В хижине собралась целая группа оран-утан. У многих были курчавые волосы. Одна головка обратила на себя внимание миловидностью и приятным выражением лица.

Он начал обмеры голов. У обладательницы этой симпатичной головки поинтересовался, как её зовут. «Мкаль», — пролепетала девочка. Было ей не более двенадцати-тринадцати лет.

— Приди ко мне, я буду тебя рисовать, — сказал учёный, чувствуя некоторое волнение от предстоящей встречи. Рисуя, обращаешь внимание на все особенности тела, словно не только разглядываешь их, но и поглаживаешь.

Груди у неё ещё не были развиты, только намечались вокруг маленьких сосков. Видя, что пришелец часто и внимательно посматривает на неё, девочка перестала смущаться и также внимательно рассматривала белого человека.

Он протянул руку к её груди, с томлением, возбуждаясь, провёл пальцами вокруг податливых припухлостей. Мкаль поёжилась, словно кошечка, которую приласкали, и улыбнулась...

— Ты придёшь ко мне вечером? — спросил не словами, а жестами, натурщица кивнула и выскользнула из хижины.

Маклай отправился к её отцу. Мкаль была здесь же и, по-видимому, сказала о желании пришельца. Отец с понимающим видом взял у него деньги, кивнув головой.

Вечером она пришла к нему. Николай Николаевич в это время записывал в дневник: «Положительно, девочки здесь рано становятся женщинами и имеют то превосходство над европейскими, что во всех отношениях натуральнее и откровеннее».

Мкаль сидела рядом и смотрела на него. Ему захотелось продлить сладкое томление. «Если не я буду первым, то кто-то другой, грубый насильник, которого она будет бояться, так и не ощутив любви. Она всё понимает, и я ей нравлюсь, и она будет со мной по своему желанию, а не по принуждению».

Маклай поторопился записать в дневнике: «Я почти убеждён, что если я ей скажу: «пойдём со мною», заплачу за неё её родственникам — роман готов».

Ну, что ж, если и не роман с наложницей, то хотя бы долгий дождливый вечер с юной любовницей...

Так ли было в действительности? Если кто-либо и знал об этом, то всех этих людей давно уже нет на свете.

...Он стоял на отлогом песчаном берегу острова Андра и наблюдал за играми мальчика Качу и девочек Аса и Пинрас. Последняя особенно привлекала его внимание. Её можно было назвать недурненькой даже в европейском смысле. Обнажённое стройное тело уже приобретало черты юной женщины. Качу порой валил её на песок и со смехом садился на неё, недвусмысленно подражая старшим. Нетрудно было представить себя на его месте. Пинрас, возможно, заметив его жадный взгляд, посмотрела на него и энергично задвигала бёдрами, точно так же, как делали это малолетки-папуаски, готовясь к предстоящей половой жизни.

В этот день эти трое крутились возле него, стараясь при случае чем-либо услужить, а учёный временами одаривал их цветными ленточками, бусами. От долгого пребывания на солнце заболела голова. Он дал понять об этом сидевшим у хижины женщинам, и они по какой-то причине поняв его желание, предоставили Пинрас сделать ему массаж головы. Николай Николаевич положил голову на её голые тёплые ноги, и девочка принялась сдавливать руками и растирать пальцами кожу головы. Ощущение было приятное и волнующее. Когда закончился массаж, благодарный пациент щедро отсыпал ей бусы из стеклянной банки.

Тотчас несколько девочек подбежали и стали предлагать свои услуги. Женщины этого не делали, вероятно, опасаясь ревности мужей. Следовательно, эта процедура предполагает определённую интимную близость. Когда постоянно ощущаешь прикосновение не только рук, но и ног выше колен, а то и нежного животика в нижней части, то кровь отступает от головы, переходя в совсем другое место, а возникающее желание подавляет головную боль.

О том, что между ними возникла таинственная близость, он понял, когда вечером Пинрас старалась находиться как можно ближе к нему. Заметив это, её отец что-то негромко сказал ей, после чего она удалилась, несколько раз оглядываясь и, встречая его взгляд, словно ожидала, будет ли гость договариваться с отцом о том, что составляло их общую тайну. Он сдержался и не стал этого делать. Но желание оставалось.

В конце концов, размышлял учёный, полноценный научный эксперимент предполагает и сексуальный опыт. Мысль показалась занятной. Привыкнув вести пристальное наблюдение за своими чувствами и мыслями, отметил, что это — не более чем оправдание вполне нормального желания молодого мужчины, у которого долго не было женщины. Однако пришлось вернуться ночевать на шхуну, потому что не взял с собой ничего тёплого, а ночью его замучили бы холод и сырость.

Покупка и обработка трепанга задержали шхуну у этого берега. Теперь он решил заночевать в деревне, заняв пустую хижину. Его сопровождал расторопный местный житель Кохем, который покрыл настил циновкой, развёл небольшой костёр и с кем-то шептался у задней двери хижины. Оттуда туземец вернулся с двумя женщинами, которых уложил на расстеленную циновку и прикрыл двумя другими.

С замиранием сердца следил Маклай за этими действиями, делая вид, что дремлет, и успев заметить, что одна из женщин весьма напоминает Пинрас. Кохем подошёл к его походной кровати и предложил лечь на нары — на свободное место, оставленное между двумя женщинами.

Зная из рассказов моряков, что туземцы под покровом темноты ухитряются подложить белым далеко не свежий сексуальный товар, он встал, зажёг керосиновую лампу; подошёл к лежанке и стащил одну циновку. Под ней оказалась обнажённая туземочка лет двадцати. Она серьёзно смотрела на него.

Под другой циновкой лежала Пинрас. Глаза её блестели в свете лампы, а тело было нежным и желанным. Пройдоха Кохем, умильно поглядывая на него, повторял: «Уян, уян!» («Хорошо, хорошо!»).

«Действительно, что же тут плохого?» — подумал учёный. Кохем при помощи пальцев показывал очень наглядно, каким образом надо действовать, чтобы стало хорошо.

Почему бы не последовать его совету?..

На следующий день, схематично описав этот эпизод, Николай Николаевич завершил его так: «Чтобы отвязаться от них и не обидеть никого, я указал на мои сонные глаза, сказав: «Матин» (спать). Потушил лампу и лёг на койку, предоставив Кохему и моим посетительницам делать что угодно».

Как всё это было в действительности? Об этом остаётся только строить догадки, которые зависят от нашей фантазии.

В деревне Карепуна на южном берегу Новой Гвинеи, после того как два миссионера отправились на шлюпке в другое поселение, Маклай получил возможность обследовать татуировки местных женщин и сделать зарисовки.

Вокруг дома, где он остановился, стали бродить девушки и женщины, прося «куку» — табак. Исследователь поочерёдно впускал ту или иную из них и принимался за работу. Когда двери были закрыты, девушки не жеманились, развязывали юбки и демонстрировали все татуированные места, включая самые интимные. А чтобы обнажить всё, натурщицы терпеливо стояли, порой в неудобных положениях.

Работа была непроста не только потому, что рисовать приходилось неторопливо, отмечая все малейшие детали рисунков. В некоторых случаях девушки поглядывали на него лукаво. Видно было, что они не прочь получить побольше «куку», доставив при этом удовольствие рисовальщику. Возможно, чувствовали, что ему приходится сдерживать всё более настойчивое желание.

Но вот одна из натурщиц, которой было не более восемнадцати лет, открыла сначала небольшие упругие груди конической формы, затем обнажила живот и приподняла одну ногу, чтобы продемонстрировать весь рисунок целиком. Она смотрела на него с прищуром и лукавой полуулыбкой, когда он проводил пальцами по узорам татуировки, испытывая всё более жгучее возбуждение.

Девушка повернулась спиной, обнажив нижнюю часть туловища, где татуировка была совершенно очевидным приглашением к соитию. Чуть расставив ноги, наклонилась и сбоку оглянулась на него, сделав несколько лёгких движений, после которых он уже не смог сдерживаться...

Произошло ли нечто подобное? Дневниковые записи не дают повода подозревать это. Возможно даже, что много раз зарисовывая татуировки туземок, исследователь перестал обращать внимание на них как на объект сексуальных утех, полового удовлетворения. Не случайно же предпочитал именно натурщиц и почти исключительно молоденьких или юных. Хотя, конечно, половую истому можно прекращать и другим путём...

Итак, перестанем прибегать к многоточиям и зададимся вопросом: не удалось ли нам проникнуть в потаённые детали путешествий и приключений нашего героя?

Документальный роман как художественное произведение предполагает определённую долю вымысла или домыслов. В данном случае — вымысел явный и откровенный, не имеющий под собой сколько-нибудь надёжного основания. На эту тему не стоило бы и говорить, если бы не одно обстоятельство.

В 2001 году вышло сочинение Бориса Носика «Тайна Маклая» в серии «Биографии» издательства «Радуга». Судя по всему, автор писал сценарий многосерийного телефильма, экранизация которого по каким-то причинам не удалась. Несмотря на то что в основном тексте этого произведения большое, если не избыточное, количество домыслов, оно не выглядит надуманным, потому что опирается на реальные факты. В аннотации говорится: «Эта книга — романизированная биография знаменитого путешественника, учёного, писателя и авантюриста, чья трагедия открылась автору ненароком...»

Если говорить научным языком, то вся тайна Маклая, по мнению Носика, заключается в том, что он был бисексуал и педофил. А потому «он бежал в тропики», где «среди туземцев его «интерес» никому не показался бы преступлением. Девочки созревают там для любви и в 13, и в 12, и в 10 лет, а может, и раньше».

Оставаясь на позициях научной беспристрастности, можно принять такое предположение как гипотезу, хотя и не очень правдоподобную. Она вполне соответствует нечистому духу нашего времени, когда распространился «сексуальный туризм», смакуются самые разнообразные половые аномалии, а понятие любви упорно унижается и опошляется.

О том, что у Маклая были какие-то тайны, сомневаться не приходится. Не случайно же он не раз повторял в завещаниях и письмах, что часть записей должна быть уничтожена после его смерти. Это пожелание было выполнено, хотя и не полностью. Однако в оставшихся материалах при подготовке к публикации редакторам местами приходилось делать купюры. По какой причине? Что находится в изъятых фрагментах? Об этом обычно ничего не говорится, что предоставляет возможность читателям фантазировать.

В одном случае, например, речь определённо идёт о серьёзном увлечении Маклая. Он написал во время плавания на «Витязе» своему другу А. Мещёрскому:

«Мы здесь в Вальпарайзо 3 недели. Между делом я заинтересовался очень одной девочкой 14 с половиной лет — и отчасти иногда скверно справляюсь с этим интересом. Она просила, между прочим, вчера достать ей русских марок; пришлите ей, пожалуйста, штук 12 разных, но уже употреблённых марок...

Вы, может, улыбнётесь при чтении этой просьбы — но мне так редко встречаются люди, которые мне нравятся, что для них я готов на многое и даже готов беспокоить Вас этими пустяками».

Что тут скажешь? Молодой человек вполне может, конечно, влюбиться в девочку таких лет. Ничего ненормального в этом нет. Борис Носик делает из этого вывод, что Маклай вообще был патологически склонен к сексуальной близости с малолетками. Но письмо не даёт к этому оснований. Николай Николаевич ведь признается, что он встретил человека из тех, редких, которые ему нравятся. А соблазнительных девочек он наверняка встречал очень много раз. В данном случае речь идёт о достаточно серьёзном чувстве, никак не сводимом к примитивному желанию «заняться любовью».

Правда, есть в письме многозначительная оговорка: «и отчасти иногда скверно справляюсь с этим интересом» (эта фраза была изъята при публикации в 1951 году). Пожалуй, в данном случае намекается на то, что интерес к девочке не только платонический. Подозревать какие-то сексуальные домогательства с его стороны не приходится.

Однако был случай и иного рода.

В письме Мещёрскому (21 июня 1876 года) Маклай сообщает: «Не посылаю портрета моей временной жены, который обещал в последнем письме, потому что таковой я не взял, а микронезийская девочка Мира, которая со мной, если когда и будет таковою, то не раньше года».

Как видим, он вовсе не торопится сделать своей «временной женой» девочку Миру, которой в ту пору было 12 или 11 лет. А кого он так и не взял на ту же роль? Об этом судить трудно. Можно только вспомнить, что за полтора года до этого ему нравилась Мкаль, о которой мы уже упоминали. Но вряд ли он так редко писал своему другу.

О Мине он упомянул и в письме сестре Ольге: «Довольно схожий портрет был сделан мною минут в 35 или 40. Размеры глаз (замечательно больших) были отложены на бумаге с помощью циркуля. Подробности о Мире узнаешь со временем из моих дневников... Она была у меня от апреля 1876 по апрель 1878 — 2 года и была в Бугарломе и Айру мне часто очень полезна».

В чём заключалась эта польза — непонятно. Никаких иных подробностей о ней в дневниках нет (вполне возможно эти записи были уничтожены). Более того, в некоторых случаях он в дневниках упоминает о двух слугах-микронезийцах, но не указывает, что один слуга — девочка Мира. Это умолчание может навести на некоторые предположения по части услуг, которые она оказывала путешественнику. Однако о достоверных фактах и тут говорить не приходится — только домыслы.

Стараясь всячески оправдать свою сексопатологическую гипотезу, Борис Носик пишет, что «Маклай переживает роман с таинственной Л. Речь скорее всего идёт о маленькой дочери губернатора, которой Маклай так нежно опирается на плечо на семейном снимке». Однако всё тут вызывает сомнение: судя по фотографии, Маклай ни на кого не опирается; рядом с ним стоит девочка или девушка, об имени которой можно только догадываться. Но самое главное — малолетняя Лора Лаудон никак не могла бы послать Маклаю пакет с плащом и своим портретом. Чтобы придать правдоподобность своей версии, Носик называет жену губернатора Элоди...

Короче говоря, несмотря на то, что исследователь упоминал о возможности иметь «временную жену» во время своих путешествий, нет, в сущности, никаких оснований подозревать его в нетрадиционных, как принято теперь говорить, сексуальных наклонностях. Его суждения о семейном долге и желании воспитать сына, а уж тем более — женитьба на молодой вдове Маргарите, рождение у них двух сыновей, — всё это определённо свидетельствует о том, что Маклай не был сексуальным маньяком и в отношениях с женщинами вёл себя более или менее традиционно.

Надо ещё раз подчеркнуть: сцены, которые приведены в начале данной подглавки, являются вымышленными. Однако и назвать их абсолютно невероятными нельзя. Во всяком случае в своём воображении он мог «проигрывать» их и, конечно же, мог занести эти мысли в дневник.

В некоторых случаях, как известно из его писем и дневников, Николай Николаевич позволял себе достаточно грубые высказывания, которые не пропустила бы, как он выражался, «дамская цензура». Могли быть и другие причины для того, чтобы при публикации делать купюры в его записях.