выиграл в этой сделке. Сто тысяч — ничтожная сумма, просто смехотворная! Жить здесь со старым самодуром и выносить все его капризы и прихоти стоит не меньше миллиона, по самым скромным подсчетам!

— Как ему в голову пришло заключить с вами такое странное соглашение, доктор?

— Когда мы познакомились, его обрабатывала пара врачей-шарлатанов, которые присосались к нему, как пиявки, и получали тысячные гонорары. Они убедили его в том, что у него рак желудка и жить ему осталось год или два от силы.

— Вы имеете в виду заведомо ложный диагноз?

— Вроде того. Думаю, они опасались, что рано или поздно священная корова перестанет давать молоко, и задумали получить от него значительно больше за короткий период своего «лечения», делая ставку на его ипохондрию. Так или иначе, кто-то порекомендовал ему меня; я провел обследование и обнаружил у него всего лишь язву. Я сказал ему об этом, и жулики потихоньку убрались.

— Но я все же не понимаю …

— Говорю вам, вы не знаете Толленда Стьюарта, — хмуро проговорил доктор. — Он подозревал их, но не мог выбросить из головы опасение, что у него действительно рак. Мои уверения в обратном и в том, что я сумею легко вылечить его язву — во всех других отношениях он был абсолютно здоров — и подсказали ему оригинальную идею. Он вспомнил, как шарлатаны пугали его скорой смертью через год или два. Вот он и нанял меня, заявив, что ему понравилась моя честность, и если я сумею поддержать его жизнь в течение не менее десяти лет — то есть в пять раз дольше, чем обещали ему другие — то меня ожидает крупное вознаграждение.

— Китайская система. Врач получает жалование только пока его пациент находится в добром здравии.

— В добром здравии! — фыркнул доктор Джуниус. — Да старик здоров, как бык! Я за короткий срок вылечил его язву, и с тех пор, кроме легкого насморка, он ничем не болел!

— Но всевозможные лекарства, порошки и микстуры у его кровати…

— Подкрашенная водичка и успокаивающие пилюли в сахарной оболочке. Неприятная, но необходимая предосторожность. Я не пользовался нормальными лекарствами из моей небольшой аптечки вот уже в течение восьми лет. Я вынужден поддерживать в нем веру в его воображаемые болезни, иначе он в два счета вытурит меня из дома!

— И в таком случае вы не получите свои сто тысяч, когда он умрет.

Доктор в отчаянии взмахнул руками:

— Когда он умрет! Насколько я могу судить, он доживет до девяноста! Все шансы за то, что он меня переживет, и я получу за долгие годы моих мытарств здесь две строчки в газетном некрологе!

— Но разве он не платит вам еще и годовое содержание?

— О, разумеется, и довольно приличное, — пожал плечами доктор. — Но, к сожалению, у меня от него ничего не остается. Если мне не удается время от времени улизнуть в Лос-Анджелес, я становлюсь просто помешанным А стоит мне только попасть туда, все мои денежки вылетают в трубу — то на рулетку, то на бега. А недавно я здорово проигрался на бирже…

— Не у Алессандро случайно? — неожиданно спросил Эллери.

Доктор прищурился на изрезанный скалистый горизонт.

— Вам приходилось желать в жизни чего-нибудь очень сильно?

— Довольно часто,

— Я рано понял, что из моей медицинской карьеры ничего не получится. Не тот характер. А вот чего я больше всего желал, и чего мне всегда недоставало из-за отсутствия денег, так это свободного времени…

— Свободного времени? Для чего?

— Чтобы писать! У меня есть что сказать миру. Много чего сказать! — Он стукнул себя в грудь: — Все это заперто здесь и не выйдет отсюда, пока мой разум не освободится от финансовых проблем, и я не обрету свободное время и чувство уверенности в завтрашнем дне!

— Но здесь, наверху…

— Что здесь, наверху? — гневно перебил его Джуниус. — Уверенность? Время? Я здесь узник! Я с утра до вечера на ногах, угождая этому старому дураку, готовя ему еду, вытирая нос, бегая по его поручениям, убирая его дом… Нет, мистер Квин, я не могу писать здесь. Все, что я могу здесь делать, это носиться как угорелый на побегушках и страстно желать, чтобы он когда-нибудь сломал себе шею во время охоты на кроликов!

— По крайней мере, вы искренни, — заметил Эллери.

На лице доктора отразился внезапный испуг. Он торопливо пробормотал: — До свидания! — и побрел в сторону скрытого за деревьями дома.

— До свидания, — серьезно ответил Эллери и поднялся в ожидавший его самолет.