Отлично известно, что любой, подвергающийся воздействию Голливуда более шести недель, становится ни с того, ни с сего неизлечимым психом.
Мистер Эллери Квин нащупал в раскрытом чемодане бутылку шотландского виски.
— За Голливуд, город сумасбродов! Пей до дна! — Он проглотил все, что оставалось в бутылке, и отшвырнул ее в сторону, продолжая укладываться. — Прощай, Калифорния! Я уезжаю — неоплаканный, непризнанный и невоспетый! Ну и черт с тобой!
Алан Кларк улыбнулся той загадочной улыбкой Моны Лизы[1], по которой безошибочно узнаешь члена братства голливудских посреднических агентов, будь он толстым или худым, высоким или низеньким, юным и свежим или изрядно потрепанным жизнью. Улыбкой мудреца, святого, циника, все знающего и все понимающего.
— Вы, новички, поначалу все ведете себя одинаково. Те, кто выдерживают, избавляются от комплексов и приживаются. Те, кто не выдерживают, поджимают хвост и, скуля, возвращаются на Восток.
— Если ты пытаешься вызвать во мне праведный гнев, Алан, — проворчал Эллери, пнув ногой свою объемистую сумку для гольфа, — то прекрати бесполезные попытки. Я собаку съел на всех ваших хитрых посреднических уловках!
— А какого же дьявола ты ждал — контракт по классу «А» в первую же неделю, как только ты сунул сюда нос, и торжественный банкет в твою честь в «Кокосовой роще»?
— Работу, — коротко бросил Эллери.
— Фу-у, — протянул агент. — Здесь не работа, здесь искусство. Ведь и Рембрандт не начинал сразу с Сикстинской Капеллы[2], верно? Дай себе время пристроиться, пообвыкнуть, познакомиться со всеми ходами и выходами…
— Похоронив себя в склепе, называемой конторой, куда меня посадили, и целыми днями плюя в потолок?
— Конечно, а почему бы и нет? — мягко произнес Кларк. — Ведь деньги-то платит «Магна», разве не так? Если студия вкладывает в тебя полуторамесячное жалование, то неужели ты думаешь, что они не соображают, что делают?
— Ты меня спрашиваешь? — фыркнул Эллери, швыряя вещи в чемодан. — Так я тебе отвечу: нет!
— Тебе надо почувствовать, вжиться в специфику кино, Квин, прежде чем приниматься за сценарий. Ты же не поденщик. Ты писатель, художник — и толковый, тонкий сыщик.
— Черт-те что, и луковица сбоку!
Кларк усмехнулся, сдвинув шляпу на затылок.
— Рад познакомиться, так сказать… И тем не менее, в чем дело? У тебя здесь будущее. Ты — генератор идей, а именно за это и платят в Голливуде. Ты им нужен.
— «Магна» подписывает со мной полуторамесячный контракт с правом на возобновление; сегодня кончаются шесть недель, они ни слова нс говорят о возобновлении контракта, и это означает, что я им нужен! Типичная голливудская логика!
— Им просто не понравилось, как составила контракт их нью-йоркская контора. Такое здесь постоянно случается. Поэтому они подождали, пока истечет срок контракта, и теперь предложат тебе новый. Вот увидишь!
— Меня пригласили сюда сочинять сценарий и диалоги для ковбойского фильма. А что я сделал за шесть недель? Никто не обращал на меня ни малейшего внимания; я так ни разу и не смог повидаться или поговорить с Жаком Бутчером… Ты знаешь, сколько раз я пытался связаться с Бутчером, Алан?
— Надо иметь терпение. Бутч — это Чудо-мальчик Голливуда. А ты всего лишь паршив… один из многочисленных здешних писателей.
— Ты не сможешь подтвердить это ничем из того, что я написал, потому что я не написал ничего! Нет, сэр, я еду домой!
— Конечно, конечно, — успокаивающе проговорил агент. — Вот, возьми — ты забыл положить вишневую футболку. Я тебя понимаю. Ты нас ненавидишь до чертиков. Ты не можешь доверять здесь даже своему лучшему другу: он использует твой затылок как ступеньку в лестнице наверх, стоит тебе только отвернуться. Я знаю. Мы хамы и грубияны…
— Притом непоследовательные!
— Наше искусство…
— Искусственное!
— Швыряемся деньгами направо и налево…
— Грызетесь, как собаки!
— И тем не менее, — ухмыльнулся Кларк, — со временем ты привыкнешь и полюбишь все это. Так со всеми бывает. И станешь загребать куда больше денег, сочиняя киносценарии, чем ломая себе голову над тем, кто перерезал глотку Кэдуоллейдеру Сент-Суизину ножом для разделки бифштексов в комнате номер двести два. Послушайся моего совета, Квин, и оставайся!
— Насколько я понимаю, — заявил Эллери, — инкубационный период голливудской лихорадки длится шесть недель. После этого срока человек становится безнадежно зараженным. Так что мне лучше поскорее убраться отсюда, пока я в своем уме!
— У тебя еще есть десять дней, чтобы заказать билет до Нью-Йорка.
— Десять дней! — Эллери слегка поежился. — Да если бы не убийство Спета, я давно был бы уже на Востоке!
Кларк широко раскрыл глаза.
— Так вот почему мне показалось подозрительным то, с каким видом Глюке нацепил на себя медаль!
— Эх, выпустил-таки я кота из мешка! Не болтай об этом, Алан, ладно? Я обещал инспектору Глюке…
Агент еле сдержал порыв негодования:
— Ты хочешь сказать, стоя здесь сейчас передо мной, что расколол дело Спета, и у тебя не хватило ума размножить свою улыбающуюся физиономию по первым страницам газет?
— Для меня это ничего не значит. Куда, к черту, запропастились эти узконосые туфли?
— Да ведь с такой известностью ты мог бы без стука входить в любую голливудскую студию и выписывать себе хоть дюжину билетов куда угодно! — Кларк немного успокоился, и когда Эллери поднял на него глаза, он вновь увидел прежнюю невозмутимую улыбку Моны Лизы.
— Послушай, — сказал Кларк. — У меня родилась великолепная идея…
Эллери уронил туфли на пол:
— Но постой, Алан…
— Предоставь все мне. Я гарантирую полную…
— Я же сказал, что дал Глюке слово!
— Ну и черт с ним! Ладно, ладно; я узнал об этом деле где-нибудь на стороне. Ты останешься белокурым и добропорядочным пай-мальчиком…
— Нет!
— Пожалуй, — агент задумчиво потянул на себя нижнюю губу, — начну-ка я сперва с «Метро»[3]…
— Алан, категорически нет!
— А потом звякну в «Парамаунт» и «Двадцатый век»[4], и возможно, сумею заинтересовать и их. Столкну их вместе между собой. А «Маша» будет, как миленькая, клевать зернышки из моих рук! — Он хлопнул Эллери по плечу: — Не я буду, если не обеспечу тебе двадцать пять сотен в неделю!
В этот критический момент зазвонил телефон. Эллери бросился к нему.
— Мистер Квин? Не кладите трубку. Звонит мистер Бутчер.
— Мистер кто? — спросил Эллери.
— Мистер Бутчер.
— Бутчер?
— Бутчер! — Кларк сдвинул шляпу на уши. — Видишь, а что я тебе говорил? Бутчер Великий! Где у тебя второй телефон? Смотри, пока ни слова о деньгах! Прощупай его хорошенько. О, счастливчик! — Он сломя голову бросился в спальню.
— Мистер Квин? — прозвучал в трубке резкий живой молодой голос. — Говорит Жак Бутчер.
— Как вы сказали — Жак Бутчер? — пробормотал Эллери.
— Уже четыре дня пытаюсь отыскать вас в Нью-Йорке. Наконец получил ваш адрес от вашего отца в Главном полицейском управлении. Что вы делаете в Голливуде? Заскочите ко мне сегодня.
— Что я де… — Эллери запнулся. — Простите, не понял.
— Что? Я сказал: каким образом вы очутились на побережье? Отдыхаете?
— Извините меня, — промолвил Эллери. — Это Жак Бутчер, исполнительный вице-президент, ответственный за работу киностудии «Магна» в Голливуде, Калифорния, Соединенные Штаты Америки?.. — Он сделал паузу. — Планета Земля?
Наступило молчание. Затем в трубке послышалось:
— Как вы сказали?
— Вы не досужий шутник?
— Что? Алло! Мистер Квин? — Снова мертвый временной период, словно Бутчер на другом конце провода лихорадочно перелистывал страницы записной книжки. — Я говорю с Эллери Квином, автором детективных повестей? Где же, черт… Мэдж! Мэдж! Опять вы соединили меня не с тем, с кем нужно?
— Подождите, — глухо сказал Эллери в трубку. — Мэдж соединила вас с тем, с кем надо, все в порядке. Но мои мозги что-то плохо работают в последние дни, мистер Бутчер. Приходится всякий раз настраивать их. по-новому после каждого очередного сюрприза. Так ли я понял, что вы спрашиваете, нахожусь ли я здесь, в Голливуде, в отпуске?
— Ничего не понимаю! — Резкий голос говорившего заметно притупился. — Очевидно, линии спутались. Вы хорошо себя чувствуете, Квин?
— Хорошо? — взревел Эллери, залившись пунцовой краской. — Я чувствую себя ужасно! Вы, несравненный олух царя небесного, да я нахожусь на службе у вас в студии вот уже шесть бесконечных недель, и вы спрашиваете меня, не отдыхаю ли я здесь!
— Как? — воскликнул продюсер. — Вы уже шесть недель на студии? Мэдж!
— Я звонил в вашу контору дважды в день, по шести дней в неделю, что составляет семьдесят два раза, не считая воскресений, — именно столько раз я пытался поговорить с вами, вы, тупоголовый обалдуй! А вы телеграфируете в Нью-Йорк, разыскивая мой адрес!
— Почему… никто… ничего… не сказал мне об этом?
— Я здесь торчу, завязнув по самый бампер, — ревел в трубку Эллери, — в этой собачьей конуре, которую мне предоставили ваши клевреты, чтобы я дремал в ней целый день — в течение полутора месяцев, вы слышите? — теряя вес, изругавшись вконец, медленно подыхая всего в сотне футов от вашей конторы — а вы разыскиваете меня в Нью-Йорке! — Голос Эллери звучал устрашающе. — Я сойду с ума, я уже сумасшедший! Знаете что, мистер Бутчер? Вы — безмозглый осел! Дважды безмозглый осел!
И он величественным жестом швырнул трубку на рычаг аппарата.
Кларк торопливо выскочил из спальни, довольно потирая руки:
— О, чудесно, восхитительно! Все в порядке! Мы устроены!
— Пошел вон, — сказал Эллери, постепенно остывая. — Что ты сказал?
— Такого не происходило с тех пор, как Гарбо[5] дала свое последнее интервью «Скрин Скуиджиз», — ликующе заявил агент. — Сказать Бутчеру, что он осел! Ну, теперь мы кое-чего добились!
— Теперь… — проговорил Эллери, щупая свой лоб, — теперь… мы… кое-чего… добились?
— Бутчер — великий человек! Крупнейший из всех деятелей кино. Что за удача! Бери свою шляпу!
— Погоди… Пожалуйста, погоди! Куда мы идем?
— На встречу с Чудо-мальчиком, разумеется! Пошли скорее!
И агент выскочил за дверь, весьма довольный жизнью, окружающим миром и всем запутанным и громогласным развитием событий.
С минуту Эллери сидел неподвижно. Но, поймав себя на том, что кладет коробок спичек на голову, сует поля шляпы в рот и трет сигарету о каблук, пытаясь ее зажечь, он издал нечленораздельный звук и последовал за своим агентом с озадаченным видом человека, который отчаялся что-либо понять.
В каждой голливудской студии имелся свой чудо-мальчик. Но Жак Бутчер, как признавали даже остальные чудо-мальчики, был Чудо-мальчиком среди них всех.
Образец совершенства занимал под офис четырехкомнатное бунгало в центре параллелограмма производственных зданий на территории киностудии «Магна». Бунгало, как мрачно заметил Эллери, являлось воплощением представления неизвестного архитектурного гения об испанском здании, которое испанский администратор, ответственный за выпуск испанских фильмов, соорудил бы в своей родной Испании на фоне кровавых драк и орудийной канонады. Оно было очень желтым, очень оштукатуренным, очень мавританским и очень многоарочным; в нем было столько черепицы, кафеля, остроконечных крыш и патио[6], что ни один нанюхавшийся кокаина идальго не смог бы себе представить ничего подобного в самом страшном ночном кошмаре. Одним словом, оно было грандиозно.
Кабинет второго секретаря — который оказался второй секретаршей — явно задуманный для женского персонала, напоминал зенану[7] мавританского принца.
Эллери, разглядывая этот лепной и раззолоченный мишурный пряник, недовольно поморщился. Султан-постановщик, очевидно, должен был восседать на усыпанном аметистами троне, посасывая золоченый кальян и диктуя свою волю двум гуриям в купальниках. Что касается мистера Алана Кларка, то его манеры становились все менее энергичными и решительными по мере того, как мистер Квин становился все более твердым и самоуверенным.
— Мистер Бутчер сейчас примет вас, — жалобно проговорила вторая секретарша. — Не желаете ли присесть?
— Вы, — осведомился мистер Квин с ядовитой любезностью в тоне, — должно быть, Мэдж?
— Да, сэр.
— Ха! — сказал мистер Квин. — Я с удовольствием присяду!
И он присел. Вторая секретарша прикусила надутые губки с таким видом, словно главным желанием ее в данный момент было разразиться слезами.
— Может, нам лучше прийти завтра, — шепнул агент. — Если ты намерен проявлять такую враждебность и недоброжелательность…
— Позволь мне напомнить тебе, Алан, — благодушно заметил Квин, — что явиться сюда было твоей идеей. Я в самом деле с нетерпением ожидаю этой встречи. Я представляю себе его: мешки под глазами, одет согласно представлению машинистки из Радио-Сити о том, как должен одеваться Роберт Тейлор[8], с маникюршей по одну сторону и с евнухом по другую…
— В другой раз, — проговорил Кларк, вставая. — Думаю, завтра…
— Садись, приятель! — сухо отрезал Квин.
Кларк снова сел и принялся кусать ногти, ворча что-то себе под нос. Дверь отворилась, и он опять вскочил со стула.
Но это был всего лишь бледный мужчина, очевидно, первый секретарь.
— Мистер Бутчер просит вас, мистер Квин.
Мистер Квин усмехнулся. Вторая секретарша выглядела так, словно готовилась упасть в обморок, первый секретарь был неестественно бледен, а Кларк неустанно вытирал платком вспотевший лоб.
— Он очень любезен, — пробормотал мистер Квин, входя во владения первого секретаря. — О, все точно так, как я и предполагал. В худшем их всех возможных стилей. Le mauvais goût[9].
— Совершенно верно, мистер Квин, — сказал первый секретарь. — То есть, я хочу сказать…
— Между прочим, каковы здесь правила этикета? Надо ли преклонять колени и целовать ему руку или достаточно земного поклона?
— Пинок под зад больше подойдет, Kamerad[10], — послышался спокойный голос.
Мистер Квин обернулся. В дверях стоял молодой человек с высоко поднятыми руками. На нем были потертые испачканные холщовые штаны, открытые сандалии на босу ногу иг клетчатая рубаха лесоруба с расстегнутым воротом. Что было еще более удивительно, в зубах у него дымилась видавшая виды глиняная трубка, издававшая резкий отвратительный запах; пальцы его были в чернилах и, судя по его густой щетине, он не брился, по меньшей мере, дня три.
— Я думал… — начал мистер Квин.
— Вне всякого сомнения, я заслужил доброго пинка, — сказал Чудо-мальчик. —. Выдадите мне его сейчас или прежде потолкуем?
— Так вы и есть Бутчер? — Мистер Квин с трудом проглотил подкатившийся к горлу комок.
— Виновен, ваша честь. Послушайте, это был самый дурацкий номер из всех, которые я наблюдал в этом городишке, — а можете мне поверить, мы здесь частенько выкидываем головоломные трюки! — Он энергично потряс руку Эллери. — Привет, Кларк. Вы агент Квина?
— Да, мистер Бутчер, — проговорил Кларк. — Да, сэр!
— Заходите же, вы оба, — пригласил Чудо-мальчик, проходя первым. — Не обращайте внимания на поддельную роскошь и пышность этого дурацкого сооружения, Квин. Проклятая лачуга досталась мне в наследство. Она была построена старым Зигмундом в свободные дни, когда он разбрасывал деньги акционеров, как пьяный скряга в субботу вечером. Тем не менее, я постарался переоборудовать свой кабинет, чтобы в нем можно было работать. Заходите!
Эллери едва удержался от почтительного: «Да, сэр!». Он вошел.
Это было нечестно! Бутчер со своими проницательными зелеными глазами, рыжей шевелюрой и мальчишеской улыбкой в сочетании с великолепно небрежным костюмом выглядел абсолютно нормальным человеком! А «святая святых»? Исходя из внешних и внутренних декораций, каждый был бы вправе ожидать роскошного интерьера в латино-восточном стиле с гобеленами, изразцами и инкрустацией из ценных древесных пород. Но никакие портьеры не заслоняли солнца; стены были отделаны панелями из простой сосны, и старый деревянный письменный стол в старинном испанском католическом стиле, носивший на себе царапины от туфель для гольфа и многочисленные следы ожогов от сигарет, стоял кое-как посредине стайки нормальных честных стульев. На столе в беспорядке громоздились свидетельства интенсивной работы — желтые листы бумаги, исчерканные вдоль и поперек чернильными записями, глиняная модель декорации танцевального зала, старая, изрядно поцарапанная пишущая машинка, фотографии, ксероксы, жестянка с пленкой. Книги, выглядевшие так, словно их действительно читали, сгрудились на простых сосновых стеллажах вдоль стен, и маленький открытый переносной бар у письменного стола, забитый всевозможными бутылками, находился всегда под нетерпеливой рукой, как и полагалось бару.
— Выбросил весь ненужный хлам, — весело сказал Чудо-мальчик. — Видели бы вы эту картинку! Ну, садитесь, ребята. Выпьете что-нибудь?
— Это нечестно, — простонал мистер Квин, опускаясь на стул и поеживаясь.
— Что?
— Он хочет сказать, что ему не хватает воздуха, — поспешно подсказал Алан.
— И ничего удивительного после такого приема, которого он был удостоен, — отозвался молодой человек, бросившись открывать все окна. — Пропустите-ка глоточек шотландского, Квин. Это вам не помешает.
— Бренди, — едва слышно пробормотал мистер Квин.
— Бренди! — Чудо-мальчик явно обрадовался. — Вот человек, понимающий толк в выпивке. Это снадобье подстегивает ваш старый мотор, но зато какое удовольствие потом дожидаться коронарного тромбоза! Вот что я сделаю с вами, Квин! Я открою пару бутылочек стодвадцатипятилетнего
Наполеона, который я берег для своей свадьбы. Как между друзьями, а?
Мистер Квин колебался между демоном предубеждения и открытой улыбкой Чудо -мальчика. Пока он колебался, искуситель наклонил опаленную солнцем бутылку и разлил по бокалам золотистый напиток.
Это было уже слишком. Предполагавшийся гневный обличитель молча взял бокал из тонкого стекла и погрузил нос в соблазнительный аромат старого коньяка.
— А теперь — за тебя, — сказал мистер Квин, когда они раскупорили очередную бутылку.
— Нет-нет — за тебя! — возразил Бутчер.
Дружелюбное солнце освещало территорию «Магны» снаружи, дружелюбная атмосфера в комнате была приятной и прохладной, дружелюбный коньяк был настоящим блаженством, и они были старыми добрыми друзьями.
— Я ошибался, Бутчи-бой! — пылко заявил Квин.
— Нет-нет, — возразил Бутчи-бой, колотя себя в грудь. — Это я ошибался, Эл, старый дружище!
Кларк ушел, отпущенный Чудо-мальчиком. Он удалился с тревожным чувством, потому что магия административных методов Бутчи-боя была притчей во языцех в Голливуде, и как хороший и добросовестный литературный агент Кларк подозревал недоброе, оставив своего клиента наедине с этим кудесником.
И не без оснований. Его клиент был уже готов трудиться и умереть ради доброй старой «Магны».
— Не понимаю, как я так недо… недооценивал тебя, Бутчи, — говорил мистер Квин чуть нс плача. — Хоть ты и был полным и абс… абсолютным ослом. Поверь моему слову!
— А я и есть осел, — подтвердил Бутчер. — Не удивительно, что у людей складывается превр… превратное мнение о Голливуде. Такой анект… анекдотикский случай. Я стану всеобщим посмешищем!
Мистер Квин схватил бокал и сверкнул глазами:
— Покажи мне первого, кто посме… посмеет смеяться над тобой, и я заставлю его проглотить насмешку вместе с зубами!
— Друг мой!
— Но никто не должен распр… распространяться об этом, Бутч. Все должно оставаться между нами и Аланом Кларком. — Мистер Квин с досадой щелкнул пальцами. — Черт возьми, он проболтается!
— Конечно, проболтается. Разве ты не знал, что все агенты — крысы? Долой агентов!
— Грязная вонючка! — яростно воскликнул мистер Квин, вставая. — Завтра утром все будет опубликовано в «Верайети»!
Мистер Бутчер расплылся в улыбке:
— Садись, старый дружище! Я утер ему нос.
— Не может быть! Каким образом?
— Я сам рассказывал всю ишт… ишторию в «Верайети» перед вашим приходом!
Мистер Квин взвыл от восторга и хлопнул Чудо-мальчика по спине. Чудо-мальчик хлопнул по спине его, и оба упали друг другу в объятия.
Первый секретарь обнаружил их спустя еще полбутылки на полу среди многочисленных листов желтой бумаги, обсуждающих с абсолютно трезвым видом сюжет детективной киноленты, в которой Эллери ван Кристи, всемирно известный сыщик, убивает Жака Бушерра, всемирно известного кинопродюсера, и с дьявольским коварством и хитростью сваливает вину за преступление на некоего Алана Кларкуэлла, подлого типа, совавшего свой нос во все дырки и делавшего невыносимой жизнь честных авторов сценария.