— Где Бой?

На прямой вопрос Туя учёный не нашёл ответа.

— Бой там? — спросил второй папуас, указывая на дом.

— Боя нет.

— Где он? — проявил настойчивость Туй. Третий туземец внимательно смотрел на Николая Николаевича.

— Бой там, — махнул Маклай в сторону моря.

Он не хотел обманывать этих людей. Но и сказать им правду было опасно. Как поступить? Оставалось единственное: отвечать неопределённо.

Его жест можно было понять как признание похорон Боя в море. Но туземцы поняли его иначе. Они вполголоса перебросились несколькими фразами, из которых Маклай понял только слова: «улетел» и «Россия», а также «бой-нири» и «каарам-нири».

Из бесед с Маклаем Туй знал, что где-то там, за горизонтом, находится таинственная Россия, откуда прибыл к ним «корвета» с Маклаем и «тамо рус» (жителями России). По какой-то причине Тую нравилась мысль, что Россия находится на «каарам-нири», то есть на луне-звезде. Ведь луна опускается в море, откуда появился и куда ушёл «корвета» с «тамо рус».

Имя умершего мальчика совпало с названием планеты Венеры — «бой-нири». Возможно, туземцы пришли к мнению, что мальчик, прибыв к ним из «бой-нири», которая нередко находится возле «каарам-нири», улетел по воле Маклая на свою звезду.

Что при этом имелось в виду — душа, отделённая от тела и способная к полёту, или живой человек, перенесённый чудесной силой, исследователь понять не мог. Для него до сих пор оставались неясными представления папуасов о жизни и смерти, душе и теле. Правда, слово «умрёт» («моей») они употребляли, а вот что такое жизнь на их языке, так и не удавалось выяснить. Возможно, столь естественное состояние они не считали нужным как-то обозначать.

Гости удовлетворились ответом Маклая. Они ему верили, потому что он ещё ни разу их не обманул.

Больше расспросов о Бое не было.

Коллекция предметов папуасского быта пополнилась двумя инструментами, употребляемыми при еде: «донганом» — ножом, сделанным из заострённой кости свиньи, и «шелюпой» — ложкой, выточенной из коси кенгуру.

— Ну вот, кости есть, а мяса нет, — бурчал Ульсон, который со временем становился всё более ворчливым, часто разговаривая с самим собой.

— Зачем вам мясо, если вы спите по двенадцать часов в сутки?

— Потому и сплю. Без мяса сил нет. Это что за жизнь? Нет мяса, нет женщин, даже издали ни одной не видел. И людей нет нормальных, у которых купить что-нибудь можно.

— А местные жители разве не люди?

— Это же дикари. У них не только денег нет, они даже и не знают, что это такое. Человек без денег — это, считай, и не человек вовсе.

Мнение Ульсона о туземцах резко улучшилось, когда Туй принёс два увесистых куска свинины, завёрнутые, по обыкновению, в пальмовые листья. Увидя мясо, Ульсон даже заурчал от вожделения. Он сразу же принялся рвать зубами свой кусок и едва не подавился от радостного изумления, когда Маклай предложил ему и свою порцию, питая к свинине давнюю неприязнь. Ульсон обгладывал косточки с каким-то сладострастием, а под конец сжевал даже толстую и твёрдую, как подошва, кожу.

«Безусловное доказательство, — подумал, глядя на него Маклай, — что человек — животное плотоядное».

— Эх, а теперь бы ещё и туземочку, — ухмыльнулся Ульсон, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Это вам не Таити.

— Ах, таитяночки, — мечтательно произнёс бывший китобой. — Такие весёленькие, пухленькие. Всегда с веночками, как невесты, и всегда готовы тебя ублажить, как только пожелаешь, были б денежки.

— Да, чего здесь нет, того нет.

— Я же говорю, дикие люди, им денег не надо. А там, бывало, мужик сам к тебе подойдёт и предложит свою жену или дочку. Культурный народ.

— Разве плохо, что местные мужчины не торгуют своими женщинами? Даже прячут их от нас.

— Им-то, может, и хорошо, а вот мне плохо.

Из-за мыска показалась пирога с балансиром и настилом, на котором находилось трое туземцев. Маклай узнал в одном Бонема, старшего сына Туя. Он стоял во весь рост, грациозно балансируя на качающейся пироге. На голове его, увенчанной плотной шапкой тёмных волос, красовались перья и пунцовые цветы гибискуса.

В руках Бонем держал лук со стрелами, внимательно вглядываясь в воду в поисках крупной рыбы. Фигура туземца была пропорциональной, стройной, едва ли не в полном соответствии с канонами античной скульптуры.

Маклай окликнул его и пригласил в Гарагаси. Папуасы охотно согласились (словно они того и хотели). Учёный принялся зарисовывать причёску Бонема, а двум другим дал табак и указал им на кухонный шалаш. Выдержав процедуру позирования, Бонем принялся обновлять причёску, взбивая тонкие курчавые волосы большой гребёнкой. Через несколько минут голова его стала напоминать одуванчик огромных размеров и непривычно чёрного цвета.

А ведь некоторые серьёзные исследователи пришли к выводу, что среди папуасов имеется две разновидности или даже подрасы: с плотно прилегающими к голове мелкокурчавыми волосами и пышными, торчащими во все стороны.

Если бы подобные господа оглянулись вокруг себя и стали бы выделять подрасы белых людей по характеру причёсок, то их ждали бы ошеломляющие открытия в антропологии!

Вообще волосы папуасов для целого ряда исследователей стали представлять собой нечто таинственное и дремучее, полную противоположность предельно цивилизованным волосам европейцев. Мол, растут дикарские шевелюры не ровным покровом, а отдельными пучками, а сами волосы грубые, с толстыми корнями, напоминающие звериную шерсть.

Проще всего оказалось отобрать образцы волос туземцев. Туй выщипывал волосы на лице с помощью двух раковин, играющих роль пинцетов. Он согласился, чтобы в этой процедуре ему помог Маклай, и Николай Николаевич убедился при дальнейшем микроскопическом обследовании, что они тоньше, чем у европейца (если таковым считать Маклая), а корни у них мельче. Кстати, по этой причине выдёргивание волос причиняет папуасу сравнительно мало страданий.

Но вот — радостная удача! Пришли два гостя из Бонгу с мальчиком лет девяти, очень коротко обстриженным. Маклай, прохлаждавшийся в гамаке, предложил им табак, взял принадлежности для рисования и стал самым тщательным образом перебирать так и эдак короткие волосы на голове ребёнка.

Взрослые смотрели на эти манипуляции всё более недоумённо и встревоженно. Маклай делал с головой мальчика что-то непонятное. Что это? Зачем? Уж не последует ли он вслед за Боем на небо, в Россию?

Папуасы заявили, что им надо сейчас же уйти.

— Великолепно! — ликовал исследователь, делая последние беглые записи. Могло показаться, что в голове мальчика он обнаружил клад с драгоценностями. Да так, пожалуй, и произошло. Можно будет крепко озадачить приверженцев «пучковолосицы». Ничего подобного нет у местных жителей.

Кстати сказать, по части волосатости любой грек, армянин, а то и русский или англичанин даст девять очков вперёд папуасу. По этому признаку ближе вроде бы стоят к дикости европейцы, и в их числе достопочтенный и отменно волосатый Миклухо-Маклай, чем новогвинейцы или негры.

Помимо всего прочего, немаловажен факт, что туземцы привели к нему коротко стриженного мальчика, о чём просил их исследователь неоднократно. Ему уже стало казаться, что они то ли не могут, то ли упорно не хотят понять его просьбу. Оказывается, их сдерживало недоверие.

Тем не менее по какой-то причине гости-туземцы перестали приносить свежие кокосы. А он уже привык на поздний ужин лакомиться кокосовым молочком. При скудном и не слишком разнообразном питании это была ощутимая потеря.

Придя в Горенду, предварительно оповестив о своём посещении с помощью свистка, чтобы не пугать женщин, он направился прямиком в просторную буамбрамру, куда сразу пришли несколько мужчин. Без лишних церемоний напомнил, что давно не получал кокосов.

— У нас мало орехов, — отвечали они.

— Где же они?

В ответ они сослались на «тамо рус» (русских людей, матросов с «Витязя»), которые срубили много деревьев.

Маклай не поверил. Его возмутила эта отговорка: зачем клеветать на матросов, которым не было никакой нужды рубить плодоносные деревья.

Несколько туземцев, вскочив с полатей, повели его к окраине деревни. Там они указали на пни, оставшиеся от срубленных кокосовых пальм, приговаривая: «Ака, ака!» (нехорошо, нехорошо).

Действительно, вышло скверно. Пришлось согласиться с туземцами. Видно, кому-то из матросов или офицеров для того, чтобы набрать побольше кокосовых орехов, пришла в голову дикая мысль — срубить деревья. И невдомёк было пришельцам, что деревья эти появились здесь не случайно, не по причуде природы, а по воле и желанию людей, которые их вырастили и берегли.

Папуасы делали скорбные лица и говорили:

— Деревья хорошие... Кокосы есть можно, деревья рубить нельзя... Кокосовое дерево рубить — нехорошо.

Оставалось только согласиться.

Что же подумали о белых людях дикари, когда увидели, что те рубят плодоносящие деревья и всерьёз интересуются черепами, давая за них подарки? Верно, решили, что прибыли к ним совсем дикие существа, очень многое не понимающие в этой жизни, плохо различающие полезные вещи от бесполезных.

А уж если эти люди собирают черепа, то это у них какой-то обычай, связанный, пожалуй, с убийством людей и сбором черепов как военных трофеев. Так могли подумать папуасы, когда им за никчёмные, выброшенные в кусты черепа (на память о предках принято было хранить нижнюю челюсть) дают такую полезную вещь, как большой гвоздь, из которого можно сделать хорошее острое шило.

Представителям разных цивилизаций не так-то легко понять друг друга. То, что у туземцев сложились доверительные отношения с Маклаем и они ему даже пожаловались на его друзей «тамо рус», уже само по себе может считаться немалым достижением.

Наступило 1 января 1872 года. День, столь восторженно встречаемый европейцами, здесь прошёл буднично. Если не считать того, что ночью была сильная гроза, порывом ветра сбросило на дом большую лиану, которая пробила крышу, разбив один из термометров. Струйки воды полились на постель. Пришлось в мокрой одежде перетаскивать тяжёлые корзины с бельём, служащие кроватью, на сухое место.

Чтобы согреться, решил достать новые рубашки из одной корзины. Пока надевал рубашку, она стала расползаться по швам. Взялся за другую, пальцем продавил дыру в истлевшей местами материи. Вот тебе и подарочек в Новый год!

Где-то там, поистине на другой планете, люди веселятся и пьют шампанское... А тут хотя бы иметь «шаманское», какой-нибудь местный одурманивающий напиток, чтобы спокойно заснуть... Кстати, есть ли у них подобное зелье? У многих первобытных народов оно существует, хотя употребляется преимущественно колдунами. У папуасов, насколько удалось узнать, шаманов или каких-то жрецов, так же как вождей, вроде бы нет. Что это значит? Можно ли такое социальное устройство считать примитивным? Оно основано, пусть и без манифестов, деклараций, документов, совершенно естественно на принципе справедливости, равноправия, братской взаимопомощи.

Выходит, социальный «прогресс», как его принято считать, заключается в том, чтобы от этого справедливого общественного устройства перейти к рабовладению, когда человек использует «говорящее орудие труда», двуногое рабочее животное? Чтобы появились высокопоставленные социальные паразиты в виде жрецов, царей, князей, помещиков и прочих мирских захребетников? Чтобы деньги стали всеобщим вожделенным мерилом ценности, а люди вынуждены были продавать свой труд, интеллект, торговать талантами или своим телом?

Проклятые вопросы! Почему они всегда тревожат разум? Или в том и заключается научный подход: постоянно пытаться выяснить суть явлений?

...Утром вновь подул довольно свежий ветер с гор. Ульсон, которого перестала трепать лихорадка, почувствовал бодрость и, как следствие, аппетит. Напомнил, что давненько не ел ни мяса, ни рыбы.

— Пойдите на рыбалку, — посоветовал Маклай.

— Шутите, хозяин. Я ж не дикарь, чтобы рыбу ногой ловить.

— У вас есть удочка.

— Да тут и рыба какая-то дикая: на крючок не идёт.

— Может, слишком умная?

— Да кто её знает... Давайте выйдем в море. Там уж будет улов.

С немалым трудом спустили шлюпку в море. Отошли от берега. Принялись рыбачить. Стало темнеть, а ничего поймать так и не удалось. На море замаячили огоньки: это жители Горенду и Бонгу вышли на рыбную ловлю.

— Давайте поучимся у дикарей, — предложил Маклай, направив шлюпку к ближайшим трём огонькам.

Приблизившись к пирогам папуасов, Маклай окликнул рыбаков. Вдруг началась какая-то суета, факелы были потушены. Лодки, пользуясь наступившей темнотой, скрылись по направлению к берегу.

— Не иначе, как затевают что-то, — тихо сказал Ульсон.

Маклай был озадачен. Как понимать такое странное поведение тех, кого он считал своими хорошими знакомыми?

От берега донеслись негромкие женские голоса. Ну вот и разгадка: на пирогах были женщины.

Минут через пять шлюпка была окружена несколькими пирогами. Вновь запылали факелы, которые до этого едва тлели. Стали подходить всё новые. Каждый из туземцев счёл своим долгом дать Маклаю одну или две рыбки. Затем они вновь принялись за своё дело.

На платформах туземных лодок лежали груды скрученной сухой травы. Стоящий на носу зажигал один пучок за другим, освещая поверхность воды; другой держал в руках длинную острогу, которую время от времени метал в воду, затем доставал и сбрасывал ногой рыбу с зубьев остроги. Третий управлял лодкой, сидя на корме.

— Ловкие ребята, — с уважением констатировал Ульсон. Его мнение, как часто бывает у людей такого склада, во многом зависело от настроения.

— Да и мы — отличные рыболовы, — указал Маклай на рыбу, трепыхавшую на дне.

Отношения с туземцами наладились настолько, что Маклай решил обстоятельно познакомиться с деревней Бонгу, жители которой давно приглашали его к себе в гости. Путь избрал кратчайший — по морю. Когда они причаливали, на берегу их уже поджидали. Некоторые вошли в воду, придерживая шлюпку и протягивали руки гостю. Николай Николаевич понял, что они предлагают перенести его на берег, и охотно воспользовался этим любезным приглашением. Затем все вместе отправились по натоптанной тропинке в деревню.

Бонгу была значительно больше Горенду, но такая же опрятная. Помимо частных хижин, предназначенных для отдельных семей, были ещё и общественные постройки — более крупные и не имеющие передней и задней стен. Под высокой крышей, доходящей почти до земли, были устроены лежанки. Здесь же хранилась посуда — из дерева, глины и скорлупы кокосового ореха, предназначенная для общественных праздников. Лежало здесь и оружие.

В каждом из таких домов Маклая встречали папуасы, которым он раздавал табак, гвозди и красные ленты. Общественные и семейные дома группировались вокруг небольших площадок, образуя нечто подобное отдельным кварталам, соединёнными тропинками. В деревне и вокруг неё возвышались кокосовые пальмы и банановые деревья, которые, впрочем, по канонам ботаники следует считать травой.

Обойдя всё поселение и раздав все подарки, учёный отдохнул недолго в одном из общественных домов, поговорил, как мог, с «тамо-Горенду» и направился дальше, оставив Ульсона принимать ответные дары: сладкий картофель, кокосы, бананы, копчёную и печёную рыбу, сахарный тростник.

Сыпал небольшой дождичек, и делать зарисовки на улице было невозможно. В одной «барле» (так называется общественный дом) обнаружил то, что давно уже искал: несколько фигур, вырезанных из дерева. Они (по-местному — «телумы») были крупными; самая большая, стоящая посредине помещения, — более двух метров; другая, метра в полтора, стояла у входа, а третья, очень ветхая, валялась на земле. Видно, особенного почтения к этим изделиям туземцы не питают. Они с интересом и с некоторым, пожалуй, удовлетворением наблюдали, как Маклай зарисовывает их «телумы». Спрашивали, есть ли такие «телумы» в России.

Не было никаких оснований считать общественные постройки с телумами, ничем другим не отличающиеся, какими-то первобытными храмами. Судя по всему, эти деревянные изображения были вырезаны в честь каких-то уважаемых предков. А может быть, таким образом первобытные скульпторы оставляли память о себе.

Наступали сумерки, пора было возвращаться домой. Их провожали дружескими рукопожатиями (чаще всего пожимали руку выше локтя) и возгласами: «Эме-ме!» Подарки помогли сгрузить в шлюпку, явно довольные визитом столь замечательного гостя.

Когда, уже после захода солнца, добрались до Гарагаси и стали выгружать подарки, Ульсон принялся ворчать:

— Только зря мучились. Мало получили. Да и что тут? Рыба жёсткая, как дерево, кокосы старые, бананы зелёные. Деревня большая, а ни одной женщины не видел.

— Значит, ещё не вполне нам доверяют.

После некоторой паузы Ульсон пришёл к выводу:

— А может, и правильно делают. — И отправился на кухню доваривать бобы к запоздалому обеду.