Переслав в Зоологический музей Петербургской академии наук свои коллекции животных, а в Географическое общество отчёты о проделанной работе, он отправился на английской купеческой шхуне «Морская птица» в плавание.

Шхуна шла на острова Адмиралтейства Каролинского архипелага. Маклаю предоставлялась возможность несколько изменять маршрут, а после окончания торговых операций распоряжаться шхуной по своему усмотрению. Конечной целью его маршрута был Берег Маклая, а до этого следовало познакомиться с представителями папуасской расы или её разновидностями.

Увеселительной прогулкой или туристическим походом это путешествие быть не могло уже по одной той причине, что Николай Николаевич плохо переносил морскую качку, а в особенности необходимость терпеть суету и крики, сопровождавшие торговые операции. Была опасность вооружённых столкновений команды шхуны с туземцами по причине самоуправства и жестокости шкипера.

Один из тредоров — представителей торговых компаний — рассказал ему о трагическом происшествии. Год назад шхуна «Рупак» под английским флагом, забрав три десятка туземцев с острова Вуап, крейсировала среди островов Адмиралтейства, отыскивая удобное место для ловли трепангов. Вдруг им навстречу вышло несколько пирог. Шкиперу показалось, что в пирогах лежит много копий, а островитяне настроены агрессивно.

С испуга шкипер открыл стрельбу по пирогам (которые направлялись к шхуне для торга), обратив их в поспешное бегство. Однако судно попало на риф, а её команду перебили жители острова.

Вот и сейчас, когда «Морская птица» подошла к острову, где произошла эта трагедия, навстречу шхуне вышла пирога; находившиеся в ней островитяне ловко пришвартовали её к шхуне и влезли на палубу. Они жестами показывали на берег, где находилось селение.

Маклай заметил, что несколько человек из команды шхуны — туземцы острова Вуап — внимательно рассматривают пирогу, о чём-то тихо и мрачно переговариваясь. Он подошёл к ним и поинтересовался, в чём дело.

— Посмотрите, господин, на эти украшения, — сказал один из туземцев, кивая на мачту и рею пироги.

Приглядевшись, Маклай увидел, что такелах украшен длинными прядями человеческих волос.

— Что в них особенного?

— Это волосы людей с нашего острова.

Таковы были зримые следы прошлогоднего побоища.

Когда шхуна приблизилась к берегу, находившиеся на борту островитяне криками стали созывать своих товарищей на торжище. Тотчас к судну направились большие и малые пироги. Туземцы галдели, стараясь как можно громче предлагать свои товары: панцири черепах, жемчужные раковины, а также различные местные изделия.

Рассматривая эту толпу, Маклай всё больше убеждался, что местное население принадлежит к той расе, что и хорошо ему известные папуасы Новой Гвинеи.

На следующий день торги возобновились. Островитян стало больше, они устроили настоящую давку на палубе. Тредоры с револьверами за поясом отмеряли бусы и бисер, расплачиваясь с островитянами. На рубке стоял шкипер с карабином в руках, а также несколько вооружённых человек команды.

Когда туземцев стало слишком много, шкипер вывел на палубу огромного водалаза-ньюфаундленда, грозное рычание и яростный лай которого подействовал лучше всяких приказов.

Наблюдая всю эту картину, исследователь убеждался, что ни о каком справедливом торговом обмене и речи быть не может: прибыль европейцев была в сотни раз выше, чем их затраты. Таковы экономические принципы цивилизованных господ. Вспомнились сетования знаменитого натуралиста Альфреда Уоллеса: мол, европейцы продают свои товары туземцам по слишком низким ценам. В данном случае почтенный английский учёный, один из авторов гипотезы естественного отбора, был бы вполне удовлетворён.

Маклай предпринял прогулку по острову, обследуя поселения и проводя антропологические измерения туземцев. Многое здесь было похоже на Берег Маклая: характер построек, быт (вернее, почти полное отсутствие предметов быта, за исключением посуды и циновок). К белым людям особой опаски никто не проявлял, даже женщины. А вот делать измерения в полном объёме не было никакой возможности. Ведь учёные мужи полагают, что требуется получить данные по семидесяти восьми, а в крайнем случае по двадцати пяти направлениям. Попробовали бы они произвести такое количество операций над местными «объектами»! Вряд ли найдёшь хотя бы одного туземца, способного выдержать более пяти минут подобные процедуры.

Приходится прибегать к хитрости. Не следует медлить. Пока туземцы озадачены его появлением, надо молча с серьёзным видом достать свои инструменты, вид которых вводит присутствующих в состояние глубокой задумчивости. Воспользовавшись этим, следует выбрать из толпы наиболее старшего по возрасту, поставить перед собой и провести хотя бы десяток измерений.

Загадочные манипуляции воспринимаются туземцами как колдовство. Теперь зрители и сам объект измерений чувствуют тревогу или даже страх. Подойдёшь к следующему объекту, а он трясётся и ни за что не желает подвергнуться таинственному ритуалу. И тут на помощь приходит первый исследованный. Он хватает своего сородича, предоставляя во власть белого человека. Мысль его очевидна: если уж надо мной совершили этот странный обряд, то пусть и другим достанется тоже.

В этом случае проявляется качество, свойственное многим людям. Маклай не мог без смеха вспоминать, как однажды он обедал возле своей хижины в Гарагаси в присутствии трёх папуасов. Они по обыкновению отворачивались, не мешая еде, но у одного любопытство пересилило правила приличия. Он подсел к Маклаю и жестами показал, что голоден. Еда была простая: варёный рис без приправы, не считая соли. Маклай предложил туземцу ложку риса. Тот отважился взять в рот пищу белого человека. Сознавая всю опасность такого поступка, он не мог толком жевать, приглашая товарищей последовать его примеру. Они наотрез отказались. Тогда смельчак вынул рис изо рта и стал мазать им грудь и руки своих соседей со словами: «Если я умру, то и ты умрёшь!» Его спутники пытались отбиваться, а потом пустились наутёк. Он помчался за ними, выплёвывая на них остатки риса изо рта и повторяя: «И ты умрёшь, и ты умрёшь!»

Вообще, наблюдения за так называемыми «дикими» показывало, что во многом они ведут себя примерно так же, как и «цивилизованные». Когда Маклай измерял головы женщин в присутствии мужчин, результаты обычно были плачевны: женщины начинали вертеться, жеманиться, подхихикивать и старались поскорее улизнуть от рук пришельца. Однако если мужчин поблизости не было, женщины вели себя спокойно.

Но вот одну из них, занятую нанизыванием бисера на тонкую нить, нарочно или нечаянно толкнул мальчишка. Часть бисера рассыпалась. Пожилая женщина пришла в негодование, осыпая озорника бранью, а затем вскочила и стала бросать в него камнями и палками, которые попадались под руку. Он ловко увёртывался. Глядя на эту сцену, другие мальчишки заходились от смеха, падали на землю и утирали слёзы руками.

А вот ещё одно наблюдение. Маклай отдыхал в гамаке, а туземец, проходя мимо, загляделся на такую невиданную картину и больно ушиб колено о большой пень. Мигом утратив любопытство, пострадавший сначала потёр колено, а потом схватил обломок коралла и стал колотить по тому месту пня, о которое ударился.

Однако одно важное обстоятельство принципиально отличало общество людей первобытной культуры от цивилизованных. В этом Маклай убеждался всё более определённо. Его с самого начала пребывания на Новой Гвинее интересовал вопрос: есть ли у туземцев начальники, а если есть, то какой властью они обладают? Живя на Берегу Маклая, обследуя Папуа-Ковиай, а теперь и острова Адмиралтейства, он всё более убеждался, что ответ должен быть отрицательным: начальства в этой среде нет.

Правда, некоторые личности могут пользоваться уважением за свои знания и умения, благодаря жизненному опыту. К их словам и советам прислушиваются с особым вниманием. А ещё бывают наиболее шумные, крикливые «деятели», которые для стороннего наблюдателя могут показаться большими начальниками.

«Мореплаватели и путешественники, — записывает Маклай, — которые видят страны только несколько дней или часов, руководствуясь общепринятыми идеями или тем, что видели в других странах, не стесняются раздачею таких титулов, как вождь, начальник, король, руководясь часто только тем, что один из туземцев более кричал, чем другие, или имел какое-нибудь внешнее отличие. Я повторяю, что я не мог убедиться в посещённых деревнях в присутствии начальника между жителями, хотя и знал, что Герланд, основываясь на описаниях французских мореплавателей, говорит о князьях (?) на островах Адмиралтейства, которых очень слушаются и которые деспотически обращаются с подданными. Я могу так же ошибаться, как и французские мореплаватели, видевшие этих князей, но я знаю по опыту, что много месяцев жил в Новой Гвинее в незнании, есть ли у них начальники или нет...»

Исследователь не торопится с поспешными выводами даже в данном случае, после долгих наблюдений. Чрезмерная осторожность? Пожалуй. Как путешественник он был отважен и решителен. Но как подлинный учёный вынужден был преодолевать эти черты характера. Потому что крепко-накрепко запомнил одну из основных заповедей науки: не доверять даже собственному мнению, не говоря уж о мнениях авторитетов; упорно искать убедительные доказательства; основываться не на вере и даже не только на логичных умозаключениях, а прежде всего и исключительно на фактах, на опыте. Вера — религии, рассуждения — философии, доказательства на фактах — науке. Так понимал Николай Николаевич принципиальные особенности трёх методов познания, отдавая преимущество научному методу.

Наука — дитя технической цивилизации. Казалось бы, она должна воплотить в себе и те пороки, которым подвержено цивилизованное общество. Но в своих высших принципах наука более всего напоминает устройство первобытного общества, где если и признается относительный авторитет, то не за начальником, а за знатоком своего дела... Впрочем, и на научное сообщество всё определённей влияет социальная структура государства: появляются свои администраторы, руководители, начальники, авторитеты.

Миклухо-Маклаю приходится помнить об этом. Смиряя гордость, он вынужден далеко не искренне писать в Русское географическое общество, от которого во многом зависела его не только научная, но и гуманитарная, общественная деятельность: «Успех науки», который будет необходимым следствием моего нового предприятия, совершенно безличный интерес мой к благосостоянию туземцев Берега Маклая, надеюсь, достаточные гарантии того, что Русское географическое общество не изменит своей симпатии ко мне как к соотечественнику и не откажет в своей помощи как учёному в случае, когда дело будет касаться научной пользы».

Тут уж ничего не поделаешь, приходится на словах отказываться от своей заинтересованности в судьбе папуасов Берега Маклая. Цивилизация не поощряет простоты и честности в обращении между людьми.

В этом приходилось убеждаться постоянно. Шкипер шхуны, здоровенный громила крутого нрава, привык действовать окриками, пинками, зуботычинами. Так он обращался со своей командой и туземцами, а порой и с тредорами. Нередко их споры переходили в перебранку.

Однажды тредоры предложили ему пристать к берегу у большого поселения. Он их и слушать не стал. Их было четверо, и настроены они были решительно. Окружив здоровяка, они потребовали изменить курс шхуны. Шкипер, стоя у руля, одной рукой толкнул в грудь ближайшего торговца, да так, что тот отлетел к борту.

«Бей его», «Заходи с боку!», «За борт, мерзавца!» — закричали тредоры, размахивая руками и подступая к шкиперу. Он отмахивался, не решаясь пускать в ход кулачищи, доводя дело до решающей схватки: силы были слишком неравны, а члены команды куда-то все подевались, словно не замечая происходящего.

Маклай из своей каюты наблюдал всю эту сцену. Он был бы не прочь, если б удалось проучить наглого и горластого шкипера. Но и торговцы не вызывали у него ни уважения, ни симпатии. К тому же шкипер хорошо знал фарватер и местную обстановку вообще, потому что не раз бывал здесь и даже некоторое время жил на островке.

Видя, что бранью и толчками дело не ограничится и тредоры уже дружно навалились на противника, Маклай вышел из своей каюты, выстрелил из револьвера в воздух и сказал остолбеневшим драчунам:

— Остановитесь, господа. Ведь мы же цивилизованные люди.

Ошарашенные таким образом больше, чем револьверным выстрелом, тредоры разжали объятия, и шкипер грохнулся на палубу. Спокойные слова Маклая подействовали куда сильнее, чем отборная ругань наглеца. Инцидент был исчерпан.

Вечером встали на якорь в том месте, где прежде находилась хижина шкипера, возле небольшой деревни. В сумерках послышались голоса островитян, приближающихся к шхуне на пирогах. Взобравшись на палубу, прибывшие бродили, продолжая громко говорить. Один бесцеремонно заглянул в каюту Маклая.

Запись в дневнике: «Несколько папуасов засело в соседней с моею каюте шкипера, с которым они обходились как со старым знакомым. Из нахальства их требований и шумных возгласов можно было заключить, что туземцы здесь привыкли видеть белых, причём, имея дело с весьма низким разбором людей этой расы, уже успели потерять уважение к европейцам, или, вернее, никогда не имели случая проникнуться им.

В этот же вечер я имел случай познакомиться с образчиком взаимных отношений белых и чёрных друзей. Один из туземцев, которого шкипер назвал «киш» (король), во всё горло требовал «бренди». А один из полупьяных европейских тредоров спрашивал у него женщину на эту же ночь».

Было от чего проникнуться презрением к цивилизованным европейцам, которые все достижения культуры, науки и техники используют для удовлетворения самых низменных своих потребностей. Конечно же, он тоже — цивилизованный европеец. Но многие ли разделяют его убеждения?