Каменный город, а по-тюркски Ташкент, первоначально был глиняным городом. Каменным он был назван за стойкость его населения, отражавшего набеги многочисленных врагов.

Бывают такие обстоятельства, когда глина становится камнем, как бывают и такие, когда камень рассыпается в прах.

Я в Ташкенте по пути из Ферганы в Самарканд.

Из трех столиц, пострадавших от землетрясения (Алма-Ата — в 1887, Ашхабад — в 1948 и Ташкент — в 1966 годах), больше всего досталось Ташкенту — и разрушения, и возрождения. Он не возрождался, он рождался заново, это в свои-то тысячу лет… Он и сейчас рождается, и рождению его не видно конца…

Ташкент строится. Он уже построен, но все равно строится.

Нам бы с вами так. Мы ведь считаем, что мы построены, некоторые даже давно построены… А нам еще строиться и строиться. А, может быть, даже не строиться, а поднимать целину. Как на целинных землях Каракалпакии…

Ташкент соединил в себе два начала — природы и цивилизации, с некоторым даже преобладанием природы. Это и правильно: природа должна преобладать над цивилизацией, чтобы не быть совершенно задавленной ею. Природа не агрессивна, а цивилизация агрессивна, она стремится все заковать в бетон, превратить землю во взлетную полосу.

На взлетной полосе жить невозможно. Пугала у взлетной полосы предупреждают легкомысленных птиц: здесь, на взлетной полосе, жить невозможно.

Цивилизация может жить только среди природы. Природа — это сук, на котором сидит цивилизация.

На 18-м троллейбусе можно проехать по улице Горького к улице Данко. Неожиданная встреча автора со своим персонажем… А от улицы Писателей совсем несложно добраться до улицы Талант. Утешение для писателей и просто талантов.

Я иду по улице Октябрят…

По сравнению с Москвой здесь все на три часа раньше. Словно у тебя отнимают три часа жизни, когда ты перелетаешь из Москвы в Ташкент. А когда возвращаешься, их отдают.

На востоке время сдается на хранение.

Я иду по улице Октябрят и возвращаюсь в детство, которое сдал на хранение. Давно это было. Тогда не то что нынешних октябрят, но и родителей их на свете не было…

Ташкент военных лет был поменьше, пониже и попроще, он был глиняней и одноэтажней. Он не знал военной разрухи, и разруха, которой он не знал в начале сороковых, пришла к нему в середине шестидесятых. И ему помогали все, как он помогал всем во время войны.

Вот оно, воздавшееся, в его парках, садах, в его архитектуре, соперничающей с архитектурой древнего Самарканда.

Разгребая пласты времени, я раскапываю старый Ташкент. Там все сохранилось, как было тогда, только видеть это можно не глазами, а памятью…

И среди всего этого — один из немногих островков, который можно видеть глазами: дом, в котором я жил. Самый дорогой для меня памятник.

Мы сидим во дворе старого трехэтажного дома по проспекту Навои. Этот двор, этот дом я помню с 1943 года.

Мне было боязно отправляться в прошлое одному, и я взял с собой человека из нашего времени — Ушанги Рижинашвили.

Ушанги — надежный человек. Недавно он спас от смерти одного старика, очень хорошего человека. Этот старик Шакро был таким старым, что в пору помирать, да и обстоятельства в повести складывались так, что ничего другого старику вроде не оставалось. Но Ушанги не дал ему умереть. Он сам сделал его таким хорошим и сам не дал ему умереть. Зачем умирать хорошему человеку?

Мы сидим с Ушанги во дворе моего детства и вспоминаем, что здесь было тогда. Он настолько проникся моим прошлым, что, кажется, тоже вспоминает… Хотя он моложе, мы с ним в разное время были детьми, но он не кажется чужим в моем детстве. И сколько бы мы здесь ни сидели, ему это не надоест, и даже когда я здесь состарюсь, он не даст мне умереть, как не дал старику Шакро. Ушанги человек надежный.

В Ташкенте я ищу одну девочку.

Собственно, уже не девочку: прошло очень много лет.

Она мне нравилась, эта девочка, я хотел ее пригласить в театр, но она отказалась.

В шестом классе мы с ней писали стихи. В нашем классе все писали стихи, такое тогда было время. Мы писали о нашей армии, о том, как она громит врага, а тем временем Сева Гурин из десятого класса ушел добровольцем в армию. Через три месяца он погиб в Литве, по соседству со своей родной Белоруссией. Он был радистом, попал в окружение и вызвал огонь на себя.

Об этом я прочитал через много лет в книге «Ташкентские мальчишки».