«Жестокие берут его силою». «Враг сделал это». «Сей род лукавый и прелюбодейный». «Ты не узнал времени посещения твоего». «И воззрев на них с гневом, скорбя об ожесточении сердец их»[1602]. Определенно, Иисус считал, что что–то идет совсем не так, как надо. Как же он видел ситуацию, к которой предлагал в качестве решения свою Весть о Царстве?
Иисус стоял в длинной череде еврейских пророков и делал это совершенно сознательно[1603]. Еврейские пророки снова и снова обличали Израиль за несоответствие призванию быть народом ГОСПОДА. Их обличение было двояким:
1) Израиль стал неверен ГОСПОДУ;
2) Израиль впал в какую–то форму идолопоклонства или язычества. Илия имел дело с людьми, чтившими Ваала, а Иеремия — с людьми, использовавшими Храм в качестве защитного талисмана от последствий их же собственного языческого поведения.
Как мы уже видели, обличение Иисусом современников носило сходный характер. Они неверно поняли собственное призвание и претендовали на божественную легитимацию этого искажения. Призвание светить миру легко переходит в сознание, что ты — сын света, боящийся и ненавидящий сынов тьмы[1604].
Рассматривая ситуацию, в которой находились израильтяне, Иисус не вдавался в частности их поведения и убеждений, а взглянул в корень проблемы: они стали жертвой обмана обвинителя, «сатаны»[1605]. То, что было не так со всем остальным миром, было не так и с Израилем. Очень удобно было бы сказать, что «зло» находится за пределами Израиля — у язычников. Однако дело обстоит иначе. Зло свило себе гнездо среди богоизбранного народа. Поэтому битва против зла — правильный взгляд на проблему и правильный ответ на нее — совсем не такая, как мерещится современникам Иисуса.
Необходимо однако сделать две существенные оговорки.
Первое. Когда мы говорим, что Иисус считал современных ему израильтян жертвами сатанинского обмана, мы помещаем Иисуса на карте еврейских партий и сект I века. В этом нет ни малейшего антисемитизма. Подобное предположение поистине смехотворно! Ведь и сейчас, скажем, в Иерусалиме сталкиваешься с лозунгами и плакатами, на которых одни направления обвиняют другие (часто весьма похожие на них) в том, что те поддались дьявольскому соблазну. Любое притязание на речь от лица Истинного Бога может, в конце концов, привести к обвинению всех с этим притязанием несогласных в пособничестве темным силам. Нельзя ни на минуту забывать, что Иисус — еврей I века, а не западный либерал XIX — XX веков.
Второе. Резкое неприятие Иисусом идеи ревностной священной войны — совершенно иного плана, чем нынешнее либеральное неприятие воинствующего национализма. Подобного анахронизма допускать нельзя. Иисус критиковал современную ему еврейскую культуру изнутри. И в своей оппозиции воинствующему национализму он был не одинок. Вот две частичные параллели:
• Иосиф Флавий предостерегал современников против войны с Римом (хотя он пишет в ретроспективном отчете выгодные ему вещи и несколько искажает подлинную картину событий, его сообщения показывают нам один из способов переосмысления еврейской надежды).
• Был некий странный и несчастный пророк, также по имени Иисус. Во время войны он обходил стены иерусалимские, выкликая «Горе!», пока камень, брошенный римской метательной машиной, не заставил его замолчать[1606] (правда, этот пророк не призывал учеников, не имел программы действий и погиб не в результате своих оракулов, а случайно).
При всей неточности параллелей, они напоминают нам: в I веке были и другие голоса, призывающие к миру. Иисус из Назарета был одним из них. Как я далее покажу, Иисус верил: путь к миру, на пути которого стоит фанатизм всех сортов, может стать реальностью только через его собственную подлинную битву с подлинным врагом.
Иисус думал о великой битве. Это также помещает его на карту иудаизма I века и, как будет видно далее, мессианизма. Но Иисус переосмыслил не только еврейские символы (см. главу 9), но и понятие битвы. Конфликт его программы с программами большинства его современников (особенно израильских вождей, и номинальных, и самозваных) привел его к участию во всевозможнейших спорах. На мой взгляд, Иисус понимал эти споры как часть своей переосмысленной битвы за Царство. Какая парадоксальная ситуация! Именно потому, что Иисус отказался от битвы, навязываемой ему современниками, он оказался в битве (по его мнению, истинной) - против них (он бы сказал: против подлинного врага, действующего через них).
Традиция и символ, которые Иисус здесь подвергал переосмыслению, — «ревностная» священная война[1607]. Как мы уже говорили, эта традиция — одна из самых старых в израильской истории. Вспомним исход из Египта и завоевание Ханаана, вспомним Давида, Финееса и Илию, в которых видели героев, горевших ревностью по ГОСПОДУ и Его Закону, решительно и жестоко расправлявшихся с язычниками вне Израиля и отступниками в Израиле. Примерами из недавнего прошлого были герои Маккавеи (о них регулярно вспоминали во время Хануки) и легендарные персонажи вроде Иудифи. Разработанное богословие священной войны было и у тех, кто не одобрял хасмонейскую династию. Об этом говорит, например, кумранский Свиток Войны. Воинствующие движения сопротивления, вырвавшегося на поверхность в 66 — 70 годах, и дальнейший сильный взрыв, приведший нацию к окончательной катастрофе в 132 — 135 годах, свидетельствуют не только о националистическом пыле. Националистический пыл может сопутствовать любому революционному движению в любом народе и любой исторический период. Он свидетельствует о специфически еврейской надежде на то, что, через последнюю великую битву, Царство ГОСПОДА придет и на землю подобно тому, как оно есть на небесах. В I веке эта традиция составляла одну из основных и незыблемых частей еврейского мировосприятия[1608].
Рассказы о Царстве ГОСПОДА были, в основном, рассказами о конфликте. Этот конфликт стал играть символическую роль в мировоззрении в целом. В настоящий момент Истинный Бог не правит миром так, как замышлял. Его власть узурпировали силы зла, и если Он собирается вернуть Свой законный трон, то они должны быть разбиты. Поэтому среди евреев I века существовали такие сценарии будущего хода событий:
• Израиль будет вести важную войну/битву;
• либо за Израиль будет сражаться Бог;
• либо сражение поведет Мессия.
Всякий, кто рассказывал новый рассказ о Царстве, должен был включить сюда этот элемент. Это могло быть в разных формах. Например:
• Битва за жизнь «человека» в условиях тирании «зверей» (образ мог несколько трансформироваться: например, лев ведет войну с орлом[1609]);
• Битва со злыми ордами, сплотившимися против ГОСПОДА и Его народа;
• Битва «сынов Света» и «сынов Тьмы».
До некоторой степени я согласен с Ричардом Хорсли, который пишет:
Общая позиция Иисуса была такой: Бог собирается положить конец власти демонических и политических сил в Его обществе, чтобы произошло возрождение и отдельных людей, и всей социальной жизни… Образ Конца предполагает не конец истории или конец света, а разрешение исторического кризиса. Основная надежда [у Даниила] - на избавление народа через (божественный) разгром селевкидских имперских сил… То, что библеистика ранее называла ожиданием «космической катастрофы», на простом современном языке называется горячей надеждой на антиимперскую революцию, осуществляемую Богом… Весть Иисуса и осуществление им на практике Царства Божьего принадлежат к среде еврейской апокалиптики. Но это совсем не ожидание близкой космической катастрофы. Это убеждение, что Бог лишает сатану власти над историей и жизнью людей, делая возможным возрождение народа Израилева. Присутствие Царства Божьего означало конец старого порядка[1610].
Таким образом, Хорсли в принципе согласен с тем пониманием апокалиптического языка, который я предложил в NTPG[1611] и применил в главе 8 этой книги к предупреждениям Иисуса о грядущем суде. Сейчас я предлагаю пойти дальше: Иисус использовал образ космической войны для обозначения конкретных сражений, в которых участвовал лично он, и для передачи своего убеждения в том, что внутреннее содержание этих сражений — Битва против темных сил. Иисус верил: именно он должен вести истинную битву народа ГОСПОДА. Битву через противостояние не просто язычникам (хотя верования и поведение язычников он, как и его еврейские современники, несомненно, не одобрял). И не просто евреям–отступникам. Он должен был биться со всем направлением в еврейской жизни, которое придерживалось традиции священной войны, отстаивало ее и, возможно, надеялось привлечь его в свои ряды[1612]. Его битва — это битва с теми, кто хотел битвы. «О, если бы ты узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих»[1613].
С учетом еврейского контекста неудивительно, что раз Иисус возвещал Царство, многие ученые считают его еврейским борцом за свободу, — евангелисты же, дескать, предпочли это замолчать, совершенно изменив характер христианства[1614]. Хорсли предлагает довольно мягкий вариант данного тезиса, как отчасти и Кроссан[1615]. Однако проблема с таким подходом уже очевидна. Во–первых, как часто справедливо отмечают, он внутренне нелогичен и не опирается на факты[1616]. Во–вторых, он диаметрально противоположен тому направлению, в котором, как мы выяснили, развивалась деятельность Иисуса. Я не говорю, что программа Иисуса не имела отношения к политике. В своем учении, в своем вызове Израилю Иисус требовал именно отказа от воинствующего национализма. Надежды Израиля на национальное освобождение от Рима через войну — красноречивый симптом серьезной болезни, и их необходимо искоренить. Иисус предлагал иной путь освобождения — путь, который утверждал не только будущее Израиля, но и человечность его национального врага. Этим Иисус также утверждал будущее Израиля как света миру, а не как военного триумфатора, сокрушающего мир[1617].
Итак, что же произошло? Иисус напрочь отбросил битву, вместо нее проповедуя доброту ко всем людям? Нет и еще раз нет. Напомню о необходимости остерегаться анахронизма. В еврейском мировоззрении I века и почти наверняка в мировоззрении Иисуса было ясное ощущение присутствия альтернативного врага — темной силы, которая руководила всеми нападениями на народ ГОСПОДА. Один из ключевых элементов в восприятии Иисусом своей задачи было новое определение представлений о том:
• кто есть подлинный враг;
• где этот враг;
• в чем состоит стратегия врага;
• как его победить.
Если мы действительно хотим понять ход мыслей Иисуса, мы не вправе игнорировать эту тему. В Евангелиях она занимает важное место.
Таким образом, она удовлетворяет критерию двойного сходства и двойного различия[1618]. Конечно, этот критерий не дает стопроцентных гарантий, но все же есть разумная уверенность, что здесь мы имеем дело со складом ума самого Иисуса. Основная сила данной гипотезы состоит в ее способности пролить свет на общую картину фактов.
В израильском Рассказе иногда важное место занимали четыре великие империи, угнетавшие Израиль. Последней из них суждено быть разрушенной, когда Бог Израилев установит Свое Царство[1619]. В еврейских пересказах этой истории, относящихся к I веку, четвертое царство — Рим. Однако, с точки зрения Иисуса, Рим — если и враг, то не главный. Подлинный же враг народа ГОСПОДА — вовсе не языческие орды, окружающие Израиль. За израильским пленом стоит темная сила, именуемая в некоторых ветхозаветных традициях сатаною, или обвинителем[1620]. Битва, кульминация которой назревала, носила не просто военный, а космический характер (точно так же, как Храм был средоточием не только Израиля, но и всего космоса, — будем все время помнить о многогранности еврейского мировосприятия I века). И в этой борьбе язычники, включая тех солдат, которые могут принудить человека нести им вещи, — в конечном счете, собратья по несчастью. Иисус был убежден, что Израиль не вправе сказать: Рим — сатана, и дело с концом.
Эта тема обретает особую значимость в трех евангельских отрывках, которые мы по очереди рассмотрим. Контекст этих отрывков сопрягает упомянутые линии воедино. В каждом случае мы обнаруживаем имплицитный рассказ, добавляющий некоторые детали к новому рассказу Иисуса о Царстве и систематически разрушающий стереотипное понимание священной войны.
Самый известный рассказ о битве Израиля (вместе с новым ее пониманием) содержится в том или ином виде у всех трех синоптиков, и на него есть аллюзии в других слоях традиции. Разговор вырастает из экзорцизма. Как мы уже отмечали, экзорцизмы составляли одну из важнейших и центральных частей служения Иисуса. Иисус исцеляет слепого и глухонемого, одержимого бесами. Народ удивляется: «Не сей ли Сын Давидов?». Однако фарисеи выдвигают обвинение, что Иисус изгоняет бесов «силою Вельзевула, князя бесовского». В ответе Иисуса содержатся:
• логика («если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его?»);
• контробвинение («если Я силою Вельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют?»);
• притязание («если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царство Божие»);
• снова логика («как может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного? и тогда расхитит дом его»);
• предупреждение («всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам»)[1621].
Здесь стоит остановиться на трех принципиальных моментах:
1) Отметим, как реакция людей выдает рассказ, в котором они живут. Они думают: вот человек, который ведет битву с реальным врагом, и ведет ее ради нас; может, он сын Давида, который воевал за Израиль (например, с Голиафом)[1622];
2) Отметим абсолютно надежный факт, что ранняя Церковь не выдумала обвинение Иисуса в одержимости князем бесовским (как и многочисленные свидетельства бесов о мессианстве Иисуса[1623]). Само по себе это важное свидетельство тому, что Иисус регулярно совершал экзорцизмы в рамках своего служения, и это приводило к спорам наподобие данного; 3) Обвинение в адрес Иисуса не просто неприятная религиозная пропаганда. Это был единственный способ отклонить явный смысл происходящего. Либо переосмысление Иисусом Царства — правильное и боговдохновенное, либо через Иисуса действует сила еще более темная, чем в одержимых. Третьего не дано. В иудаизме I века человек, делающий подобные вещи, должен быть либо от Истинного Бога, либо от Врага.
Поскольку противники Иисуса подозревали его в неверности Завету с ГОСПОДОМ, Торе и Храму (см. выше), подобные их выводы не случайны. Сама Тора часто предполагает, что люди, сбивающие Израиль с пути, находятся в союзе с другими богами[1624]. Поэтому они не просто злословили: они проделали серьезный богословских анализ событий, которым были свидетелями. Этот анализ отражал тогдашнее еврейское мировоззрение. И конфликт складов ума, выраженный в данном рассказе и контррассказе, типичен для битвы за израильское мировоззрение, о котором у нас здесь идет речь.
Иисус мог ответить только одним — охарактеризовать свою деятельность как часть истинного рассказа о Царстве[1625]. Он не просто разоблачил нелогичность их обвинений и выдвинул встречное обвинение, но и указал на необычный характер своих экзорцизмов[1626]. Он действовал непосредственно, «со властью» приказывая бесам[1627]. Он утверждал, что получил эту власть от Бога Израилева, что так через него новым и необычным образом действует Дух Божий[1628]. Видя, как Иисуса слушаются бесы, люди должны были сделать вывод: воцаряется Бог Израилев. «Достигло вас Царство Божие». Битва начата, и не с Римом, а с подлинным обвинителем — сатаной.
Более того, битва велась успешно: бесы выходили из людей. Но это было возможно только благодаря тому, что одна победа уже была одержана. По словам Иисуса, он встретил и одолел князя бесовского. Это необычное и таинственное утверждение можно понять только в свете рассказа об искушении (см. ниже) и пассажей вроде Лк 10:18: «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию»[1629]. Иисус демонстрировал, что побеждает в истинной битве.
Спор продолжается (а у Луки завершается) предупреждением: не участвующие в битве, в сущности, становятся на сторону Врага[1630]. У Матфея далее идет предупреждение противникам. Одно дело — смотреть на Иисуса и говорить: «Он сошел с ума». Это извинительно: в конце концов, происходит нечто невиданное, неожиданное и противоречащее расхожим понятиям о Царстве. И совсем иное дело — смотреть на действие Духа ГОСПОДА (может, именно поэтому у Матфея «Дух» там, где у Луки — «перст»?) и говорить: «Это дело дьявола». Говорить подобные вещи означает загонять себя в угол, откуда нет выхода. Если ты назвал битву за свое освобождение делом Врага, ты не освободишься[1631].
В ходе этого спора, в общих чертах явно достоверного, Иисус, своими символическими действиями и их словесными объяснениями, подвергал переосмыслению битву за Царство. Он предлагал радикально новую версию Рассказа, сосредоточенную теперь на конфликте не с Римом, а с сатаной. Решающую победу Иисус уже одержал, а его экзорцизмы были дальнейшим осуществлением победы. Действуя «со властью», он демонстрировал: Царство в некотором смысле уже присутствует, причем он — наделенное Духом орудие наступления Царства. В служении Иисуса воцаряется Бог Израилев[1632].
Тот же рассказ о битве и Враге, во многом аналогичным образом переосмысленный, содержится в следующем отрывке:
Говорю же вам, друзьям Моим: не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего более сделать; но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну; ей, говорю вам, того бойтесь. Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? И ни одна из них не забыта у Бога. А у вас и волосы на голове все сочтены. Итак не бойтесь: вы дороже многих малых птиц[1633].
Какой имплицитный рассказ мы здесь слышим? Этот текст, и у Луки, и у Матфея, — часть поручения ученикам, которые сами начинают возвещать и предупреждать. Поскольку их миссия обретала смысл именно как продолжение Иисусова служения, это предупреждение, возможно, отражало восприятие Иисусом своей собственной задачи и борьбы. Некоторые экзегеты высказывали предположение, что под «могущим ввергнуть в геенну» имеется в виду ГОСПОДЬ. Однако это крайне маловероятно. Конечно, Иисус не считал Бога Израилева добреньким дядюшкой, неспособным и мухи обидеть и уж тем более — послать кого–либо в геенну[1634]. Но повторюсь: Бог Израилев изображается (например, в последнем предложении абзаца) как Творец и Зиждитель, на Которого можно с любовью уповать в любых обстоятельствах, а не как сторож с дубинкой, который бьет всех ослушников[1635]. Перед нами — переосмысление понятия подлинного врага. Убивающий тело — враг воображаемый, Рим[1636]. Кто же враг подлинный? Конечно же, не Бог Израилев. Подлинный враг — обвинитель, сатана[1637].
У Луки сразу, а у Матфея чуть позже после спора о Вельзевуле, идет такое высказывание:
Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит. Тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым поколением[1638].
Маленькая история о скитаниях и возвращении ранее изгнанного нечистого духа — важный ключ к тому, как Иисус осмысливал свои экзорцизмы и битву с сатаной в контексте всего своего служения. В свете предыдущих пассажей я сильно сомневаюсь, что перед нами печальная констатация временного характера экзорцизмов: сначала ты изгоняешь духа, а потом он собирает дружков и возвращается. В таком случае утверждение Иисуса о том, что он может изгонять бесов, поскольку победил в решающей битве, оказалось бы весьма шатким. Тогда лучше было бы вообще не совершать экзорцизмов. На самом же деле, судя по концовке этого отрывка у Матфея и по контексту Луки, перед нами своего рода притча об Израиле[1639]. Экзорцизмы тесно связаны с остальным служением Иисуса. Подобно тому, как исцеления часто служили знаком того, что Бог Израилев собирается делать с Израилем (см. выше главу 5), экзорцизмы показывали: Бог желает избавить Израиль от подлинного врага — сатаны.
Но вот проблема — вглядимся в это странное высказывание! — Израиль уже пытался избавиться от беса и потерпел неудачу. Не вполне ясно, что конкретно имеется в виду, но общий пафос отрывка очевиден. Упоминание о «доме» — возможный намек на центральный институт и символ Израиля, Храм (кстати, вырисовывается и связь с другим загадочным речением: «Оставляется вам дом ваш пуст»[1640]). Под предыдущим «экзорцизмом» могут иметься в виду какие–то реформы, революционные движения или, возможно, даже восстановление Храма. От всего этого, говорит Иисус, толку было мало, даже стало еще хуже. Возможно, подразумеваются конкретные движения.
• Маккавейское восстание? Во время этого восстания «дом» был «выметен и убран»[1641].
• Фарисейское движение? Фарисеи пытались очистить тело и душу иудаизма ревностью по чистоте. При этом они, видимо, в какой–то степени предполагали храмовые стандарты чистоты.
• Массивная строительная программа Ирода? Эта программа привела к сооружению величественного «дома», в котором, по мнению Иисуса и ряда его современников, ГОСПОДЬ вовсе не хотел обитать.
Я склоняюсь к первой из вышеперечисленных возможностей, но не считаю это принципиальным. Иисус вполне мог просто иметь в виду иудейские реформистские движения в целом, имевшие место в разное время. В любом случае мысль его понятна: такого рода движения способны очистить дом лишь на время, и они бессильны помешать возвращению бесов.
Предлагаемое мною понимание хорошо согласуется с критикой Храма (см. выше главы 8 и 9), а также позитивной программой Иисуса.
Когда же началась победа Иисуса над силами зла? Все три синоптических Евангелия отвечают: во время сражения перед началом Иисусовой проповеди[1642]. Тот факт, что версии Матфея и Луки сильно стилизованы и отшлифованы в литературном плане, не долксен закрывать нам глаза на два обстоятельства:
1) Для рассказа об искушении есть два источника: Марк и так называемое Q;
2) Если мы хотим объяснить слова Иисуса во время спора о Вельзевуле, нам придется предположить, что Иисус пережил в начале своего служения некий опыт, во время которого, как он предполагал, он одержал решающую победу над «подлинным врагом». Если Иисус говорил, что его экзорцизмы были дальнейшей реализацией предыдущей победы над бесовским владыкой, имеет смысл спросить: какую форму имело данное сражение? Когда оно произошло? И есть вполне реальная возможность того, что речь идет о борьбе, которую Иисус прошел сразу после крещения.
Как известно, сделать этот эпизод частью исторического исследования очень не просто. Яркие образы, искусно сплетенный рассказ. А тут еще картины художников: Иисус и странная маленькая фигурка с подозрительной внешностью. Неудивительно, что в XX веке многие считают все это несерьезным.[1643] Однако не будем забывать: во многих религиозных традициях (и очень часто — в христианстве) люди, ощущавшие призвание вести священную битву, говорили, что сражаются с некими невидимыми силами. Как XX веку заблагорассудится подвергать их рассказы анализу и психоанализу, отыскивать всевозможные объяснения (включая редукционистские), — в данном случае не принципиально. Допустим, что постпросвещенческое мировоззрение право, и все это — проявление религиозного невроза. Или что подобные, далеко не редкие, люди переживают какую–то внутреннюю борьбу. Мы не вправе делать одно, ни в XX веке, ни в каком–либо другом, — отрицать, что такой опыт характерен для людей того типа, к которому, видимо, принадлежал Иисус[1644]. Поэтому появление в наших источниках рассказа об этой битве, сколь угодно стилизованного и схематичного, нас не должно удивлять. Было бы странно, если бы его не было.
Конечно, эта битва — сокровенная жизнь Иисуса. Чтобы о ней узнали другие, Иисус должен был о ней рассказать сам. Сделал ли он это? Можно приводить доводы и «за», и «против». Если считать, что евангелисты или их предшественники (ведь рассказ есть и в Мк, и в Q!) выдумали эту историю как гипотезу для объяснения исторических фактов, то с учетом вышесказанного необходимо признать такую гипотезу правдоподобной. Во всяком случае, я считаю этот рассказ достоверным.
Борьба затрагивает самую суть призвания и служения Иисуса. Голод, соблазн быстрого и дешевого «успеха», желание изменить призвание светить миру на призвание совсем иными средствами привести народы под свою власть — все это легко комбинируется в искушение усомниться в характере призвания, в котором он был уверен во время крещения у Иоанна. Еслиты — сын Божий… Иисус мог пойти разными путями, избрать разные программы. Ведь каких только образов мессианства не существовало! И в тогдашней культуре ничто не проясняло, как именно должен вести себя человек, считающий себя эсхатологическим пророком или, тем более, помазанником ГОСПОДНИМ. Ничто не проясняло, какой должна быть его программа и как он должен был ее выполнять[1645] Найти правильный путь можно было лишь в борьбе, пройдя через сомнения, неизбежные при продвижении по неизвестной территории, занятой врагом.
Если задуматься, евангелисты предлагают нам очень разумный ответ на вопрос о том, как Иисус представлял свою решающую победу. О том, что Иисус считал сражение успешным, говорит и его отказ от всех «мессианских» путей, предлагаемых ему средой. Можно быть уверенным, что Иисус постоянно испытывал искушение воспринять современное ему еврейское мировоззрение и действовать в соответствии с ним. И он не мог оставаться равнодушным к тяжелому положению других евреев, подвергавшихся дурному обращению со стороны Рима и в экономическом, и в политическом, и в военном плане. Искушение стать именно тем Мессией, которого они ждали, наверняка было очень сильным. Но, — с точки зрения его мировоззрения, — это было именно искушение. Иисус взглянул ему в лицо — и победил его, тем самым подтвердив то направление, в котором должно было развиваться его призвание.
Изучая общественную деятельность Иисуса, мы видим отсутствие у него того, что мы бы назвали стремлением к величию. Он не совершал яркие знамения с целью поразить толпу. Когда его просили об этом, он относился к этому как к западне и заблуждению, свидетельству жестокосердия[1646]. Он не замышлял антиримского восстания с прицелом на мировое господство[1647]. Способ, которым он возвещал Царство Бога Израилева, полагал ему начало, был не только принципиально новым, но и открыто противоположным этим другим способам. Победа, изображенная в Мф 4:1–11, — более или менее та же победа, которая осуществлялась в его служении (см. выше всю часть II). И в рамках нашей строго исторической гипотезы мы абсолютно вправе сказать: в душевной/эмоциональной/духовной жизни Иисуса нечто подобное почти наверняка имело место (или нечто, давшее основание к имеющемуся в Мф 4:1–11 рассказу). Рассказ Иисуса о победе над обвинителем этого требует. Для него символическая битва с подлинным врагом началась с сокровенного сражения в начале общественного служения. Продолжением стали споры с современниками, затрагивавшими и подрывавшими (см. главу 9) израильские символы. О том, где битва закончилась, мы еще скажем.
…Но если подлинный враг — не Рим, а сатана, то возникает вопрос: где же находится этот подлинный враг?
Где же, с точки зрения Иисуса, действовал сатана? Этот вопрос игнорировать нельзя. И если мы хотим увидеть служение, Весть и самопонимание Иисуса в истинном свете, на него необходимо ответить.
Уместно вспомнить нарративную логику, лежащую в основе Иисусовой версии израильского Рассказа. Как мы уже говорили, для рассказов характерно наличие трех игроков (или наборов игроков): посредник, помощники), оппонент(ы)[1648]. Кто в данной версии — «оппонент»?
Ответ ясен. Чтобы лучше прочувствовать ситуацию, посмотрим несколько отрывков, указывающих в этом направлении.
Израиль считал себя хорошей пшеницей, созревшей для великого урожая. Однако, когда разворачивалась апокалиптическая драма, среди колосьев показались плевелы, посеянные «врагом». Согласно интерпретации притчи, «враг» — это дьявол.
Надо полагать, наличие плохих рыб, наряду с хорошими, в рыболовной сети — также дело рук врага.
Израиль очищал, подметал и прибирал «дом», но бесы возвращались и снова занимали его.
Нынешнее поколение — злое и прелюбодейное (как говаривали в старину пророки, Израиль оставил ГОСПОДА, истинного своего Жениха, и пошел вослед богов иных). Оно требует знамения того сорта, которое может быть лишь знамением неистинного царства.
Израиль, отказавшийся увидеть в Иисусе ответ Неба на свои проблемы, соблазнился тем пониманием ситуации, которое ему внушали бесовские силы. Поэтому он стал жестокосердным и неспособным увидеть последствия своих устремлений.
Фарисеи были в зависимости от маммона.
Сатана связал «эту дочь Израилеву». Ее освобождение в субботу — не только знак того, что Иисус пришел избавить Израиль от уз, но и указание на подлинный характер уз.
Стоя перед Каиафой, Иисус определил себя как представителя истинного богоизбранного израильского народа, а Каиафу — как представителя Зверя, восстающего на этот истинный народ[1649].
Важно правильно понять эти материалы. При желании отсюда можно вычитать, что Иисус был против Израиля, всей израильской самобытности и израильских идеалов. Наверное, кому–то такое толкование даже понравится. Однако ничто не может быть дальше от истины. Это проявление христианского антииудаизма — настоящая пародия на евангельскую Весть. В реальности дело обстоит как раз наоборот. Мы уже неоднократно показывали в течение всего нашего исторического исследования: Иисус пришел даровать Израилю спасение, в котором тот нуждался. Но спасать Израиль нужно было не от какого–то внешнего врага, не от Рима, а от его же собственных вождей, и официальных, и самозваных. В этом–то и заключалась революционность программы Иисуса.
Чтобы лучше понять, как человек, желавший остаться верным основному израильскому призванию, мог мыслить в таком ключе, уместно провести параллель с Кумраном. Кумраниты — лишь одно звено из долгой череды еврейских движений, восходящей к первым пророкам. Еще Амос осмеливался пересказывать израильский Рассказ, указывая на испорченность существовавшего режима. И Иеремия дерзал трактовать победу врагов Израиля и разрушение Храма как действие Бога Израилева. К той же череде отчасти принадлежит и Иосиф Флавий, усматривавший Промысел Бога Израилева в разрушении Иерусалима Римом[1650]. На мой взгляд, Иисус считал, что современных ему еврейских властителей и учителей обманул Обвинитель, а сам он со своими учениками представляет истинный Израиль. Он пересказывал израильский рассказ таким же образом, как это делали за много столетий до него пророки Илия и Михей, сын Иемвлая:
• нынешние правители и их ручные пророки — оппоненты, противники истинного богоизбранного народа;
• он сам — Божий посланец, посредник;
• Дух Божий — помощник.
Обращаясь к схеме Греймаса, это можно сформулировать таким образом, вместо следующей картины[1651]:
Иисус, видимо, предлагает другую:
Что же, на взгляд Иисуса, происходило? Как развивался Рассказ?
Иисус должен был сражаться с сатаной, устроившим себе дом в Израиле, излюбленных израильских институтах и идеалах. Ранее дом занимали и семь других бесов, хуже первого, — такова и участь нынешнего поколения. Но как Иезавель пыталась совратить Ииуя, сатана попытался соблазнить самого Иисуса — соблазнить именно той ошибкой, которую сделал Израиль[1652] (коль скоро это ему не удалось, сатана захочет либо запугать Иисуса, либо убить его раньше срока![1653]). Если мы рассмотрим склад ума Иисуса с этих позиций, многое встанет на свои места.
На место встанет, например, подоплека споров, которые мы изучали в главе 9. С точки зрения Иисуса, столкновения по поводу символов — часть всеобъемлющего Рассказа. Иисус считал, что ведет истинную войну, бросая вызов израильскому идолопоклонническому национализму, который выдавал внушенное сатаной мировоззрение за подлинную верность ГОСПОДУ. Его противники, особенно фарисеи (во время проповеди в Галилее) и первосвященники (в Иерусалиме), сопротивлялись таким попыткам. Тем самым они оспаривали истинность его миссии, его призвания, его программы для Израиля. Они отринули его Весть, его призыв срочно устремиться к миру, ибо сознавали: тогда им придется распрощаться со своим пониманием дорогих им (и данных Богом!) национальных и культурных символов… Представьте себе, как Иосиф Флавий, столкнувшись с галилейским разбойником, проделывает схожий анализ ситуации. Другие примеры того же феномена нетрудно отыскать и в других исторических периодах.
В религиозных спорах обвинения в сатанинском соблазне — не редкость. Судя по нашим источникам, такое обвинение фарисеи бросали Иисусу, а он, надо полагать, платил им той же монетой[1654]. Наверное, многим нашим современникам хотелось бы видеть Иисуса иным, но нас здесь волнует историческая правда. Как у историков, у нас есть все основания предполагать: Иисус подозревал, что сатана соблазнил израильтян ложным пониманием их призвания, а теперь изо всех сил пытается толкнуть на этот же путь и его самого.
Или возьмем образ учеников. Для нас здесь представляет особый интерес неоднозначность их роли, о которой столько написано учеными в связи с анализом богословия и целей евангелистов. Призвание учеников и особенно избрание Двенадцати выделяет их как своего рода головной отряд Иисусова революционного движения. Они должны были помогать возвещать Царство и новое понимание израильской идентичности. Однако Иисус, с учетом исторической ситуации, считал роль учеников (особенно Двенадцати и особенно — Петра) неоднозначной (не будем забывать, что для евреев I века, особенно считавших себя пророками, очень важна была интерпретация деяний Бога Израилева в истории). Ученики не только были (до некоторой степени!) союзниками, но и представляли собой потенциальную угрозу.
Легко представить, как они ждали, что идут в Иерусалим воссесть на вполне реальных в физическом смысле престолах, и спорили, кому достанутся престолы поважнее[1655]. Петр попытался отговорить Иисуса идти на крест; сатана (по словам Иисуса) хотел сеять его как пшеницу[1656]. Иуда стал «обвинителем», непосредственной причиной осуждения и смерти Иисуса[1657]. Поэтому Иисус не мог доверять даже самым близким людям. В некотором смысле они служили и нашим, и вашим. С одной стороны, они в принципе были ему верны (за возможным исключением Иуды, хотя у нас нет причин полагать, что у него задолго до конца надежды и идеалы существенно отличались от надежд и идеалов других учеников). С другой стороны, их мечты относительно израильского народа и своего места в этом народе показывали: они не прониклись радикальным характером программы Иисуса[1658]. Поэтому они всегда могли подвести в решающий момент. Что бы ни думать о тех или иных конкретных высказываниях, эта тема в целом наверняка исторически достоверна:
1) она засвидетельствована во многих источниках;
2) она идет вразрез с поздней манерой льстить первым лидерам[1659]; 8) она прекрасно вписывается в общую гипотезу.
Последний аргумент особенно важен.
Все это объясняет характер последней битвы. По всей видимости, Иисус сознавал: если он прав в отношении своей задачи, то в конечном счете ему придется биться одному. Проделанное им переосмысление символической битвы Израиля должно было привести к возникновению нового символа, более мощного, чем прежние… И туг мы должны разобраться с нашим четвертым мировоззренческим вопросом.