Нет, я не ненавижу Чуху. Я просто хочу убить его.

Опять кошмар. Один из повторяющихся и особо мучительных, с которыми так и не удалось договориться за прошедшие годы.

Я встал, обтирая вспотевшую грудь простыней.

Было полседьмого утра: сработал внутренний таймер. Всегда срабатывает, когда я не дома, разве что в идиллических Озерцах начал давать сбои, однако время расслабляться прошло. Солнце било в окно. Я выглянул, автоматически продумывая пути отхода. Третий этаж, потолки высокие (три с половиной метра), близость земли обманчива…

Квартира ещё спала. Я прогулялся, нашёл сортир. Очень кстати: отлить накопленное, зубки почистить, водички попить, то-сё. Пошёл дальше. Марсик отхватил такую хату, что хоть стой, хоть падай. Хорошо помню, в мои времена таких в природе не существовало. Без дверей, с интересными закутками, называется «свободная планировка»: то есть можно просто бродить, можно кататься на скейте, в конце концов, можно плутать и даже заблудиться. По моим прикидкам — двести квадратных метров. Хамовники, улица Ефремова. Обязательно узнаю, сколько в этих местах стоит метр, но в любом случае платёжеспособность отпрыска поражает воображение. Вопрос: много ли ещё у него таких сюрпризов, спрятанных от папули?

Терпеть не могу тайны.

А вот и зальчик, выполнявший здесь функцию спортивного комплекса. Беговая дорожка по периметру, в центре — маты, «качалка» в примыкающей комнате. Есть боксёрский мешок и турник. На длинной низкой скамейке, словно утащенной из советской школы, лежали чистые треники и майки. Я приоделся и затеял было обычную разминку, когда явился сонный Марсик…

Пардон муа. На «Марсика» он уже с пяти лет начал смертельно обижаться: наверное, в детском саду задразнили. А в школе из-за такого имени, как я догадываюсь, приходилось драться. Поэтому — Марик и только Марик.

Полное его имя — Марсель, что вовсе не дань моде, отнюдь нет. Это сейчас мальчик приходит домой заплаканный и говорит, мол, у нас в детском саду у всех нормальные имена — Бенедикт, Доминик, Мадонна, Каролина, — и только он, как дурак, какой-то Саша. А в 1982-м, когда первенец наш родился, таких имён и в проекте не было, зато Саш и Сергеев бегало по дворам, как котов. Марселем его назвала Ленка, потому что за год до того они с командой взяли Европу, золотые медали, не хухры-мухры. Первенство как раз проходило в городе Марсель…

— Давай на маты, подерёмся. — Я дёрнул его за нос, пробегая мимо.

— Ты ж старый, — ожил он и азартно задвигал руками, плечами, закрутил головой. — Зашибу случайно.

Может и зашибить, да. Взял от родителей лучшее. От мамы, например, рост и феноменальную крепость сухожилий. От меня, коли уж речь зашла (скромно надеюсь), взял ещё и ум… Насчёт «подраться» за парнем не заржавеет, как спичка вспыхивает, если что. Помню, летом перед поступлением в МФТИ вообще поганая история случилась. Поссорился тогда с лучшим другом, хрен знает, на какой почве, а до того были — не разлей вода. Короче, до драки. Кажется, того бедолагу Алесь звали… точно, Алесь Маркуша, белорус. Марик его натурально избил, до больницы. Запросто могли возбудить дело, причём уголовное, лёгкие телесные повреждения там точно были. Я бы замял, конечно, ходил бы к следаку на поклон, дело бы переквалифицировали, а то и развалили, я остался бы следаку крупно должен… Алесь не стал писать заяву. Но помириться они не успели. Через пару месяцев не стало Лены, и пришлось нам с Мариком исчезнуть…

— Готов? — спросил я. — Хватит круги нарезать, не поможет.

Он в темпе ходил по залу, выполняя по ходу разминочные движения.

— Квадраты, — возразил он. — Где ты тут видишь круги?

Начали спарринг.

Меньше чем через полминуты, первый раз укладывая его на маты, я сказал ему:

— Ошибка первая. Ты можешь зашибить кого-то, но не меня. Я учил тебя драться, то есть, как учитель, знаю все твои повадки. Ты обязан это учитывать, формируя стратегию и тактику.

Бросая второй раз, добавил:

— В детстве мы с тобой занимались самбо. Я смотрю, ты с тех пор в айкидо наблатыкался, но со мной эти танцы не проходят, как видишь. Так что ошибка вторая. То, что в детстве вдолбили — это по сути животные рефлексы, в них твоя настоящая сила. В них и спрятан твой секрет победы. Даже над учителем…

В третий раз впечатал мальчика от души:

— Не расстраивайся, ученику очень трудно, да почти невозможно победить учителя, если тот в хорошей физической форме. Я, как видишь, пока в хорошей. Так что настоящая и единственная ошибка в том, что ты изначально неверно оценил возможности соперника, обещая кого-то тут зашибить. Это уже изъян не в стратегии, а в способе мышления.

— А ты обидчивый, папуля, — прокряхтел он, вставая со скрипом. И махнул кому-то рукой: — Видал, каков?

Оказалось, за нами наблюдали. Искандер стоял в коридоре, скрестив руки на груди. Поняв, что его заметили, спросил:

— Что будете?

Он спросил именно у меня.

— В каком смысле?

— Омлет, тосты, овсянка, сыр, мюсли с молоком или йогуртом? Я на кухню, приготовлю.

— Просто кофе, — сказал я. — Без молока, не сладкий.

Марик воскликнул, вдруг развеселившись:

— Иди лучше, покажи папе класс!

«Класс»? Приятель сына и правда впечатлял — в одних-то шортах. Мощный, широкий, коротко стриженный. С длинными руками и толстыми кривоватыми ногами. Волосатый практически весь, как обезьяна. Заметно моложе Марика… Не знаю, кто он по национальности, но, похоже, с Кавказа, тем паче «Искандер»… хотя это могло быть и кличкой. Нормально поговорить с сыном, чтоб без свидетелей и без спешки, у меня так и не получалось, а вопросы копились и копились. Во всяком случае, как я понял, этот его Искандер — вовсе не тот «кент», который наблюдал за старой квартирой.

— Боюсь, поздно меня в классы водить, — сказал я. — Экзаменовать, табель заполнять…

Искандер чуть смутился.

— Сергей Михайлович, Марсель прикалывается. Кофе вам какой, арабика, робуста? Есть «лавацца», есть «паулиг». Хотите — «лювак».

— Завидный у тебя адъютант, Марсель, — прикололся и я, изображая безобидное простодушие. — Я всю офицерскую жизнь о таком мечтал.

— Хорошо хоть не денщик, — в тон отозвался кавказец.

— Адъютант? — возмутился Марик. — Поднимай выше! Позвольте представить моего заместителя по физике.

Физику Марсель обожал с раннего детства, брал первые места на олимпиадах — аж на всероссийских (всесоюзных не застал, иначе и там бы, конечно). Потому в своё время и выбирал мучительно между физфаком МГУ и Физтехом.

— Искандер, на ковёр! — скомандовал Марик, посерьёзнев. — Ни фига я не шучу. Такой шанс посмотреть на мастеров.

И стало ясно, ху из ху в этом тандеме.

А также какую «физику» имел в виду Марик. Вообще, у моего сыночка то ещё чувство юмора: когда говорит, обычно непонятно, шутит или нет.

— Если только Сергей Михайлович не возражает, — слегка поклонился мне Искандер, невесомо улыбнувшись.

— Контакт или только обозначаем?

— Как решите.

— Без разминки… Ну, просто поиграем. Для начала.

И вот «для начала» этот физик взял со скамейки пару «быков» и надел их, жестом пригласив меня сделать то же самое. Серьёзный товарищ. Он сбросил тапки (я и так был босиком), после чего взошёл на маты, как к себе домой. «Быки» — это перчатки с открытыми пальцами специально для рукопашки, ими и бить можно, и хватать. Валялось несколько размеров на выбор — я примерил, нашёл себе по руке.

Хорошая схватка — к быстрым родам, говорил мне один гинеколог. Секреты мастерства, так сказать. То, к чему так хотел приобщиться Марик…

В первые десять секунд стало ясно, что Искандер — выраженный «ударник», причём база его — бокс. Полутяж с поставленным ударом и, похоже, приличной техникой. Такие прочно стоят на ногах, и вообще, взять грамотного боксёра на приём сложнее, чем кого бы то ни было. Насколько хорош у него удар, было непонятно, мы же вроде как играли, а также непонятно было, каков он в борьбе. Я поначалу только защищался, пытаясь просчитать мальчишку, к тому же он явно не хотел сближаться — с его длинными-то граблями. Но ведь, как говорил великий Кузнецов, только защищаясь — не победишь… Десять секунд прошли, пятнадцать, и закончились игры. Так всегда бывает с бойцами, привыкшими побеждать, особенно молодыми и азартными. Я снова поймал улыбочку, скользнувшую по лицу моего противника, бесплотную, рефлекторную. И всё про него понял. Не смог он себя проконтролировать. Улыбка эта — предательская реакция на мысли, а в мыслях у него вызрело раскидистое, насмешливое превосходство.

Почувствовал превосходство — заказывай себе марш Шопена.

Одно мгновение, и вот я уже ясно вижу, что будет дальше: что сделает он, что сделаю я… Он бьёт в полную силу по моей защите, по подставленному предплечью, думая, что действует внезапно. А правда, что тут такого? Не в лицо же бьёт — всё, как договаривались. Удар стремительный и реально тяжёлый, если б я не ждал его, не факт, что справился бы. По задумке, я должен сбиться с ноги, потерять на долю секунды равновесие, а то и споткнуться, что я и демонстрирую, нарушив стойку и вскинув руки выше допустимого. Туловище моё открыто для атаки — милости просим. Искандер прыгает ко мне, собираясь показать красивое завершение схватки.

Дистанция сокращена до минимума, а это, пардон, уже моя территория. Чужая волосатая рука в «быке» ловит воздух и попадает ко мне в тиски. Подсечка с падением, удушающий захват; секунда — и дело закончено…

— Обманули, — сказал Искандер, высвобождаясь. В его словах — скрытое восхищение, однако меня такие вещи давно не радуют. Ну, подловил очередного молодого, перепутавшего уверенность с самоуверенностью. Марик вдобавок ещё хлопает в ладоши… О том, что в реальном бою ни подсечек, ни удушающих не было бы, я им рассказывать не стал. На практике я бы локтем вбил Искандеру кадык, как только он открылся, и никакого пижонства.

— Не думал, что так быстро, — сказал Марик.

— Открою вам секрет долгой жизни. Научись убивать противника в первые тридцать секунд драки, иначе погибнешь сам.

— Вы были в спецназе? — спросил Искандер с нескрываемым почтением.

А ведь только пару минут назад одаривал меня снисходительной улыбкой. Вот что значит изумить человека.

— Деревенский я, от грядок. Тренировался на козлах… Ребята, где тут у вас водные процедуры?

— Есть джакузи, — предложил Марик. — Пробовал когда-нибудь?

— Краем уха слышал. Это, кажется, что-то не очень приличное?

— Это просто ванна. Пошли, покажу.

Оказалось — не просто ванна, а бассейн натуральный. Марик, пока вода набиралась, меня кратко проинструктировал: вот, мол, панель, на ней регуляторы температуры и режимов работы, это кнопка включения и тому подобное. Плеснул в воду колпачок пены. Когда сын собрался уйти, я спросил:

— Искандер — он кто?

Марик посмотрел мне в глаза и ответил твёрдо:

— Друг.

— Это сильное слово.

— Так и есть.

— Видишь ли, он подозрительно напоминает мне бывших клиентов, если ты понимаешь, о ком я.

— Не всё так однозначно, как говорят дочери офицеров.

— У меня нет дочерей. Рассказывай, не тяни.

Рассказ недолог. В середине нулевых два молодых мужчины пошли на Эльбрус в составе обычной коммерческой группы, оба — земляки из Твери. Уже после того, как миновали «Приют одиннадцати», у одного из двоих обнаружился острый живот. Ситуация, конечно, экстренная, однако руководитель группы не хотел возвращаться. Спросил, кто пойдёт с больным вниз. А у всех — у кого разряд в планах, кто первоходка, кому просто насрать. Пошёл земляк-тверичанин. Путь назад — это огромные снежные равнины, ветер, трещины. Начался дождь, постепенно превратившийся в пургу. Первому всё хуже, второй его фактически тащит, — до тех пор, пока сам чуть не провалился и не повредил ногу. Дальше тащили друг друга по очереди, сквозь пургу и глюки. Заблудились, конечно, но в Терскол таки вернулись живыми. Вместо штатных четырёх часов плутали более полутора суток. В результате у одного (Искандера) перитонит, у второго (Марика), слава богу, только сильный ушиб. Отправились на маршрут простыми знакомыми, а домой приехали корешами на всю жизнь…

Бывает.

— Между прочим, он тебя зауважал, — сказал вдруг Марик с какой-то даже ревностью. — Он мало кого уважает. И боец он на самом деле сильный.

— Его уважение, малыш, выросло из безмерного удивления. Он был уверен, что побьёт меня, а вышло наоборот. То есть надо понимать, до того, как я его побил, уважения не было и в помине. Получается, чтоб тебя зауважали, надо сначала придушить или конечность сломать, а лучше сразу в нокаут. Везде у нас так. Я не только про Россию, я про Землю.

— Странный ты с утра, — сказал Марик и ушёл, оставив меня наедине с современным бытом.

Стервец.

Когда я залез в этот их бассейн и запустил моторы, которые гнали воду в форсунки, меня вдруг перевернуло, будто я им сосиска в ковшике на плите. Нахлебался мыла, блин. Вокруг всё кипело и бурлило. На бортике были специальные ручки: кто ж знал, что за них надо было держаться… короче, только когда я перебрался в душ, дело пошло. Здесь нашёлся человеческий душ — какое облегчение!

Ненавижу прогресс…

А эти субчики спокойно себе завтракали. Я вышел, они оба уже чистенькие. Где успели помыться, как? Оказывается, в квартире, кроме дьявольского «джакузи», прятался ещё один санузел, без изысков. Ну и до кучи — два простых сортира.

Под кофе говорили за жизнь.

— Откуда у тебя оперативные навыки, чадо?

— Википедия помогла.

— Что за баба?

— Это высший разум, папа. Если не испугаешься, познакомлю.

— Я мечтаю познакомиться со вчерашней барышней, которую ты вёз в столицу.

— Позже. Папа, нормальным людям возле нас лучше не светиться.

— Согласен, подождём со знакомствами. Не спрашиваю, где ты свою девушку оставил, но подозреваю, у тебя ещё есть квартира?

— Может, и есть.

— Марсель, мне не нравятся твои секреты, — сказал я так, чтоб до него дошло. — Поэтому спрошу прямо, откуда у тебя такие деньги?

— Думаешь, я ограбил твоего Франкенштейна и сбагрил римское золотишко?

Я не поддержал его дурашливый тон, ответил серьёзно:

— Франкенштейна ты не грабил, деньги у тебя появились гораздо раньше. Да и не распродать его коллекцию вот так просто. Экспонаты известные, некоторые — музейной ценности. Начнёшь искать покупателя — спалишься. Ты чего уходишь от простого вопроса?

— Потому что простого ответа нет, папа… Давай зайдём с другого края. Ты правда будешь помогать в розысках грабителей?

— Конечно.

— Зачем?

— Во-первых, бывают предложения, от которых, увы, невозможно отказаться, во-вторых, Франкенштейн был моим другом ещё со школы.

— Таких друзей — за хер и в музей.

— Ты о чём?

— О коллекционерах, о чём! — выдал он, не сдержав презрения. — Музейная ценность у них… Ты же был цельный подполковник, папа! Не понимаешь, что такое коллекционер? Бери любого — он твой клиент, как ты выражаешься.

— Ты чего, Марик? Помню, ты когда-то даже любил дядю Радика…

— «Любил». — Он фыркнул. — Нашёл же слово. Мне тридцать пять, папа, и я знаю, откуда берутся дети… тьфу, оговорился. Откуда берутся деньги. Тебе сделали предложение — ладно. Ты собираешься раскрыть убийство крупного барыги. Ну тогда и не спрашивай у людей, откуда у них деньги.

Я разозлился.

— Может, Радик был барыгой. Может, не был. Скоро я это выясню. А ты… Ребёнку я б сказал так: всё, что я делаю — это ради нас, ради семьи. Но, поскольку ты уверен, что уже взрослый, скажу по-другому — не твоё дело, как и зачем я выполняю свою работу.

— Вот! — обрадовался Марик. — «Не твоё дело!» Как и то, чем я живу. И как мы с друзьями делаем наш маленький бизнес. Вечно ты себя накручиваешь, папа! Успокойся, пожалуйста, ни в какой криминал я не лезу.

Помолчали, остывая.

— Может, тебе начальник службы безопасности нужен? — спросил я.

— Начальник у нас уже есть, но я подумаю, как тебя трудоустроить, — ответил он.

Пошутили — хватит. А говорить по душам сегодня больше не удастся. Я встал.

— Собираюсь на кладбище к маме с Максимом. Ты со мной?

И произошла вдруг странная заминка. Марик на мгновение отвёл взгляд и тоже поднялся.

— Я недавно был. Вообще-то я часто к ним хожу… вернее, езжу…

А я был давно, подумал я, очень-очень давно. И всего один раз. Приезжал специально в Москву, искал могилу — по карте, нарисованной для меня Мариком. Паршиво получается… Наверное, он хотел съязвить по своему обыкновению, но передумал, оттого и заминка. Пожалел отца, типа, не тот случай, чтобы язвить…

Искандер за всё время нашего разговора не проронил ни слова, за что я был ему благодарен.

— Пойду собираться, — известил я их. — Жить буду в старой квартире, раз уж она сохранилась.

Сохранилась, кстати, благодаря Марику. Когда меня признали умершим, он вступил в права наследства — на флажке срока. Это с виду простое действие мы продумывали, как шпионскую операцию, сводя к минимуму его личное присутствие. И я всегда был поблизости, невидимый, но грозный. Силовая подстраховка, если что.

— Моя новая квартира не нравится? Гордый?

— Наоборот, не гордый. Побуду живцом. Хочу понять, кто меня вытащил из деревни и зачем. Пусть проявятся. Вдобавок… Ты говоришь, за хатой кто-то приглядывал? Сюрпрайз обещал?

— Он живёт в доме напротив, через двор, — сказал Марик. — Квартира двадцать девять. Зайди в гости, удивишься.

На этом утро закончилось. Я позвонил Рудакову (разбудил, чему мысленно позлорадствовал), договорился о встрече.

Но сначала — Лена и младший…

Не назвал я Марику главную причину того, почему не стану жить с ним вместе, почему собираюсь быть как можно дальше от него. Птица, симулируя ранение, уводит охотников от своих детёнышей. Так и я… Начну действовать — попаду под огромную, размером с московское небо, лупу. Не знаю пока, кто в эту лупу на меня смотрит, однако нельзя допустить, чтобы рядом со мной стоял единственный сын.

* * *

Их было двое, мальчиков моих… Максим, в отличие от Марселя, рос тихим и домашним, не ввязывался в конфликты, не лез на рожон в бесконечных детских разборках, в которые вечно попадал Марсель. Вот что значит магия имени, шутила Ленка. Шутила-то она шутила, но была, возможно, права…

Я уже не помню, кого из них двоих любил больше, сейчас это не актуально. Экстраверт Марсель был больше похож на маму — авантюризмом и вечной жаждой побед. Максим, наверное, на меня — осмотрительностью, привычкой заранее продумывать любой шаг. Младший был классическим интраветом, как и я: всё в себе, ничего на поверхность. Слава богу, оба были умны и способны к учёбе, хотя бы по этому признаку нам с Ленкой не приходилось их делить. И вообще, настоящих проблем в семье не было, кроме моей работы, естественно.

Про то, что кто-то в семье умрёт, когда буду в командировке, — страшные слова. Ленка и вправду однажды мне такое сказанула сгоряча. С тех пор эта рана болит, не заживает и гноится. Причём болеть начала сразу, как мне её нанесли, — ещё когда все были живы. Эх, Ленка, если б знать, что не проходят такие слова без последствий…

Кузьминское кладбище, к которому я подъехал на своей «шестёрке», по московским меркам располагалась от старой квартиры (на Цветном) сравнительно недалеко. И «пробок» таких утром ещё не было, машины только выгребали на асфальтовые реки. Ещё вчера, едучи к Марику, я увидел, что Москва за семнадцать лет сильно изменилась. Но лишь сегодня утром, при солнечном свете, осознал, насколько велики эти изменения.

Осыпавшиеся, жалкие, трухлявые дома в центре превратились в Архитектуру, в яркие конфетки с чётким рисунком, в картинки из буклета. Пропали машины, припаркованные как попало. Разрытые и брошенные дороги — где вы, ау? Испарились казино, попадавшиеся на каждом шагу, работавшее даже по утрам, и прихватили с собой бессчётные одёжные рынки с китайским хламом, которые казались неистребимыми. А ещё — при мне вдоль Филёвской линии торчало несколько огромных уродливых конструкций; это то, что сейчас называется СИТИ. А ещё — совсем не видно бомжей, собирающих что-то в пакеты, а ведь раньше их чуть ли не столько же было, сколько прохожих… И убил, наповал убил раскрашенный в разные цвета асфальт! На пешеходных переходах, на площадях, на стоянках, перекрёстках… Европа, товарищи.

Как в другую страну попал. Или нет, на машине времени — в будущее.

Ничего не изменилось на кладбище. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Карта от Марика оказалась, разумеется, не нужна, я отлично помнил, где наш участок. Подошёл — и застыл…

Что это?

Как такое возможно?

Впрочем, «что и как» — идиотские вопросы, не оперу ими задаваться. Некие двуногие мрази наведались и сделали. Вопрос другой: КТО?

Даже мертвых не оставляют в покое, суки…

Я достал секретный мобильник, собираясь звонить Марику. Секретный — это тот, в котором только два номера: самого Марика и его верного Искандера. Выдали мне и публичный телефон, для связи с остальным миром… Трубка завибрировала у меня в руке: сын опередил на секунду — как почувствовал.

— Уже видел? — спросил он тусклым голосом.

— Ты что, знал?

— Не смог тебе утром сказать, язык не повернулся. К твоему приезду исправить не успел, сам обнаружил неделю назад, думал, время есть. А тут всё закрутилось, тебя в твоей деревне как рыбку поймали и подсекли… Извини, папа.

— Тебе-то за что извиняться. Уроды пусть извиняются. Когда я их найду, они так будут извиняться, что прямые кишки из глоток выплюнут…

— Держись там, — сказал Марик и отключился.

Я посмотрел на отброшенный камень с надписью «Елена Марковна Ушакова», на развороченную могилу, присыпанную впопыхах (наверное, стараниями Марика), мельком порадовался тому, что могилу Максима не тронули, и подумал: всё происходящее, конечно, дико и странно, однако где связь между нападением на зарытого невесть когда покойника и пропавшей коллекцией древнего оружия?

Должна быть связь, подумал я. Иначе нет в мироздании ни порядка, ни элементарного здравого смысла.

* * *

Игорь Рудаков незаметно подвинул мне ногой пластиковую папку с ручками, похожую на кейс. Под столом, как в кино.

— Возьмите. Обещал — сделал.

Там были копии уголовных дел, из-за которых, собственно, собрались. Давать их мне он, конечно, не имел права.

— Что, никто не в курсе? — заговорщически шепнул я ему на ухо, выразительно оглядывая остальных.

— Да все они в курсе! Но лучше, если кого спросят, чтоб честно отвечал: ничего такого не видел.

Все — это, кроме Рудакова и Миши Брежнева, следователь из СК Алла Льдова по прозвищу Железная Леди, подчинявшаяся непосредственно Игорю, плюс опера из убойной Оперативно-розыскной части Главка (она же ОРЧ № 1) — Васин и Жемчугов. Плюс Витя Ортис — спец из Управления «К», гроза хакеров и других злобных технарей. Жалкие осколки славной команды. Когда-то, в середине девяностых прошлого века, для пресечения деятельности одной из вконец обнаглевших столичных ОПГ, на Петровке была сформирована группа, состоящая из сотрудников разных отделов, не только оперативников. Отдельная и специальная группа с широкими полномочиями — в силу общественной опасности той конкретной банды. Шефом поставили меня, молодого да раннего (чтоб было с кого спросить, ежели что). Банду мы тогда закрыли быстро и надёжно, показав редкую эффективность, — буквально землю рыли. И вовсе не потому, что все сплошь карьеристы (как я понял, карьеру в итоге никто не сделал, кроме разве что Рудакова). Секрет в том, что генерал подобрал людей по единственному критерию: чтоб люди были чистыми, не замазанными. В Системе такие вещи не скроешь, все про всех знают: кто берёт и от кого, а кто — нет. И попадали в УСБ обычно не те, на кого появлялась доказуха, а лишь те и только те, кто не делился с начальством, — ну, это букварь, основы… Так вот, никто из нас не баловал себя «дополнительным окладом», брезговали. Обычно таких выживали, а тут — собрали в стаю и натравили на волков. Спасибо тебе, генерал, хоть и действовал ты не из идейных соображений, хоть сам не отказывался от «дополнительных окладов»… Короче, после первого успеха решено было продолжить внутриведомственный эксперимент: дали нам в разработку ещё одну ОПГ, потом ещё одну — и пошло-поехало. Конечно, мы дублировали РУБОП (как кричали наши противники), но, с другой стороны, конкуренция на ниве борьбы с оргпреступностью, по замыслу начальства, ничего плохого кроме хорошего принести не могла. Тем более эта структура, я про РУБОП, вскоре скурвилась и задышала на ладан. Так мы и работали, пока не добрались до «банды чемпионов» с Боссом во главе… Но это уже совсем другая сказка.

Увидев своего воскресшего шефа, они меня чуть качать не бросились, мои опера, так обрадовались.

А я чуть не прослезился, чего уж там. Минут пять, не меньше, мы обменивались возбуждёнными и бессмысленными репликами, не слушая друг друга. Меня всего обхлопали и обмазали помадой (ах, несравненная Аллочка Льдова, что ж стряслось с твоей холодной античной красотой?).

Пришло запоздалое понимание, как много я значил для некоторых людей. И опять я ощутил себя предателем. Но ведь я должен, обязан был тогда исчезнуть! Потому и срежиссировал публичный скандал с сыном, потому и утонул якобы по пьянке. Аффект разыгрывать не пришлось, зачем разыгрывать то, что и без того прёт из мозгов?! Но в водочных бутылках была вода, просто вода… Марик меня понял и поддержал; мы с ним разыграли свои спектакли как по нотам. Может, именно тогда он и зауважал меня по-настоящему. А может, уважение появилось через год, в том счастливом сентябре, когда я завершил начатое и поставил точку, когда началась у нас с ним просто жизнь, пусть и в провинции. Ментом я быть перестал, но остался человеком, достойным сыновьего почитания…

Итак, наша компания сидела на скамейках за большим столом с изумительно отполированной деревянной столешницей. Стильное местечко, хоть и называется без изысков — «Чебуречная». Стол — в просторной нише, отделённой от главного зала. И ниш таких несколько, всё у хозяев продумано.

Рудаков мне сначала сказанул: мол, встречаемся на Малом Каретном, где всегда. Ну не дурак ли? Светиться в кафе, где полМУРа обедает… Нужна была обычная забегаловка — подальше от оперских путей-дорог. В такую мы и ткнули пальцем наугад. Но оказалось, в Москве сейчас все забегаловки — не забегаловки вовсе! Нормальные кафешки — чистые, с абсолютно безопасной едой, в любую заходи без опаски — не нарвёшься. А некоторые даже изысканно оформленные — вот как эта.

Пять минут отдали на романтические сопли и ещё три — на объяснения. Я попросил прощения и кратко обрисовал, что произошло семнадцать лет назад. Я сбежал, потому что дошёл до края. Альтернативой была пуля из табельного. Больше не мог. Бежать и бежать, пока тоска не устанет гнаться и не отстанет. Поскольку они видели меня тогдашнего, то поверили, только спросили про сына. Я равнодушно пожал плечами, мол, у каждого своя жизнь. Или не-жизнь, если по правде… Больше ни о чём не спрашивали.

Не знаю, поверил ли Рудаков. Миша Брежнев молча смотрел в сторону, словно его моя история не касалась.

Мини-совещание я начал с оргвопросов, без которых было нельзя.

— Детки, — обратился я к ним (как встарь). — Милые мои пионеры! Я больше не ваш вожатый. Главный у нас с вами вот кто, — показал я на Рудакова, — и это столь же верно, как и то, что Земля вращается вокруг Солнца. («Глаза мне говорят обратное», — буркнул Миша Брежнев.) Я — вольный консультант, прошу запомнить или записать. Полномочий не имею, зарплату в органах не получаю. Зовут меня Чухов Андрей Васильевич, кличка Чуха. Но с удовольствием откликаюсь на имя Сергей, такой вот курьёз. Если кто-то против этой ситуации, скажите сейчас или не говорите никогда.

— Сергей, над полномочиями мы подумаем, — обронил Миша.

— Бегу впереди паровоза? Хорошо, пока определимся со структурой нашей маленькой подпольной группы. Например, кто ведёт дело Франковского? Ты, Игорь?

— Я, — сказала Льдова.

— Ты ведёшь дело, а твой начальник, — кивнул я на Игоря, — ведёт тебя?

Специально её подколол. Она выпрямила спину и ответила, чётко выговаривая слова:

— Следователь, если вы забыли, процессуально независимое лицо. Пока меня не отстранили, дело Франковского на мне.

Ага! Железная Леди явно не утратила главного — упрямства. Это радует.

— А ты почему здесь? — перегнулся я к Ортису. — Скучно жить, адреналина не хватает?

— Так это ж я работаю по инкассаторской машине, — сообщил мне Витя как о чём-то очевидном. — По линии «К». Пашу, как этот, как его, который на галерах. Заодно дружу со всеми экспертами в ЭКЦ, и ежли вам припекло, устрою по блату экстренное сравнение образцов. Я — незаменимый, — скромно добавил он.

— Кстати, нападением на инкассаторскую машину занимается Игорёк, — сказала Льдова. — Руководитель следственно-оперативной группы.

— Погодите, детки! Про украденную коллекцию знаю, про убитого Франкенштейна знаю, про инкассаторскую машину слышу в первый раз.

— Интересная история, — заговорил руководитель следствия. — Видите ли, инкассаторской эту машину можно назвать с большой натяжкой…

И правда, интересная. Игорь мне живописал нападение в красках, а я всё ломал, ломал голову, где ж тут связь? Убитый Франкенштейн и его коллекция, изувеченный броневик в центре Москвы, разрытая могила Лены и демонстративная слежка за мной в глухой деревне — что связывает эти вещи?

Касательно броневика события таковы. Тридцать шесть часов назад ехал по ночной Москве инкассаторский «Мерседес-314», обычный с виду, но с пятым классом защиты. За ним — джип с охраной. Ночью — чтобы ехать ходом, избегая пробок и других транспортных задержек. Джип сзади — тоже понятно, довесок от солидной охранной фирмы «Верность», которую наняли сопровождать груз. Вопрос: кто нанял? И ещё более странный вопрос: чей, собственно, броневик? Никакому банку, никакой инкассации (ни частной, ни тем паче государственной) сия машина не принадлежала. Фирма, владевшая броневичком, оказалась иллюзорной, зарегистрированной на подставную старушку. (Пенсионерка из трущоб, пошутил Ортис. Хорошо — не пионерка, откликнулась Льдова.) Получается, машина сама по себе, ничья. Та же эфемерная фирма и наняла джип сопровождения. Но это всё выяснилось позже. А пока — едет сладкая парочка по Старой Басманной, никого не трогает. На перекрёстке с Бауманской водитель «мерса» профессионально подтормаживает, хоть ему и горит зелёный, выезжает — и… внезапно попадает в затор. Светофоры, что по Бауманской, оказывается, тоже в этот момент переключились на зелёный, то есть всем можно ехать! Одновременно во все стороны! Они и поехали — машины слева и справа. Место там узкое, да ещё трамвайные рельсы. Сзади другие подпёрли, короче, как поехали все разом, так и встали. Ночное движение в Москве, само собой, не сравнить с дневным, однако оно есть, автомобилей на улицах хватает. Броневику и не уехать, и не сдать назад. Тут же выясняется, что связь накрылась, а вернее, блокирована, и мобильная, и по рациям. Перекрёсток — под куполом помех. Бойцы сообразили, что ситуация аховая, но поздно: подлетают четверо на мотоциклах: двое — к броневику, двое — к джипу. Тем, кто в «мерсе», покидать машину нельзя ни под каким предлогом, это азы, но как усидишь в этой стальной банке, если тебе на крышу закинули пару горящих термитов? Самодельные, в пластиковых контейнерах из-под «киндер-сюрпризов», покрытые жидкой резиной: метнул снаряд, он приклеился. В качестве запала — охотничья спичка. Горят минуты две всего, но горят концентрированно и жар такой, что любую броню прожжёт в два счёта. Что, собственно, и произошло на практике. Два комка огня упали в салон — и ещё дно успели прожечь. Тут не просто двери инкассаторской машины распахнёшь настежь — в панике выскочишь на улицу…

Снаружи их и вырубили. Очень экзотично — из спортивных арбалетов, причём, что характерно, не убили. Вообще, забегая вперёд, ни одного трупа. Ботаники какие-то, а не грабители. Что касается арбалетов, то стрелы были с пиропатронами, выстреливающими облако газа CS; такими не убьёшь, только помучаешь. Подставил грудь, укрытую броником, — получи стрелу, а в морду — смачный плевок «слизняка». Для разгона. И сразу же — резиновой дубинкой. Нокаут.

В джипе тоже случилась паника, но по другому поводу. В него полетели две бутыли с пирогелем, это типа «коктейля Молотова», только жёстче, почти напалм. Ребята с автоматами, которые сидели внутри, все из себя крутые, а оно вона как просто. Когда повыскакивали — их тоже из арбалетов и тоже дубинками, чтоб глупостей не натворили со своим оружием. Огонь хоть и перекинулся на соседние машины, люди разбежались, так что, повторяю, никто всерьёз не пострадал. Бойцы из джипа, впрочем, получили ожоги, но за что-то же им платят деньги?

Теперь по сути. Первое: в броневике, кроме двух простых охранников и водителя, находился начальник службы безопасности «Ойло-Союза», одной из наших крупных нефтяных компаний. К руке этого человека был пристёгнут кейс. И кейс, и руку ему оставили, однако багаж был вскрыт. Всё содержимое при этом выгорело, сработала система защиты, встроенная в кейс, так что нападавшие, вероятно, не получили, чего хотели. Второе: нефтяная компания не имеет претензий, никаких и ни к кому. Заявлять в полицию не намерены. Уголовное дело СК возбудил по заявлению охранной фирмы да плюс автовладельцы пострадали: несколько машин было испорчено вплоть до уничтожения. На вопрос к «Ойло-Союзу», что в «левой» инкассационной машине делал начальник их службы безопасности, получен ответ: совершая поездку в личных целях, не связанных со служебной деятельностью, тот остановил попутную машину (то есть броневик), и его взяли подвезти. В нарушение, правда, инструкции, но в данном случае претензии к инкассации может предъявлять только заказчик. Охранники из броневика вместе с водителем это нарушение, мол, взяли пассажира, хором подтверждают. Сами они, охранники и водитель, наняты эфемерной фирмой (это где директор — пенсионерка) всего на одну поездку, у них и договор официальный заключён — с печатью и подписями. А вообще-то они работают в той же охранной фирме, которой принадлежал сгоревший джип, причём на хорошем счету. Третье: откуда ехал броневик — неизвестно. В нефтяной компании этого не знают; или знают, но не говорят, что куда вероятнее. В охранной фирме уверяют, что, согласно договору, броневик они приняли на сопровождение возле своей проходной, а к шлагбауму его доставили другие люди, им неизвестные. На этом же настаивают водитель броневика и горе-инкассаторы: мол, в пустой «мерседес» они впервые влезли именно возле своей службы. Конечной точкой маршрута они (опять же дружно) называют адрес на Маросейке, где нет ничего, что хоть как-то сообразуется со службой инкассации.

Понятно, что и первое, и второе, и третье — сплошное враньё, тщательно приготовленное заранее. То есть расследование никому из пострадавших не нужно. Самое же главное — это четвёртое, а именно — груз.

Что перевозил броневик? Пустоту.

Ту самую пустоту, которая была во вскрытом и сгоревшем кейсе.

Не было никакого груза, господа полицейские, вот и весь сказ. Все вопросы — к заказчику (то есть к пенсионерке).

Маршрут отследили по уличным камерам, сколько смогли, но пункт выезда так и не определили. «Мерседес» въехал в Москву со Щёлковского шоссе, вот и всё, что про него известно.

Ну и до кучи — пятое. На Рудакова дико давят, чтобы он… нет, вовсе не развалил или прекратил дело. Наоборот, чтобы раскрыл его как можно скорее! Смех и грех.

От всего этого отчётливо воняло политикой.

— Тебе есть что добавить? — спросил Рудаков Ортиса.

— Экспертизу, по-моему, делали «на отвяжись». Мне передали слушок, шептунчика такого лёгкого, будто на экспертную службу давят как раз с другого бока: чтоб по этому делу не вздумали оказывать реальную помощь следствию.

— Игры, бля, — продемонстрировал Жемчугов свой басок — впервые за встречу.

— От себя могу добавить, — продолжал Ортис. — Броневики все оборудованы мощной системой пожаротушения, поджигать их — бесполезно, стражей таким способом не выкуришь. Вдобавок броня термостойкая. Зато термит — в самую точку. Злодеи знали, что делали, изобретательные, гады. У них там сплошь самоделки, и пиропатроны, и киндер-сюрпризы, и пирогель… прямо Самоделкины какие-то, «Сделай сам»… Пирогель, я думаю, на кухне обычной квартиры сварили… Контроллеры, которые они установили в светофоры — тоже кустарного производства… Делаю вывод: связей с криминалом или с «коммерсантами» из спецур у них нет, иначе бы зачем так возиться? Использовали бы готовые боевые игрушки, которые есть на рынке. Зато квалификация у парней высокая. И следов, за которые можно зацепиться, нет от слова совсем. Это технари экстра-класса.

Технари, мысленно повторил я, вспомнив почему-то о Марике…

Чёрт, откуда у него такие бабки? Почему скрывает?

Ладно…

Главное, я до сих пор не мог понять, зачем Рудакову понадобилась моя помощь.

— И какое отношение это всё имеет к убийству Франкенштейна? — спросил я у него.

— Ты потом сам посмотришь и убедишься, — скосил Игорь глаза на пластиковую папку. — Это кажется бредом, но на компьютере Франковского нашли подробный маршрут «мерса», который позавчера сожгли. Часть маршрута в точности совпадает с тем, что удалось отследить по камерам. Твой Радик, судя по его записям и по фоткам, тоже готовил нападение. Но был убит. Вот такая связь.

Меня даже смех разобрал:

— А при чём здесь его коллекция?

— Тоже неясно. Пропала, только это и знаем, Сергей. Блин, ни хрена не ясно! — Он в сердцах хлопнул ладонями по столешнице, как выстрелил.

— Ты вчера послал кого-нибудь в Тверь?

— Зачем?

— Делать фоторобот охотничков, которым нужна Марина Каганер.

— А, да! — Игорь быстрым движением провёл рукой по лицу, смахивая невидимую паутину. Возможно, так он переключался с чего-то важного на что-то менее важное. — Забыл сказать. Фоторобот уже пробили по базам. Предположительно, это были люди из группировки Рефери.

— Что за группировка? И почему «предположительно»?

— Да мало знаем о них, шеф, — сказал опер Васин. — Считай — ничего.

При слове «шеф» у Рудакова словно зуб за щекой стрельнул.

— Запросить данные в «шестёрке»? — предложил я, имея в виду ОРЧ № 6, специально существующую, чтобы бороться с организованными преступными группировками. Или хотя бы делать вид.

— У вас хватит денег перебить дополнительные оклады, которые заносит туда Рефери? — удивился Васин. Злой он всё-таки. Как и я…

Беседа затухала, встреча явно двигалась к концу. И тогда я поднял тему, с которой, по уму, следовало бы начать.

— Виноват, мужики и дамы, у меня остался личный вопрос. Кто-то раскопал могилу моей жены, зачем-то вскрыли гроб. Кто-нибудь в курсе этого?

Они переглянулись. Похоже, в курсе были все.

— Серёжа, наши туда ездили, — осторожно, на цыпочках, начала Льдова. — Васин опрашивал работяг… (Опер молча покивал.) Юля Беленькая осмотрела костяк… Юленька — это судебный медик, она, кстати, была заместителем Франковского и теперь, скорее всего, займёт его место… В общем, Юля предполагает, что это не хулиганство было, а эксгумация, произведённая весьма непрофессионально.

— С какой целью? — спросил я. Получилось излишне резко.

— Вероятнее всего, хотели получить биологический материал. Юля заметила, что в стопе отсутствует какая-то косточка, название я не помню, вы у неё уточните, у Беленькой…

— Ребята, вы только на меня не обижайтесь, трудно сдерживаться… И вопросам моим не удивляйтесь. Я как в летаргическом сне пробыл семнадцать лет. Я ведь даже не знаю, кто оплатил похороны, кто купил участок на Кузьминском кладбище. Кузьминское — закрытое, правда? Туда так просто не захоронишь…

— Радик Франкенштейн, — сказал мне Рудаков. — Всё — он. Его деньги и знакомства. Фактически это он похоронил Лену.

— А почему в гробу? Кремировать было проще.

— Радик так решил. Кремация, говорит, второе убийство, убийство трупа.

— Да-да, был за ним такой пунктик, — припомнил я.

— Патологоанатомы, что с них взять, они все сумасшедшие, — улыбнулась Льдова с облегчением.

— Вот, значит, кому я обязан, — сказал я. — Даже спасибо не успел ему сказать… и теперь уж не скажу. Радик, Радик… Землю буду носом рыть, но найду этих гнид!!!

На миг в чебуречной стихло. На нас посмотрели с разных сторон. Я примирительно поднял руки…

И опустил. Медленно, со всем возможным спокойствием.

Я сидел напротив окна, всегда стараюсь так садиться. Спиной к окну — затылок чешется, спокойствия нет. И показалось мне вдруг, что в доме напротив — Вошь. Лёня Вошь. Смотрит из окна подъезда — со второго этажа. На наше окно в чебуречной…

Вот и поиграл я вчера в Гамлета! Помогал Шекспиру найти киллера для Фортинбраса, норвежского принца, а сам и предположить не мог, что уже на следующий день… Вот уж совпадение…

Что это — манифестация психотического расстройства? Или всё-таки поганая реальность?

Жарко, створки окна раскрыты и здесь, и там. Он видит нас, я вижу его… Но ведь он на пожизненном! В «Белом лебеде», из которого не выберешься, только если не владеешь телепортацией!

Я сорвался. Не обращая внимания на возгласы товарищей, выбежал из кафе, пересёк улицу, ворвался в подъезд. Взлетел вверх по лестнице — до самого чердака.

Никого…

Чердак закрыт на висячий замок. Деваться Лёне вроде некуда, если только он здесь не живёт… или если не вломился к кому-то. Или если заранее с кем-то не договорился. Правда, в этом случае смотрел бы не из подъезда, а из окна квартиры… Нет, не из квартиры, не стал бы палить хату!

Что это было? Глюки?

Если не глюки, то где-то у Рудакова протекло. Как иначе Вошь мог узнать о месте и времени нашего совещания?

Да просто! Например, из телефонного разговора, напомнил я себе. Что ж ты первым делом о предательстве думаешь, старый ты пёс. Времена давно изменились, техника шагнула семимильными, подслушивание в топе и тренде, а стукачи — анахронизм. Забыл, что у некоторых есть возможность слушать и покадрово разглядывать всю твою повседневную жизнь? Забыл, курилка…

Значит, и ты анахронизм.

Внизу в подъезде меня ждал Миша Брежнев. Примчался следом за мной — подстраховать, помочь. Когда переходили улицу в обратном направлении, он тихо сказал мне, почти не двигая губами:

— Надо встретиться один на один. Созваниваться или писать сообщения нельзя. Предлагаю кондитерскую в ста метрах левее. Через полчаса.

Вернулись.

Я не признался, куда и зачем бегал. Пусть думают, бывший шеф на старости лет, мягко выражаясь, стал эксцентричен.

Уже когда расходились, пожимая друг другу руки и желая всего-всего, я спросил у Рудакова напрямик. Тоже тихо и тоже пряча губы от чужих взглядов.

— Зачем тебе моя помощь?

— Ну так она и не нужна. Я не хотел вас привлекать, был против, хотя, чего уж там, обрадовался, что вы действительно живы.

— А кто хотел?

— Опера ваши во главе с Михаилом. А мне, уж извините, и без вас геморроя хватает.

— Спасибо за откровенность, ученик, — хлопнул я его по плечу.

— Папку с делом не забудьте, — сказал он мне.

* * *

В ветровке лежала записка.

Я, когда ринулся ловить призрачную Вошь, оставил куртку в чебуречной — на вешалочке в нише. Когда расходились, просто накинул её себе на плечи. И лишь потом, отдалившись от коллег на расстояние, достаточное, чтобы вновь почувствовать себя собой, сунул руки в карманы…

Записка была от Аллы Льдовой.

«Серёжа, буду ждать вас на Петровск бульв на ост-ке против часовой. Разговор про Рад. Иосиф. Важно!!!»

При всех, значит, она говорить тоже не хотела, как и Миша. Развели секреты друг от друга, как плесень… Миша дал мне полчаса, а Льдова, наверное, сразу отправилась на бульвар, коли время встречи не указала. Получается — сначала к ней.

Петровский бульвар, автобусная остановка. «Против часовой» — то есть в сторону Страстного. «Про Рад. Иосиф» — про Радия Иосифовича Франковского. Что-то она, видимо, нарыла на Франкенштейна и хотела поделиться со мной прежде, чем пустить инфу по рукам товарищей…

Откуда ни возьмись объявился Васин, сияющий, как надраенный самовар. Сказал — иду по одному делу, а тут вы. Пришлось прогуляться с ним квартал другой, изображая беззаботность.

Чем там в начале нулевых закончилась война с «бандой чемпионов», спросил я его, хоть и знал лучше многих — чем. Он ответил мне: в 2001-м Бассурманова с ближним кругом накрошили на куски, и банда разбежалась — без вожака-то. Новый вожак с такой же харизмой не появился. А если б Босса не шлёпнули, между нами говоря, он бы вывернулся. Да, собственно, к тому моменту, когда шлёпнули, он уже вывернулся (потемнел Васин лицом), пятилетняя работа нашей группы шла псу под хвост, дело разваливалось. Кто его шлёпнул, поинтересовался я как бы из профессионального любопытства. Заказчика не нашли, пожал плечами опер, ну а киллер… а что — киллер? Заплатили — исполнил. Хороший спец. Может, его тоже шлёпнули, кто знает? В общем, все умерли, подытожил я.

Во-во.

А что, в самом деле, с 6-й ОРЧ так плохо стало? — удивился я. Очень уж вы, «убойщики», их не любите. Хотя вроде одно дело делаете. Они борются с ОПГ, как умеют… А то, внезапно завёлся Васин, что борьба с ОПГ дико заразная штука! С чем борешься, тем и заражаешься! Только-только организуют новую структурную единицу, заточенную под оргпреступность, как она сразу ссучивается. Просто микроб какой-то! ОРБ, ГУОП, ГУБОП, теперь — профильные ОРЧ в Главках. И сколько раз уже эти ОРЧ расформировывали, выводили за штат и снова формировали?

По-моему, у вас обычные внутриведомственные тёрки, подначил я его. «Убойщики» — белая кость, кружевные манжеты, белые воротнички. Вы чистыми считаете одних себя. Голубая кровь… Ах, голубая, ощерился Васин…

Он поскучнел и потерял интерес к разговору. Убрался, неловко извинившись. Я последил ещё, вправду ли он лишил меня своего внимания.

«Свободен, наконец свободен…»

Меня ждала Железная Леди, несколько подувядшая, но ничуть не заржавевшая.

…Вопли я услышал, едва свернул на Никитский с Крапивинского переулка.

Рефлекс сработал раньше сознания: я рванул поперёк бульвара, перепрыгивая через низкие ограды, огибая деревья, пугая гуляющих горожан. Вопила, осев на лавочку и держась ладонями за щёки, упакованная супер-пупер деваха: звуки выплёскивались из неё оглушительными порциями, носились в воздухе, как вороны. А над лежащим на тротуаре телом склонялся парень; похоже, кавалер этой девахи.

— Не трогай ничего! — крикнул я ему, подбегая.

Алла лежала на животе, силясь повернуть голову, и тянулась рукой к спине. Из-под левой лопатки торчала деревянная некрашеная рукоятка в форме яйца… До чего ж знакомый инструмент! Сапожное шило, изготовленное кустарно. Со специальным удлинённым концом из велосипедной спицы, который в портновских делах не очень-то удобен, зато прекрасно работает, если кого-то убиваешь.

— Это ты её? — спросил я парня.

Тот смертельно испугался, замотал головой.

— Тогда кто?

— Он убежал, — истерично сказал парень и показал в сторону детской площадки. Там уже никого не было видно. Убийца скрылся меж домами, долго ли.

— Запомнил его?

— Только со спины видел.

— Он маленького роста?

— Да…

Аллочка стояла, ждала меня. Он подошёл сзади, низкорослый невзрачный человечек, уже немолодой, почти моего возраста. Скорее всего, на голове бейсболка. Была бы сейчас осень — был бы в кепке. Коротким сильным ударом вогнал шило женщине в спину и пошёл бы преспокойно дальше, если б девчонка не закричала. Тогда он дал дёру, уверенный, что догонять никто не станет. А безмерно удивлённая жертва, раскинув руки, упала вперёд…

— Дай, — скомандовал я, выхватывая у парня мобильник.

Позвонил в «скорую». Сообщил, что тяжело ранен офицер из Следственного комитета (чтоб дули сквозняком, без раскачки), назвал адрес. А сам думал: «Не ранена. Убита. Полная безнадёга».

То, что орудие оставлено в ране, может, и даёт ей призрачный шанс, но, скорее всего, позволит выгадать лишь пару дополнительных минут жизни.

— Аллочка, уже едут! — бодро воскликнул я, присев возле неё на корточки. — Летят!

Вывернув голову, она что-то сказала. Я ничего не понял. Кисти рук её хаотически двигались. На губах пенилась кровь. Если кровавая пена изо рта, значит, пробит правый желудочек, так мне объяснял когда-то Франкенштейн, когда тоже был живой. Пробили бы левый — кровь пошла бы в перикард, приводя к стремительной тампонаде. И в том, и в другом случае шансов ноль… Я нагнул голову к самому её рту:

— Повтори, пожалуйста.

— Дело «Пьеро»… — выдала она. — У него новый дом… Надо найти… Дом где-то на фотках…

Представляю, как ей было больно. Вернее, совершенно не представляю. Каким полушарием мне это представить? Просто знаю, рассказывали — те, кого судьба пощадила. Боль запредельная.

А смерть страшная…

Чрезвычайным усилием Льдова обуздала беспорядочные движения рук, схватилась за кулон, висевший у неё на шее, и прохрипела, захлебываясь:

— Флэшка… Возьми…

Я расцепил замочек на её шее. Она разжала кулак, и украшение оказалось у меня. Не рассматривая этот трофей (потом, потом), я сунул его в карман.

Дальше тянуть было нельзя: после «скорой» принято звонить в милицию… тьфу, в полицию. Но кому конкретно? Краткий миг раздумий…

Я встал, нашёл номер в своём мобильнике и сказал, тщательно прикрыв рот рукой:

— Миша, Льдову убили. Стою возле тела. Тебе звоню первому.

— Адрес? — каркнул он. Я назвал.

— Как?

— Шило в сердце. Исполнитель — Вошь. Алла пока ещё жива, но… это вопрос минут.

— Не может быть, Вошь закрыт!

— Значит, открыли. Кого-то же я видел возле чебуречной?

Лёня Вошь. В данном случае — не то чтобы его почерк, явного почерка у него не было. Убивал любыми способами и каким угодно оружием по желанию хозяина и заказчика. Но вот именно сапожное шило, вдобавок, которое самолично сделал — его конкретный пунктик. В убийстве шилом находил он особый смак. Наверное, что-то родом из детства; впрочем, я не кормил его мозговых тараканов, когда брал и закрывал на пожизненное. Но если Воши давали выбор, он не раз пользовался любимым инструментом.

Мой прокол. Я-то уверил себя, что если этот коротышка не глюк, если и вправду на воле, то явился по мою грешную душу. Оказалось — нет. Его целью была Аллочка. Не его, конечно, а неведомого хозяина. Лёня, хоть и не отказывался от заказов, обожал называть себя ассасином, этаким идейным головорезом. Он и считал себя им, личным убийцей Горного старца, а «старцем» для него раньше был Босс. Давно в земле его Босс (или куда там толстяка закопали). Спрашивается, по чьему приказу этот «ассасин» недоделанный отнимает жизни теперь?

— Аргументы могу изложить, но про Вошь я уверен, — сказал я Мише.

— Уходите, — велел он. — Вы там лишний. Отдохните, попейте кофе с пирожным, — сказал опер со значением.

Я заставил себя посмотреть на поверженную женщину. Алла была ещё жива, подавала какие-то знаки. Я снова склонился к ней.

— Жаль, — произнесла она отчётливо. — Мечтала заменить тебе Лену… Была уверена, сумею… А ты вдруг исчез… Как глупо… Прости…

— Молчи, Аллочка, береги силы. Всё у нас ещё будет… Куда?! — рявкнул я на молодого человека, который намылился уйти. — Стой! Документы есть?

Он вынул паспорт, трясущийся вместе с рукой. Я вслух прочитал его данные.

— Вот мы и знакомы. Если что, найду в шесть секунд.

— Мы тут ни при чём, — захныкал он. — Пожалуйста…

— Ты важный свидетель. Дождёшься «скорую» и милицию. Следователю расскажешь про нападавшего. Все подробности, какие запомнил. И подругу свою, когда успокоится, заставь вспомнить.

— А про вас?

— А что — про меня? Я просто мимо шёл. Если ты здесь видел или слышал что-нибудь остренькое — тебе показалось.

Я умею пугать, специально не учился, но умею, когда надо. Даже не знаю, чем. Говорят, становлюсь потусторонним, чужим, как инопланетянин, что-то нечеловеческое появляется в голосе и в глазах… не знаю, говорят.

Вот и парень весь вибрировал, провожая меня взглядом.

Я покинул место преступления, следуя то ли совету, то ли инструкции Миши Брежнева. Команда была — попить кофе с пирожными. В назначенной им кондитерской…

…Узнал позже. Когда приехали врачи, Алла всё ещё цеплялась за жизнь, а умерла в реанимобиле. «Всё бы у нас было…» Чушь. Мир праху, девочка.

Пока шёл на встречу с Михаилом, рассмотрел её кулон. Да, с виду украшение, но при этом явно какое-то приспособление. Я флэшек до сих пор ни одной не видел, только слово это слышал, но почему бы им не быть такими? Наверное, всякие бывают флэшки…

И совсем позже (когда наше с Мишей рандеву уже закончилось), выяснилось, что практически в то же время, когда умирала Льдова, здание Следственного комитета постигло невиданное ЧП. В кабинете следователя Льдовой случился пожар, сгорели все бумаги и компьютерные диски, включая содержимое сейфа, который вскрыли. Кто совершил дерзкий поджог, по горячим следам (горячим — буквально) не нашли, кто в обеденный перерыв открывал её кабинет, не зафиксировано. В коридорах СК, увы, нет телекамер, в отличие, скажем, от Лубянки, где каждый сантиметр общественного пространства контролируется.

А ещё — ровно в то же время, — сожгли квартиру Льдовой. Хорошо, жила она одна. Пожар был несложный, потушили быстро, соседи пострадали мало. Таким образом, документы по делу Франкенштейна остались только в копии, которую сделал для меня Рудаков. Он чуть с ума не сошёл, когда всё это грянуло — убийство следака, поджоги… Просил и требовал, чтобы я никому не говорил про копию, мол, пусть ОНИ считают, что цели добились. Кто ОНИ? Не знаем. ОНИ.

Похоже, Игорёк не врубился, что проблема не в сожжённых протоколах и справках, и причина атаки — не в материалах дела Франковского. Причина в человеке. Алла что-то сопоставила, на что-то наткнулась, но в явном виде ответа нет, ответ сокрыт в разных делах. А подозрения умерли вместе со следователем. Жаль, не успела она поделиться этими своими подозрениями, ждала встречи тет-а-тет. Сказал бы ей «дура», да слёзы в горле мешают… Группа твоя, Игорёк, отравлена недоверием, в этом проблема, и виноват — ты.

Чтобы пройти путь Льдовой, придётся копать.

Значит, будем копать. Подсказки она дать успела. Дело «Пьеро» — важная подсказка.

…Случилась, кстати, ровно в это же время ещё одна акция, хоть и не такая эффектная. Всё было у сволочей продумано, всё по плану. Когда в других местах гибло и горело, кто-то пробрался в Бюро судмедэкспертизы, в опечатанный кабинет Радика Франкенштейна, и унёс жёсткий диск с компьютера. Таким образом, рабочую информацию бывшего начальника морга тихо и аккуратно помножили на ноль.

Информацию убирали со всех возможных носителей, будь то электронная память, бумага или человеческий мозг. Никакой разницы для уборщиков не было.

Суки.

* * *

— Может, на «ты»? — предложил я Мише. — Понимаю, уважение, то-сё, я как бы старше… Но так проще.

— Я и сам думал сократить дистанцию, но стеснялся, — скокетничал он.

Опер стеснялся… Да опер ли ты после этого? Врёт, конечно. Не стеснялся, а просто ему совершенно пофиг, как нам друг к другу обращаться. Мне, собственно, тоже.

Разговор был в кондитерской за стоячим столиком. Оказывается, такие ещё сохранились. Я спросил Мишу, почему он не лезет из кожи вон в поисках убийцы Льдовой, а точит лясы с подозрительным типом, у которого даже паспорт липовый. Он ответил, что на Никитский бульвар сейчас и без него сбежалось полМУРа и четверть Следственного комитета, а «подозрительный тип», возможно, тот единственный человек, с которым имеет смысл говорить о деле. При этом Миша очень ненавязчиво взял мой новый паспорт (я и сам не понял, почему отдал ему ксиву) и с восторгом полистал, приговаривая: «Супер… супер… не знал бы, что фальшак, не раскусил бы…». Вернул мне документ со словами, мол, а давай оформим гражданина Чухова как позывной для секретного сотрудника, настоящая фамилия которого — Есенин. Это шутка, осведомился я. Может, шутка, ответил он. Может, и нет, надо обмозговать. Прежняя-то личность, Сергей Дмитриевич Есенин, абсолютно подлинная, созданная мастерски и существовавшая два с половиной десятилетия. Почему бы ему не быть агентом? Учитывая, что Ушаков формально мёртв, этот путь попроще… Я чуть не сорвался. Путь он ищет, даосист… Однако, глядя оперу в глаза, понял, — не издевался он, а всего лишь пытался решить мою проблему. И тогда я сказал ему: тебе виднее, где бред, а где дао. Мне требуется лично осмотреть и пощупать всё, связанное с последними событиями, лично обойти кучу мест, и чтоб никто нигде не останавливал. Нужно побеседовать с людьми, причём, чтобы со мной разговаривали, а не посылали в известном направлении… Сейчас это называется «пешее эротическое путешествие», поведал мне Миша и подытожил: о том и речь! Обещали — решим вопрос…

— Вернёмся к реальности, — сказал я. — Лёня Вошь на воле?

— Это ведь ты его закрыл в девяносто девятом? И вдруг такие вопросы.

— Не гони беса, майор. Я, конечно, идиот, но не дурак. Что там у вас за грязь?

Опер скривился.

— Ладно… Мутная история. Три года назад за Лёню вписались крупные адвокаты — те, что из золотой своры. Якобы открылись новые обстоятельства. Два года назад была назначена новая психиатрическая экспертиза, которая, в противовес старой, признала Лёню невменяемым. В результате его перевели в психушку, в Сычёвку, где он уж полтора года под интенсивкой. Он там овощ, Сергей. Я сразу отзвонился шефу, попросил проверить твои глюки. Из больницы доложили, что Леонид Вошь болен и его усиленно лечат.

— Отправь кого-нибудь в Смоленск, пусть лично убедятся. Надо своими глазами увидеть, Миша.

— Не дай бог, ты прав…

— И хорошо бы последить за тем подъездом, где я его видел. Не испарился же он! Возможно, там есть нычка. Значит — объявится.

— Согласен. И в Смоленск людей отправлю, и в подъезде глаза подвесим, раз уж такие подозрения. Но если ты прав, мы знаем, кому этот отморозок понадобился на воле.

— И?

— Рефери.

— Тому самому, с чьей подачи за мной вчера следили?

— Тому самому.

— Так, — сказал я, потягиваясь. — Чувствую, мы подошли к главному.

— Подошли. Спрашивай, отвечу, на что смогу.

— Почему ты добиваешься, чтобы я копался в этом дерьме? Ты вообще зачем меня выдернул из деревни, Миша? И не надо снова про то, что, типа, Радик был мне другом.

— Есть основания подозревать, что левые инкассаторы, на которых кто-то напал, были связаны с Рефери. Вероятнее всего, это его броневик сожгли, он и есть настоящий перевозчик.

— Какие основания?

— Рудаков об этом ещё не знает, имей в виду. Информация добыта оперативными методами…

— Которые Игорю бы не понравились, понимаю.

Я — не он.

Михаил коротко засмеялся.

— Ты свой… Фишка в том, что водитель броневика и те два охранника, которые ехали внутри, скрылись. Упустили мы их. А все данные на них липовые: имена, адреса. Хотя в охранной конторе «Верность» они формально числились. Вопрос: кто такие, от кого? Пришлось надавить на эту сраную «Верность», и один хрен оттудова раскололся.

— Под пыткой?

— Ну так, символически, все живы… Короче! Схема такая: Рефери платит руководству — фирма исполняет, то есть легально прикрывает перевозку, ни о чём не спрашивая и помалкивая. При этом никаких личных встреч с нанимателем. Живьём они видели только этих самых лжеохранников и водилу. Ночные рейсы вроде позавчерашнего случались у них регулярно, не реже раза в месяц. Причём никогда так, чтоб единично: либо две ночи подряд катается броневик, либо даже три ночи подряд. Потом — пауза. Маршруты каждый раз разные, но что под их брендом возят, откуда и куда, в фирме и вправду не знают, факт.

— Какие-нибудь мероприятия с ними планируешь?

— Да брось! Кому они теперь нужны, спалившись? Использованный гондон. Рефери, если не дурак, к «Верности» на пушечный выстрел не подойдёт.

— Что с мужиком, который вёз кейс? Он-то уж точно всё знает. И, кстати, сам кейс где?

— «Ойло-Союз», Сергей, это очень серьёзно. Это такой уровень, что… А мужик, напомню тебе, начальник ихней безпеки, к нему пока нет доступа. Понять бы, что ИХ связывает с Рефери — это да. А также — что всё-таки везли в броневике. Такие акулы, как Ойло, по мелочи не жрут. Ну а вскрытый кейс забрали в тот же день. Ортис успел поковыряться с ним немного, выяснил кое-что любопытное. Там не просто кейс, а спецустройство — жутко наворочанное… Ты поговори с Витей сам, а то, боюсь, перепутаю осциллятор с дефлоратором.

— Главное, не перепутать прокурора с прокуратором. Меня терзает вопрос, что я ему сделал, этому вашему Рефери? Лично я? Зачем он пытался приделать мне «ноги»?

— Потому тебя и выдернули, как ты выразился. Так легло, что у вас обоих личный интерес друг к другу, и у тебя, и у этого мафиози. Видишь ли… Рефери — кто-то из банды Бассурманова. Из оставшихся в живых, но с новым погонялом.

— Опа… Ошибки нет?

— Подтверждения пока только косвенные. Известно, например, что это он в своё время обеспечил похороны и самого Босса, и всех погибших корешей Босса. Чуть ли не сектор выкупил, кстати, на Кузьминском кладбище, такое совпадение. С тех пор на всех бандюковских могилах — свежие цветы, а местные могильщики получают от Рефери бабки, чтобы там всё было чисто и прибрано… В общем, нужна полная уверенность. Редкостно осторожный и хитрый тип. Фотографий его нет, никто в лицо его не видел, об особых приметах и не мечтаем. Опять же по косвенным данным, Рефери — худощавый мужчина лет пятидесяти или чуть старше. Один тип, которого мы взяли прямо на горячем, проговорился, что есть у Рефери такая занятная особенность: вместо «до свидания» он всегда говорит «живите». Шутка чёрного юмора. Этот тип, который проговорился, кстати, повесился в тюрьме. Думаю, с чьей-то помощью. Что касается Рефери… Может, он ходит среди нас и посмеивается? Может, я каждый день встречаю эту тварь в МУРе? Жить не могу с такими мыслями… Сергей, поймите! Кто лучше вас знал «банду чемпионов»? Нет на Земле лучшего спеца! Вы ж их всех и каждого не то что в лицо — по запаху учуете, по голосу, по походке…

Майор даже сбился на «вы» от чувства ответственности. И наконец-то стало понятно, почему Миша Брежнев со своей командой привлекли меня к делу. А то я всё голову ломал. Осталось понять, почему Рудаков был против. Спросить у майора? Хотя знаю, что он скажет: потому что Игорь, извиняюсь, дурак, соперника почуял, не умеет конкурировать… А мне кажется, в случае с Рудаковым что-то другое, не настолько примитивное. Никогда не был Игорь дураком, и вряд ли стал им в начальниках, хотя, конечно, кресло сильно натирает мозг.

Вспомнил я про Рудакова и подумал: а ведь правда, что-то с моим «учеником» не так. И минувшие семнадцать лет тут ни при чём. Слишком он напряжён. Придётся и с этим разбираться, но потом, потом, позже…

Миша давно поглядывал на часы. Однако оставалась ещё одна непонятка.

— Ты давеча упоминал про своего шефа. Кто он? — спросил я его. И, пока он не ответил, уточнил: — Я про настоящего.

— В смысле? — осторожно произнёс он.

— В смысле, что вряд ли этот человек — твой куратор. Думаю, именно шеф. Тридцатого отдела в МУРе, конечно, нет. Как и Тридцать первого. Мне тут Васин объяснил: это шутка юмора у вас, горькая шутка. Народ вписывает в Тридцатый всех совместителей от всех «соседей».

А у Петровки ой как много «соседей». Вот я и спрашиваю, откуда ты, Миша? Из Конторы, следишь за порядком среди «убойщиков»?

— Фу, как по́шло. «Из Конторы». Скажите уж прямо… скажи — ты из ФСБ, дружок. Твой Рудаков, кстати, так про меня и думает. Нет у вас с ним чувства вкуса.

— А у вас, товарищ мильцанер, нет чувства меры. Сколько можно вола передо мной крутить?

— Я совсем из другой «конторы», Сергей. Мы сейчас закруглимся с разговором, а где и кому я служу, тебе мой шеф объяснит при встрече, если посчитает нужным.

— При встрече?

— Начальство желает тебя лицезреть, подполковник. Сегодня же. Встречаетесь в девятнадцать тридцать в Александровском саду у памятника Александру Первому.

— Вот, значит, зачем наше с тобой свидание в кондитерской… Но в Александровском нет никакого памятника!

— Сейчас есть, легко найдешь. К тебе подойдут.

— Под стенами Кремля — о как романтично… Слушайте, господа из красного кирпича, если у нас с вами зреет любовь, снимите с меня наблюдение. Вчера бандиты за мной ездили, сегодня, судя по этому приглашению — вы. Достали, ей-богу.

Миша натурально удивился:

— Какое наблюдение?

— До кладбища я был свободен, как птица, но на кладбище меня приняли и повели. Могу назвать номера «резины» и приметы «нечётников». А хочешь, сфоткаю их и в газете опубликую?

Миша покраснел. Хороший знак, сохранилось в человеке хоть что-то здоровое.

— Я был против, — быстро сказал он. — Чистая перестраховка.

— Так мы пришли к согласию?

— Отзовём, — заверил меня опер и достал мобильник. — Прямо сейчас.

Пока он распоряжался, у меня по случаю родился экспромт:

— Плохо жить врунишке, офицеру Мишке, бьёт его по роже пенсионер Серёжа…

…Про заколотую Аллу Льдову мы, словно договорившись, не вспоминали. И тем более не поминали её. Не в кондитерской же, разливая принесённую с собой водку по кофейным чашечкам. Не под разговоры об убийцах, запросто разгуливающих по Москве.

Последние её слова, в которых она чуть приоткрыла свои чувства в отношении меня, очень больно ранили. Потому что мне нечем было ей ответить, и она умерла, зная это.

* * *

Центральное Бюро судмедэкспертиз, Торный проезд, массивный угловой дом, протяжённый по обеим координатам. Сбоку — шлагбаум, внутри территории — комплекс зданий пожиже. То самое место, где я когда-то попрощался с Леной и Максимом. Но это было в прошлой жизни, так что — отставить нюни! Рабочим шагом пройти сквозь проходную Морфологического корпуса…

Прикрывал меня своей ксивой Витя Ортис, мы явились сюда вдвоём. Плюс Миша Брежнев организовал официальный звонок, чтобы профессора Чухова А. В. (меня), как важного консультанта, приняли без заусениц. Так-то, вообще, заведение это режимное. Оттого и странна та лёгкость, с которой вор проник в морг, никем не остановленный, вскрыл кабинет Франкенштейна и почистил его компьютер.

Моргов, то бишь отделений танатологии, здесь было много, и все они ютились в этом большом здании, именуемом «строение Б». Входя, я задержался на проходной. Спросил у пожилого цирика, пропускал ли он сегодня кого-нибудь, кого видел впервые.

— Меня уже опрашивали, — ответил он со сдержанным достоинством. — Многие ходют, всех не запомнишь. А доку́мент я всегда требую и чин по чину записываю.

— Журнал разрешите поглядеть?

— Журнал изъяли, товарищ… э-э…

— Подполковник, — подсказал Ортис.

Служивый кивнул мне:

— А поглядеть — токмо с разрешения начкара.

Когда отошли, Витя шепнул:

— Здесь же камеры висят, чего на дедулю наседать?

— Мне плевать, что он расскажет, — объяснил я. — Надо было посмотреть, честный он по жизни или врёт. Я посмотрел. Дедуля чистый, Витя.

— Эх, хотел бы я, как вы, иметь такой рентген… — пробормотал мой напарник с завистью.

Покойный Франкенштейн возглавлял Отдел судебно-медицинского исследования трупов, под его руководящей десницей находились все отделения танатологии в этом здании. Соответственно, и кабинет имел подобающий, согласно статуса. Был кабинет душен (окна закрыты), не убран, с явными следами шмона; мёртвое было помещение, если можно так выразиться. Он пустовал, преемник сюда ещё не вселился.

Мы вошли в сопровождении врача Юлии Беленькой, заведующей танатологическим отделением №… а впрочем, это неважно, другое важно: она, как сказали, и должна была стать преемником убитого завотдела, типа, решение по ней принято.

А ещё, по словам Льдовой, именно этот судмедэксперт осматривал вскрытую могилу моей Леночки и сделал вывод о взятии биоматериала…

— Пока осмотримся, — сказал я Беленькой с нажимом.

— Не буду вам мешать, товарищи офицеры, — ответила она с лёгкой иронией и удалилась, показав изящную спину.

Пока Витя осматривал комп, я прошёлся по комнате, выдвигая ящики, раскрывая дверцы. Заглянул под шкаф, за мягкое кресло для посетителей, под подоконник. Вынул из кармана стальную линейку 15 мм (всегда имею в своей разгрузке) и прошёлся по щелям между плинтусами и полом. Понятно, что место было осмотрено сразу после убийства Радика, но… В результате единственную и важную находку обнаружил на его рабочем столе. Вещица лежала, вернее стояла в открытую, искать не надо.

Фотография внучки Марины в рамке.

Я вынул карточку, перевернул. Сзади было начертано:

«Твоя, всегда твоя, лично и персонально твоя внучка (зачёркнуто) птичка в клетке, которая, вот сюрприз, научилась летать».

Очень трогательно. Типа на память любимому деду. Однако та же размашистая рука написала — уже на другом фото и, вероятно, несколько позже, — «Я тебе этого никогда не прощу». Копия второго фото и подписи к ней лежала в папке, переданной мне Рудаковым. Интересная эволюция отношений внучки и деда… Что же между ними произошло, между родными людьми?

Впрочем, об этом есть у кого спросить — и мы обязательно спросим.

Пока рыскал по кабинету, явились непрошеные воспоминания…

«Радием» моего друга-бедолагу назвали чокнутые родители, занимавшиеся физикой каких-то материй и служившие в большом закрытом ящике. А прозвище Франкенштейн прилипло к нему со школы, и вовсе не только из-за фамилии Франковский. Слишком рано пристрастился он резать мёртвых животных. Кошек или собак не убивал, Боже упаси! Вообще никого и ничего не убивал, только трупики вскрывал (о! стихи получились!). Чаще — разных земноводных, и под присмотром биологички — в кабинете биологии. До самого выпуска был её любимцем, училка даже всплакнула по нему на выпускном.

Таким повёрнутым детишкам — прямая дорога в профессиональные трупорезы, это точно.

Двигаясь по шкале времени, перенесёмся в те года, когда у них с женой появилась дочь Викторина. Да, такое имя. В быту — Вика. Женился он рано, раньше, чем мы с Ленкой, и столь же рано потерял жену. Онкология, бич эпохи. Стал Радик отцом-одиночкой; Ленка, помню, его жалела, помогала по мере сил с ребёнком… Марик был на год младше Вики, что не мешало их дружбе, равноправной во всех отношениях. Марсель и Викторина… Нежных чувств между ними я не замечал, да их и не было, они больше дрались (осваивали самбо под моим руководством), вечно что-то делили, азартно спорили насчёт всего на свете, от мультиков до ваучерной приватизации, и снова дрались, но уже спина к спине — против шпаны, шлявшейся по вечерним бульварам. Наши дети были, как брат и сестра, как боевые товарищи… собственно, без всяких «как». Пока жизнь нас не раскидала.

Что с Викой нынче? Сложилась ли у дочери Франкенштейна жизнь, вообще, жива ли она, здорова? Замужем, надо полагать, раз уж её собственную дочку (и внучку Радика) кличут Мариной Каганер…

«Дочь Франкенштейна». Ну прям фильм ужасов.

Наверняка её опрашивали в связи с убийством отца, в деле должны быть эти материалы. Руки всё не доходят хотя бы полистать рудаковскую папку. Но про подписанные фотки и про отношения внучки с дедом я спрошу у неё самолично, и неважно, есть ли протоколы, нет ли их…

— Шеф, — позвал меня Витя Ортис. — Не знаю, на что вы рассчитывали, когда меня звали, но без винчестера это не комп. Других ППЗУ в нём нет. Я-то надеялся, вдруг Франкенштейн, мало ли, продвинутый был, запрятал где-нибудь в корпусе SSD-диск… ну, там, подвесил на шлейфы и засунул, например, под материнскую плату, или поместил в коробку CD-ROM, ведь сейчас «сидишки» практически не используются…

— Витя, ты успокойся. — Я подсел к нему, подвинув стул к столу. — На что я рассчитывал, сейчас объясню. Ты принёс свой лаптоп?

Мой вопрос сильно его рассмешил. Во-первых, «лаптоп» — слишком древнее слово, чтобы в России его хоть кто-нибудь помнил. Сейчас говорят «ноутбук» — и только так. Во-вторых, доставая из рюкзачка ноутбук, он выразился в том духе, что без «писюка» даже в туалет не ходит. Ортис был женат, о чём я знал, но решил не уточнять, чем ещё он не занимается без своего «писюка». Во всяком случае, ребёнка завести сумел, и то ладно… Чуть раньше, расставшись с Мишей, я позвонил Вите Ортису и попросил составить компанию — под предлогом осмотра рабочего компьютера Франковского. Он согласился, как говорят менты, «без вопросов», что было не до конца понятно, и, уже когда он подхватил меня у метро, я уточнил, мол, у тебя в Управлении «К» своей работы нет, что ли? Каком боком тебя вообще прибило к этой компании, возглавляемой то ли Игорем Рудаковым, то ли Мишей Брежневым? Ортис ответил честно: «Начальство отдало меня за долги. За их, начальские долги. Мной попользуются и вернут». «Крепостничество», — констатировал я. «Как есть феодализм, ваш-бродь», — смиренно согласился он… А насчёт осмотра компьютера я сразу понимал — пустышка. Что Витя сейчас и подтвердил.

Просто мне нужен был он сам, капитан Ортис. Мальчик-технофил, которого я помнил, вырос в зрелого мужчину. Но главное, я мог ему доверять, мой «рентген» (как он выразился) в нём не сомневался. Это вам не помутневший Рудаков и не келейный Миша Брежнев.

— Вот, смотри, — я показал кулон, снятый с шеи Льдовой. Ортис покрутил изделие в руках и что-то сделал, выщёлкивая плоскую металлическую фитюльку.

— Что это?

— Штекер мини-ю-эс-би… Карта памяти под паролем? Вы хотите, чтобы я её вскрыл?

— Витя, ты, если хочешь, презирай меня, я не обижусь. Я совсем дремучий, понимаешь? Из лесу выполз. Я ничего не знаю про эти ваши карты, куда их втыкать и как их смотреть. Зато помню, с какой стороны к коню подходить. — Осторожно тронул пальцем его любимый ноутбук. — Помню дискеты, помню си-ди. Конец списка. А посмотреть позарез нужно. Может, оно и под паролем, этого я тоже не знаю. Но, скорее всего, нет никакого пароля. Выручишь?

— Без вопросов, — пожал он плечами, раскрыл свою игрушку и принялся колдовать, приговаривая. — Флэшки — как дискеты, никакой разницы, только помещается больше. Сергей Михайлович, какое презрение? Я вас как отца уважаю, да и не я один. Уж вам-то, ей-богу, не стыдно быть «чайником». Вот если б какой-нибудь сорокалетний гусь, пусть даже с виду солидный, в галстуке, совсем не шарил в компьютерах, я б ему в глаза сказал — ты дебил, гусь. А вам, Сергей Михайлович, вам — можно… Флэшка открылась, — объявил он. — Ноу проблем.

Сдвинул кресло вбок, чтоб мне было удобнее смотреть.

— Скопируем на всякий случай? — спросил Витя. — Или нельзя?

— На всякий случай — давай.

— О’кей, копирую.

Некоторое время наблюдали за ползущей на экране полосочкой. Я испытывал странные чувства. Сначала я подумывал обратиться с такой просьбой к сыну, однако не рискнул вовлекать его в опасные игры. А теперь понял, что не обратился совсем по другой причине: позориться не хотел… До сорока лет, значит, дебил. А после? Не уверен, не уверен… Потом на экране раскрылись документы, которых я так жаждал, Витя с удовлетворением произнёс «Кушать подано», а я, наблюдая за его естественными и простыми движениями, всё думал: учиться надо, старая ты псина, или учись, или уползай обратно в лес, но как же не хотелось, как же страшно было представлять себя с «мышкой» в руке…

На Аллочкиной флэшке оказались только фотографии, никакого текста. Вернее, текст был, но в виде огромного числа фотокопий.

— Здесь две папки, — сказал мне Ортис. — «Дело Пьеро», — прочитал он. — Это что, про того самого Пьеро?

— Это из Буратино, — буркнул я. Настроение почему-то было испорченным.

Витя открыл папку. Фотографий внутри оказалось море: Льдова, похоже, пересняла всё старое уголовное дело без изъятий, а это — куча бумаг. Ага! Я-то опасался, что придётся каким-то образом добывать кондуит из архива, кого-то просить, сочиняя убедительное враньё, потому что самому мне хода туда нет… пока нет. Аллочка всё сделала за меня.

«Дело Пьеро» — подсказала она, потратив один из последних своих выдохов. А перед тем — засветилась в архиве. Не в этом ли причина, что её убрали?

— Вторая папка называется «Дома на проверку», — говорил Ортис. — Я укрупню. Хорошо видно?

Видно было хорошо: дачные дома и домики во всевозможных ракурсах, в разное время года и, очевидно, в совершенно разных местах. Но рассматривать всё это сейчас не имело смысла, тем более изучать отснятые текстовые материалы. С этим работать надо было — долго, плотно, в спокойной обстановке. Не в чужом кабинете, куда мы забрели фактически ради прикрытия.

Зачем прикрытие?

Не уверен я, что слежка снята. «Семёрка» умеет работать, особенно «конторская». Что бы майор Брежнев мне ни вкручивал, допускаю, этот вопрос решится только по результатам разговора с Мишиным «начальником» (или что там за хрен передо мной объявится). Но это — так, мысли вбок…

— Витя, ты гений. Боюсь тебе говорить, что все эти сокровища, — показал я на экран, — нужно распечатать. Позарез, иначе никакого толку. И быстро, в идеале прямо сейчас. Напоминаю, перед тобой поросший мохом пень, умеющий работать только с бумагой.

— Понимаю, — согласился он. — Всю флэшку распечатать?

— Желательно.

— Объём большой. Так. Что характерно — в цвете… и хде взять принтер?..

Взор его затуманился. В тумане этом запрыгали цифирки. Человек напряжённо думал, загрузив компьютер в голове.

В дверь постучали — и сразу вошли.

Автоматическим движением Ортис захлопнул ноутбук, выдернул кулон из разъёма и отдал мне, — руки его сделали это сами, без участия разума. Он даже смутился немного, потому что вошедшей была Юлия Беленькая.

— Рефлексы, — неловко объяснил он ей.

— Работа, — возразила она. — Иной преступник за файл на экране следователя полжизни отдаст. От своих, конечно, секретов нету, но это привычка, многолетняя привычка — ни одного файла постороннему глазу… — Она процитировала культовый фильм столь внезапно, блестяще подражая брутальному Высоцкому, что мы с Витей не выдержали, заржали в полный голос.

И. о. завотделом мягко улыбнулась:

— Я пришла спросить, может, вам чаю? Или кофе?

— Спасибо, не хотим обременять, — ответил я. — Другая просьба: возможно ли здесь кое-что распечатать?

— Конечно, пожалуйста.

— Нужен цветной принтер, — виновато уточнил Витя.

— Цветной? Увы, сломался. Второго нет. Может, в других моргах, поближе к Красной площади, есть вторые и третьи, но не в нашем.

И это был бы капитальный облом, если б не Ортис! Напарник у меня и вправду гений. Цветные лазерные принтера в центральном Бюро найдутся, обнадёжил он меня, и не в одном экземпляре, иначе бы вся работа у них встала. Нужен только человек, имеющий к технике полный и бесконтрольный доступ. И очень кстати Витя вспомнил, что системный администратор здесь — его знакомый по стройотряду (эх, где наша молодость), который не станет портить отношения с офицером из Управления «К» мелочными отказами… Где у вас серверная, начал было Витя пытать Юлию, но махнул рукой (какой с женщины спрос?) и ускакал на поиски в административный корпус — трясти своего знакомца. «Сто листов минимум… — бормотал он. — На “раз-два”… И ни одна сволочь не посмеет удивиться…»

Мы с Юлечкой (как я мысленно назвал её) вышли в коридор.

— Если вам надо осмотреть не только кабинет Радия Иосифовича, я могу побыть гидом, правда, недолго, — очень мило предложила она мне.

Видно было, насколько человек занят. К ней постоянно подходили и о чём-нибудь спрашивали («Юля, пришёл труп. Грузить некому!» «Хороший труп! Сам пришёл?»); в кармане её халата постоянно трясся телефон, поставленный на вибрацию, и она отвечала, разговаривая одновременно с трубкой, со встречными сотрудниками и со мной.

— Лучше расскажите о бывшем шефе, — встречно попросил я.

— О бывшем шефе… Де мортуис аут бене аут нихиль ниси верум. Латынь, простите. О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды… Вы ведь его друг?

— Десять классов за одной партой. И потом как-то так всю жизнь рядом. Друг, наверно. Не простой же знакомый.

— Тогда, знаете, лучше я помолчу…

— В настоящий момент я сыщик, а не чей-то друг, и мне нужна правда. Тем более о мёртвых.

— Заранее прошу прощения, но… Радий Иосифович — абсолютно равнодушный человек. Не знаю, каким он был дома, а на работе — только таким. Даже не скажешь, что злой. Все эти обычные злоупотребления, липовые экспертизы, шашни с ритуальной фирмой при морге, неформальные изъятия биоматериалов, всё это он прикрывал, как будто позёвывая от скуки, просто чтоб не выделяться из системы. Закрывал глаза на продажу «безродов», даже кручёных…

— Без уродов? — не понял я.

— «Безроды», невостребованные трупы. Учёт их поставлен так себе, думаю, специально. А «кручёный», когда тело завернули в чёрный целлофановый мешок и завязали верёвочками. Что с ними делают покупатели, я знать не желаю…

Видно было, что не желает, но варианты ответов имеет. Я помнил, как оно было раньше. Невостребованные трупы с московских судебок свозили в одно трупохранилище, где они лежали по полгода, потом, если личность так и не установлена — кремировали или захоранивали на Перепечинском кладбище на пять лет, а через пять лет эксгумировали и в итоге всё-таки кремировали. Наверное, с тех пор ничего не изменилось… Впрочем, это к делу никак не относилось.

— Вы к чему клоните? — спросил я. — Что Радик нарушал закон?

— Да кто здесь у нас не нарушает? — отмахнулась Юля. — Я о другом. Ему было наплевать как на соблюдение правил, так и на их нарушение. Более безразличного человека я в своей жизни не встречала.

— Этакий медициник? — подсказал я.

— Да нет же! Циник — аморальный урод, который попирает нормы поведения и осознаёт, что делает, то есть знает, что в глазах других людей выглядит негодяем. Его эта ситуация радует или хотя бы удовлетворяет, вашего медициника, понимаете? А Франковскому было плевать буквально на всё, и на отношение коллег, и на самих коллег, и на начальство. На закон, на простых отчаявшихся людей, потерявших близких. На свою работу. Ритуальщики обнаглели, в результате чего с объекта побежали санитары? Чихать он хотел! Единственное, что его выводило из равновесия и с чем он воевал, прямо как рыцарь света, это табачный дым. Запрещал нам курить задолго до того, как в стране началась эта абсурдная борьба с курением. Бывало, специально бегал на лестницы, ловил нарушителей. Стыдно сказать, иногда караулил в туалетах…

— Ну да, — согласился я, — был у него такой пунктик. Табачный дым не переносил, курильщиков ненавидел бешено. Это со школы-то, где курили все старшие классы. А вы говорите. Хоть на что-то ему было не наплевать.

— Не знаю… С табаком, по-моему, это изгиб сознания, флексура извилин. На самом деле нашему завотделу даже на трупы, с которыми работал, было плевать! Мне лично приходилось его исследования подчищать… исследования в кавычках…

— Вы про Радика? — вот теперь я изумился. — Да ничего дороже трупов в его жизни не было! Хоть смейтесь, в школе он называл дохлых зверьков, которых препарировал, «мои котики». Знаете, почему? Потому что у них носы холодные.

— Отчего ж смеяться? Франковский и здесь называл своих клиентов котиками, по привычке, наверное.

Мы вдруг зацепились взглядами и замолчали. А ты, Юлечка, разве ни в чём таком не участвовала, мог бы спросить я. С каких заслуг тебя назначили начальником морга, этакую белую ворону? Но не спросил, догадываясь о реальном положении вещей. Есть вещи, от которых не уклонишься, если хочешь жить в коллективе, а белые вороны существуют только в виде чучел на ведомственных витринах… Она вызывала у меня всё бо́льшую симпатию. Ей было лет примерно тридцать пять (непременно посмотрю её карточку в отделе кадров! ха-ха…). Сначала я думал, моё отношение к ней вызвано участием в обследовании разрытой могилы Лены, всё-таки работала она без официального поручения, всего лишь по просьбе Льдовой, без оплаты, кстати. А сейчас понял — эта женщина мне просто симпатична. Без причин. И такое бывает, если ты мужчина, и в тебе ещё вырабатываются гормоны, соответствующие полу.

Врач Беленькая словно прочитала в моих глазах вопросик насчёт её личного участия в злоупотреблениях, потому что сказала с вызовом:

— Но теперь я костьми лягу, чтобы изменить ситуацию. С санитарами вопрос утрясаем, ритуальщиков скоро прижмём к ногтю. В секционных на полу больше нет тел. Холодильники забиты, но ничего, разгребём, ленимся много. Курильщики перестали быть людьми второго сорта. И ещё — хочу показать вам такое, чего при прежнем заведующем не было и быть не могло!

Она подхватила меня под руку и потащила куда-то, мимоходом описывая свои владения. В подвальном этаже «грязная» секционная на шесть столов, холодильники, приемка тел, из подвала идёт тоннель в ритуальный корпус. Выше, на втором этаже, учебная секционная, ну а здесь, на первом, вы всё видите своими глазами. Согласитесь, менее продуманного морга на свете не строили. Жраеву надо было руку отрубить, которая подписывала акт о приёмке… Так-так, мельком отметил я, Юлечка помнит Жраева. Сколько ж ей годов в те времена было? И сколько-таки сейчас?

Путешествуя по первому этажу, я давно подметил некие странности, причём не глазами, а носом. Что-то в морге было не так. Не тянуло непонятно откуда холодной сладостью, чужим нечеловеческим запахом, выворачивающим душу у нового человека, понимающего, что это запах смерти. Миазмы разложения присутствовали, но, по сравнению с прежними временами, в гомеопатических дозах. Зато накатывали моментами волны совершенно немыслимых ароматов, пугающих своей неуместностью.

— У меня бред? — спросил я, принюхиваясь.

— Спокойно, офицер. Это всего лишь благовония.

Юлия распахнула передо мной дверь. Секционная номер три. Пять столов с мраморными столешницами, на всех — тела, с одним работают. Мужик в халате что-то пишет в углу, дама тихо воркует в мобильник, откусывая от сникерса… А возле окон, возле двери, где мы застыли, ещё где-то, — висят полосочки из ткани, и запахи, источаемые ими, я бы назвал бесподобными, если б знал такие слова…

— Пачули — для денег. Лемонграсс защищает от тайных умыслов, — пояснила мне Юлия. — Мандарин и сосна пробуждают творчество и дарят покой, но, честно говоря, эти запахи скорее для ощущения праздника.

Я прибалдел:

— Ты серьёзно? Пардон… «Вы». Вы, конечно.

— Можно «ты», разрешаю, — на один неуловимый миг суровый трупорез превратился в прелестную кокетку. — Ну разумеется, я шучу. Какая магия ароматов в морге? Амбре приглушить, и то хорошо. Эфирные масла́ плюс льняная ткань, она лучше впитывает, вот и вся магия. Пойдемте, прошу.

Дальше была комната для персонала. В ней, кроме уже знакомых тряпочек, пропитанных маслами, обнаружился серебристый конус, усечённый сверху, чем-то похожий на макет вулкана. Над кратером курился дымок. Аромалампа, похвасталась заведующая. И за чей счёт банкет? На свои покупаю, вздохнула она, кто ж позволит на казённые… Потом заглянули в её кабинет, где насладились зрелищем вентилятора, на решётке которого трепетали всё те же магические, дурманящие ум полосочки… И я поднял руки:

— Юлечка, сдаюсь! Не хватает приятной расслабляющей музыки!

И она с готовностью рассыпала колокольчики своего смеха (выразился бы писатель, не будь он опером).

— У нас и музыканты есть, — бросил проходящий мимо патологоанатом. — Во второй секционке. Струнное трио годится? Вчера хорошо отметили премьеру…

— Кстати, Сергей, вы в точку попали, — посерьёзнела Юлия. — Я подъезжала к Франковскому с предложением попробовать эфирные масла для смягчения негатива в нашей работе. Он посмотрел на меня, как на дуру: «Может, ещё индийскую музыку включить в программу? А жмурики петь и плясать будут?» Может, и включу! Пока моя власть, работа здесь будет в радость!

Эх, чудачка, не с того ты принялась наводить порядок, подумал я с горечью. Начала с цветочков, а надо — с расстрелов… Не сказал ей об этом. Не захотел бить по крыльям. Пусть девочка летает. Разбить иллюзии легко, ты попробуй потом их восстановить, если припрёт. На таких людях — с иллюзиями — держится мир, они как гвозди: вытащи из стены, и мир посыплется…

— Мы с Радием когда-то были простыми патологоанатомами, — продолжала она. — И всегда он был без нервов, меня это поначалу восхищало. Не ворчал, не увиливал, вскрывал кого и что угодно. Бывало, из «грязной» секционки не вылезал, если дело требовало… Я о чём хочу сказать? Мы все здесь, хоть и с крепкими желудками, толстой корой покрытые, но, например, с тухляками работать не любим. А также, если есть возможность, пытаемся устраниться от работы с маленькими детьми, тем более младенцами. Отходнячок потом малоприятный, его не видно, но есть. А Радий называл младенцев «огурчиками» — и вся реакция. Не видел различий между тритоном и ребёнком. Автомат, машина. Оживлялся только со свежими трупами, которые ещё теплые…

— А в последнее время? — направил я беседу, куда нужно.

Настойчивые намёки на то, что Радик был социопатом, меня не беспокоили. Во-первых, я знал его тыщу лет, во-вторых, все патологоанатомы, с кем я имел дело, — люди со странностями, иногда с такими, что в голове не умещается (иначе я не представляю, как можно выдержать такую работу), и сама Юля — не исключение.

— В последнее время? Вскрывал нечасто, начальник же.

— Но вскрывал?

— Обязательно. Иногда и в подвал спускался. Администратору, чтобы остаться врачом-специалистом, нужно иметь определённое количество часов практики, иначе он теряет квалификацию и превращается в простого функционера.

— Когда последний раз резал, помните?

— Надо журнал посмотреть… Хотя…

Тон моей собеседницы изменился. Что-то этот поворот темы значил для неё, что-то крайне неприятное.

— Понимаете, Сергей, из-за истории с Франковским нас в последнее время проверяют, очень трудно работать. Но если выяснится, что бывший руководитель, как бы вам объяснить… с нас кожу, понимаете, будут медленно снимать, конкретно с меня, как нового завотдела.

— Вы не рассказали Льдовой что-то, как вам кажется, важное? — участливо спросил я и взял её руку в свои. Она не заметила этого. Рука врача Беленькой была холодной.

— Аллочка — замечательный человечек, но и она в любом готова увидеть преступника. У нас своя профдеформация, у вас своя.

— Аллу убили, — сказал я буднично. — Часа два назад.

Юля застыла. Не расспрашивала, что да как, хватило самого факта.

И всё изменилось. Она выдернула руку…

Через несколько минут я знал чуть больше, чем знал до того, и уже обрадовался было, что вот-вот туман начнёт проясняться, сверкнёт огонёк маяка и откроется в скалах проход, но через полчаса я покидал Бюро, окончательно запутавшийся, потому что детали происходящего не сочетались настолько, словно были от разных устройств, потому что сюжет дробился на сцены, взятые из разных романов разных авторов…

Ненавижу это ощущение полной, какой-то детской беспомощности.

В тот вечер привезли «безродного» — немолодого мужчину лет примерно пятидесяти пяти (Юлечка, осознав сказанное, сконфузилась на секунду). С отрезанным ухом и вспоротым носом. Ещё у него был глубокий порез в паховой области, как будто хотели отрезать гениталии, но передумали. Умер он, вероятно, от кровопотери, впрочем, заключение должен был сделать как раз Радий Иосифович. Труп нашли в районе Большого Чертановского пруда, это ОВД Зюзино: дежурный опер, выезжавший на место, сказал, что клиента, по всему, тупо выбросили из машины, не заморачиваясь игрой в прятки. Камер в том месте нет — проверили. Время примерно известно, однако по Битцевскому проезду, откуда машина с трупом съезжала, движение насыщенное, так что злодеев не вычислишь.

Все эти обстоятельства, возможно, имели какое-то значение для дела, хотя и не касались напрямую рассказа Юлечки. Понятно, что местные опера опознавать трупный материал не спешили, зачем им? Простимулировать некому, сплошной геморрой. Сбросили с рук на руки и забили (в смысле забыли).

Так вот, возвращаясь к Франковскому. Юлечка отлично помнит, как завотделом отреагировал на появление этого клиента. Весь тот вечер он непривычно нервный был, куда только подевалась его толстокожесть, но как только мужика привезли, радостно оживился: «Рэзать буду!». Его таким азартным редко видели, а может, никогда. Потирал руки: «Пока свеженький, мясо оттяпать…» Услал дежурного патологоанатома с поручением, фактически отодвинул — и мясо на стол. Вскрытие он решил делать в учебной секционной на втором этаже, а не как обычно. Почему? Я подозреваю, сказала врач Беленькая, потому что там всего один стол. Посторонних глаз нет: закрылся, и делай, что хочешь. Отправил домой также и лаборанта, который обычно записывал во время вскрытия всё, что начальник диктовал. Лаборант — это студент, который в морге подрабатывает. Этот паренёк — сын моей родственницы, призналась Юля, устроила его по блату, ещё и поэтому смолчала, не хотела подставлять… Следующим вечером, после того, как стало известно, что Радия Иосифовича убили, студент напился и ляпнул дяде Боре, с которым они пили… Дядя Боря — один из санитаров. Низовой персонал, кстати, каждую ночь напивается, уверяют, что иначе тут не выжить… Да и врачи не отстают… Хорошо, дядя Боря — мужик понимающий, знает меня давным-давно, сразу — ко мне. Дальше нас эта грязь не просочилась. А то слухи — как ржавчина, сожрут любое хорошее дело. Я, Серёжа, всё-таки мечтаю вылечить наш коллектив…

— Что ляпнул? — подтолкнул я.

— Может, и выдумал, не знаю. Такая дичь, что язык отказывается повторять. Потом он всё отрицал категорически. Вы сами расспросите Захара, так зовут лаборанта, он сейчас в регистратуре, я вызову.

Она позвонила куда-то. А пока свидетель топал к нам, добавила с болью:

— Одно знаю точно: Франковский отправил тело на кремацию сразу после вскрытия — в нарушение всех инструкций. В ту же ночь. Это, увы, факт. Я узнавала, труп уже сожгли…

Лаборант Захар явился на встречу сильно настороженным. Очевидно, ему что-то уже насвистели. Парень как парень, среднего роста, в очках, с удивительно длинной шеей. В сильно несвежем халате.

А разговаривать с ним я решил в той же учебной секционной, где Радик производил своё сомнительное вскрытие. Занятное было помещение: в дополнение к стандартной обстановке здесь имелась телекамера, подвешенная на кронштейне, кроме того, в одной из стен врезали внутреннее окно, выводящее в маленький класс, откуда, очевидно, студенты и наблюдали за священнодействиями судмедэксперта.

Мы были одни. Я сел на секционный стол и в лоб спросил:

— Пьешь?

Понимаю, неожиданное начало. На то и эффект. Пацан явно ожидал другого.

— Меру свою знаю, — ответил с достоинством.

Я рассмеялся.

— Меру свою знают пьяницы и алкаши — от большого опыта. Те, кто не пьёт или пьёт мало, меру свою не знают, откуда бы им. (Он попытался возразить; я не позволил.) В связи с первым, второй вопрос: ты зачем в морг устроился? На грошовую зарплату?

— Зарплата маленькая, а деньги большие, — сказал он.

— Любишь парадоксы?

— Чем ближе к чужой смерти, тем больше вокруг денег, только самим тоже приходится платить. Кусками души.

— Ты уж поэкономнее с душой, авось пригодится…

— На Страшном суде, — докончил он.

Ага, философ попался. Что ж, тем проще.

— Ты пьёшь, Захар. Деньги для тебя важнее Страшного суда. Ты оклеветал невинного человека…

— Это кого?! — вознегодовал студент.

— Доктора Франковского, моего близкого друга.

— Почему оклеветал?

— Ну ты же выдумал страшилку, чтобы покрасоваться перед собутыльником? Юлия Адамовна мне порассказывала тут, но теперь-то я вижу — зря она за тебя беспокоилась. — Я сполз с мраморной столешницы и направился к выходу. — Извини, что оторвал от работы. Свободен, Захар.

Он стоял, не шёл за мной, пожираемый неуверенностью.

— А что вы скажете тёте Юле?

— А что ей сказать? Ну набрехал по пьяни, так сам же потом и сознался, что набрехал. Пару «штук» тебе в карман халата сунут — утешишься. Не обижайся, я просто не вижу, о чём нам с тобой говорить. Ты же волоска доктора Франковского не стоишь. А тёте Юле я скажу, что с тобой полнейший порядок, ты крепко стоишь на ногах, знаешь, чего от жизни хочешь. И пусть она маме это передаст, а то мать тоже волнуется.

— К… какая мать?

— Твоя мать, какая!

Он мучительно решал что-то внутри себя, согласовывал что-то с собой, забавно морща пунцовую рожицу. Я взялся за ручку двери…

— Подождите! Как вас там… Я готов сдёрнуть из этой клоаки хоть сейчас! (Слово-то какое — «клоака»). Это ж мать меня и сунула сюда! (А вот и истерика в гости, лучшая помощница опера.) И на деньги ваши я клал! А уж дружок ваш Франкенштейн — выродок почище, чем в кино!!!

Ишь ты, знает прозвище… Юного философа пробило, не желал он быть ни негодяем, ни маменькиным сынком. Потому что не был ни первым, ни вторым. Я его правильно просчитал. Удовлетворения от этого не испытывал, сказал бы, типа, «ничего личного», но это неправда. Когда ломаешь человека, это всегда личное.

И началась работа. Почему «мой Франкенштейн» выродок? Очень просто. Вдвоём с лаборантом они подняли труп на второй этаж, разместили на столе вот в этой вот секционке, а дальше, перед тем как отпустить помощника на все четыре стороны, завотделом зачем-то отключил телекамеру. Мало того, забрался на стул и… вытащил штекер! Просто выключить ему показалось мало. Боялся, что кто-то случайно подсмотрит за вскрытием по монитору? Ну и подсмотрели бы, что тут такого? Монитор, кстати, стоит в учебной аудитории, по вечерам она пуста и заперта… В общем, поведение начальника одновременно и напрягло будущего врача, и вызвало неконтролируемое любопытство. Пока он думал, как поступить, Франковскому приспичило в сортир. То есть главный патологоанатом ненадолго покинул секционную. Воспользовавшись моментом, лаборант проскользнул внутрь и спрятался «за стеклом» — вон туда (Захар показал на комнатку, из которой ученики наблюдают за процессом вскрытия.) Там он лёг на стульчики, чтоб не заметили, вдобавок «за стеклом» обычно темно, в отличие от ярко освещённой секционки. Отличное место для обсервации… Только вскрытия фактически не было. Франковский произвёл разрез и целенаправленно вытащил из желудка… (Захар сделал паузу — не нарочно, просто слюна во рту скопилась…) ф-ф-флэшку. Как будто заранее знал, что она там… Я показал ему кулон, доставшийся от Льдовой: такую? Нет, какая ж это флэшка. Нормальную!

С ю-эс-би разъёмом. Или в желудке не флэшка была, засомневался парень, а что-то похожее… Дальше, скомандовал я. А дальше — всё, Франкенштейн зашил разрез, как будто вскрытие закончено, и с ходу накатал отчёт. В отчёте, само собой, лажа. «Труп мужчины, от 55 до 60 лет, на передней поверхности грудной клетки слева от средней линии между срединно-ключичной и центральной линией находится татуировка в виде перевёрнутого якоря, обвитого стилизованным под змею канатом…» Не было на трупе якоря! И ранения ваш друг описал от балды, без исследований. Слепки не получал. Сплошная лажа!.. Когда Франковский ушёл и тело с собой увёз, свидетель просидел в классе несколько часов, боялся выйти, трясло его там. Его и сейчас затрясло, едва вспоминать начал. Вроде бы ты в морге служишь, нервы должны быть крепкие, пожурил я молодого человека. Так не мертвеца же испугался, восстал парень, а живого! Честно говоря, когда на следующее утро выяснилось, что шефа того, прикончили, он почувствовал огромное облегчение…

Разобрались мы с этими киношными ужасами, и Захар вдруг поинтересовался:

— Вы собираетесь на тёте Юле жениться?

— С чего ты взял?! — настала моя очередь возмущаться.

— Ой, бросьте, как будто по вам не видно. Всё по вам видно.

Ничего себе! Пока я просчитывал паршивца, он просчитал меня, причём, насколько его выводы правильны (или ложны), я и сам пока не мог взять в толк…

А тут и капитан Ортис отзвонился. Он вернулся и ждал меня возле регистратуры, где мы и встретились. Вернулся с победой, то есть с толстым полиэтиленовым пакетом, набитым бумагами.

— Сто пятьдесят листов распечаток, — похвастался Витя.

— Сколько с меня? — спросил я напрямик. Не люблю быть должен. В Системе за скорость принято платить, ничего не делается бесплатно, речь не обязательно о деньгах, но и о деньгах тоже. Даже официально и по громкому делу, когда вроде бы обязаны делать. Нет, не обязаны. Есть установленные сроки, тогда и приходите. Ну а сейчас — что в нашей с Витей просьбе официального? Смешно… Спасение, если сотрудник обязан лично тебе или хочет сделать тебя своим должником. В остальных случаях работает звонок сверху (которого сейчас нету), либо «ты мне — я тебе», либо… наличность.

— Да пустяки, — стушевался интеллигентный капитан.

— Кому пустяки, а кому честь офицера, — произнёс я универсальное заклинание.

— Принтер там профессиональный, А-три, — зачем-то начал оправдываться Ортис. — Стоимость листа около двух рублей… Договорились по себестоимости… В общем… эта… триста.

Без лишних разговоров я вынул триста и перешёл к делу:

— Есть важное поручение, Витя (он сразу подобрался). Вечером перед ограблением Франковского сюда в морг привозили неопознанный труп. От ОВД Зюзино. Труп без уха, с изуродованным носом, должны помнить. Обнаружен в районе Большого Чертановского пруда. Смотайся, пожалуйста, в ОВД и выясни, кто был экспертом на выезде. Потом найди этого товарища и вытряси из него фотографии трупа, которые он сделал на месте. Если откажется — звони Рудакову, ссылайся на меня, дескать, Чуха Ушаков считает, что это связано с убийством Льдовой.

— А связано?

— Нет, Витя. Но под прикрытием Аллы мы ещё несколько дней можем делать всё, что нам нужно. Усёк?

— Усёк, командир.

Появилась Юлия Адамовна — спустилась с верхних этажей, аки ангел. Вся в белом. Мы с неловкостью попрощались; я написал ей свой мобильный телефон (цифры помнил, привык всё нужное в голове держать); она, мне показалось, тоже хотела свой дать… наверное, только показалось.

И — прочь из этого места, наполняющего меня тягостными, раскалывающими душу воспоминаниями. Я не спросил у Юли про странную эксгумацию Лены: то ли не было повода и возможности, то ли… чёрт! Не знаю… Не бежал ли я от мучительной темы, пряча страусиную голову в песок? С другой стороны, может, оно и к лучшему? Будет отличный предлог зайти сюда ещё раз…

Вопросы катастрофически множились, рождая чувство профессиональной несостоятельности. Раскручивалась спираль бреда, унося разум в тёмные галактические пространства; или это была пружина, сорвавшаяся с креплений и вспарывающая мозг изнутри?

Нет ответа.

Сели в Витино авто (столь же уродское, что и все авто в этом мире), «фольксваген» называется, закинув полиэтиленовый пакет на заднее сиденье. Выехали за шлагбаум, проехали с полкилометра по узкому переулку, когда нам перекрыли проезд. Сзади и спереди.

— Я без оружия, — сказал раздосадованный Ортис.

Я — тем более. Два чудака в «фольксвагене», и оба — лёгкая добыча. Ну, я, положим, не совсем лёгкая…

— Драться умеешь? — спросил я, когда из джипов повыскакивали фигуры в спортивных костюмах. Спортсмены, что ли? Везёт мне на чемпионов.

— Зачёт по рукопашке однажды сдавал.

— Тогда не лезь.

Я выбрался «спортсменам» навстречу, заряженный, как ядро в пушке, однако драться не понадобилось. У них были стволы, кстати, сплошь импорт.

— Второй тоже, — поманил Ортиса один из бандюков. — Встань рядом с этим.

Бригадир, видать. Не командир. Командиры — у мужиков, у швали — бригадиры.

Витя вылез, держа зачем-то в руках свой ноутбук. Ах, да, с «писюком» даже в сортир, — в тот, в котором мы вдруг оказались.

— Где папка с делом Франковского? — спросил меня бригадир.

— В машине вроде.

— Машину вашу мы обыскали, пока вы с мёртвыми девочками развлекались.

— Так в другой машине. Далеко отсюда.

Бандит сдержался, хотя клиент явно нарывался. Наверное, приказа не было распускать руки. Или опасался подходить на расстояние атаки; тогда плохо, тогда, значит, умный. Всего бойцов было пятеро: ничего невозможного, можно бы и попытаться, если б не их стволы… На прицеле нас, конечно, не держали, к чему такой драматизм, но в готовности были нулевой.

— Ты ж, гниль, на метро приехал! С папкой — ладно, разберёмся. Вытащи пока кулон и брось мне.

Их осведомлённость превышала все правила приличия. Откуда знают про кулон? От паренька, помогавшего мне с Аллой, откуда ещё. Разговорился паренёк, плохо я его тогда напугал. Или другие напугали лучше меня, что вероятнее.

Откуда знают про папку Рудакова, я даже не заморачивался, десяток вариантов.

Информация с кулона сохранена, держаться за него больше не было смысла. Я вытащил флэшку и бросил бригадиру в ноги. Тот не утрудил себя поклоном: стоял, не спуская с меня глаз. Подошёл другой и поднял. Всё-то у них продумано и отработано. Третий направился к Вите Ортису, протянул руку и приказал:

— Игрушку сюда.

Любимый ноут Вити… Мне даже стало жаль этого большого ребёнка, когда он, отдавая свою драгоценность, плаксиво вскрикнул:

— Осторожно с ним! Подожди, заглушку вытащу, а то не будет грузиться…

И правда, вытащил из гнезда сбоку какую-то штуковину.

А я вспомнил, что информация с кулона сохранена как раз на этом компьютере, и мне стало не до жалости. Гнев наполнил кулаки рабочей тяжестью, поэтому, когда случилось непредвиденное, я был стопроцентно готов.

«Спортсмен» с трофеем под мышкой отошёл на пару шагов, когда отобранный ноутбук взорвался. Ну как взорвался? Беззвучно пыхнул и потёк раскалёнными каплями, калеча руку и бок злодея. Вот тебе и большой ребёнок, успел восхититься я. Во-первых, заранее подготовился к худшему, снабдив свою машинку каким-то видом термитного заряда, во-вторых, заранее просчитал худший вариант, когда вылезал из авто с ноутбуком в зубах… Бандит страшно закричал, пытаясь избавиться от горящей массы. Бывший ноутбук прожигал одежду, прилипал к коже. Ближайший напарник, сунув пистолет в кобуру, сунулся в багажник джипа за огнетушителем, — надеялся, двоечник, пеной потушить горящий металл.

А бригадир всё-таки не выдержал. Не профи он оказался, к счастью. Бросился на Витю в порыве неукротимой ярости, намереваясь, очевидно, размазать наглого ботаника по асфальту, — не контролировал себя, кухаркин сын. Я оттолкнул Ортиса, крикнув ему: «Спасай пакет!», и принял летящую торпеду как родную. Развернул гада спиной и прижал к себе, одной рукой держа его за шею (попутно придушивая), второй — за конечность с пистолетом. Оружие у бригадира даже не пришлось отнимать: я стрелял по двум оставшимся бойцам, используя его же указательный палец. Оба упали, раненые. Затем — по тому бандюку, который спешно выбирался из огромного багажника с огнетушителем наперевес; на нём магазин закончился. Пятый, павший жертвой ноутбука, препятствием не был, ему бы теперь руки спасти. Главаря я хрястнул головой о дверцу «фольксвагена» и бросил на землю — доживать. Потащил Витю к переднему джипу… Двигатели они не глушили — очень предусмотрительно, благодарность перед строем. Витя успел вытащить из своей тачки пакет с распечатками и нёс его, прижимая к себе, — за это орден! Пакет я забрал, Витю втолкнул на сиденье водителя (с автоматическими коробками передач я на «вы»), и через секунду мы рванули, оставляя позади хаос и боль.

Что-что, а сеять разрушение я умею, герой.

Кулон с фотографиями возвращать, увы, не было возможности, слишком большой риск. Но распечатки! Распечатки-то спасли! Это было так смешно, что я чуть в ладоши не захлопал.

— Ты как? — спросил я Ортиса, когда он отдышался.

— За «писюк» обидно, столько со мной пережил. И ещё там на винте кое-что ценное было… — Он коротко глянул на меня. — Я не про файлы с вашей флэшки. Вашу информацию я ещё в кабинете Франковского отправил в «облако»… ну то есть в интернет. Привычка у меня — копировать всё важное в трёх-четырёх местах.

— Правильно ли я понял, что пакет им тоже можно было отдать? Никакой катастрофы?

— Ну, в общем, да.

— И воевать было не обязательно?

— Вам решать, вы командир.

Вот теперь я заржал, чисто конь драгунский. Весёлая всё-таки жизнь в Москве будущего. Семнадцать лет в деревне пролетели, как день, а день в столице тянется, как век.

— Высадишь меня у метро, — сказал я, очистив смехом душу. — Бандюковскую «тойоту» (похлопал я по сиденью) отгони майору Брежневу, пусть его эксперты обследуют, может, найдут чего. Пальцы, ДНК, кто владелец, следы наркоты, взрывчатки, крови и тэ-пэ. У Миши власть, ему сделают быстро.

— «Тойоту» брошу, пусть Миша сам её отгоняет. Мне бы мой «фольксваген» вытащить, да и самого бы на долгую стоянку не отправили. И вообще, столько отписываться теперь…

Капитан был прав, а я тупил. Поняв его намёк, я отзвонился нашему майору и доложил обо всём произошедшем. Звонить надо было в любом случае, и поскорее. Местное ОВД уже мчится к месту перестрелки, но весьма желательно, чтобы от МУРа тоже кто-то прибыл. Кто-то с полномочиями. Потому что картина происшествия должна быть такой и только такой: пассажиры двух «тойот» устроили между собой разборку на тихой улочке, а капитан Ортис, ездивший в Бюро судмедэкспертизы по служебной надобности, оказался в её гуще, но лишь как случайный свидетель. Табельного оружия у него не было, а из чужого, разумеется, не стрелял, что и подтвердит отсутствие его отпечатков пальцев на бандитских пистолетах. Капитану Ортису удалось вырваться, воспользовавшись чужой машиной. Что касается некоего Чухова-Есенина, то такого на месте происшествия не было, не говоря уже об Ушакове. Меня надо вывести из эпизода, надавил я на Мишу, да он и сам отлично это понимал. Моих отпечатков на стволах тоже нет, заверил я его, их только бандюки лапали. (Он был потрясён: «Как это возможно?» «Старая школа», — объяснил я.) Отдельно я попросил Михаила, чтобы он решил вопрос с автомобилем Ортиса, прибавив, что это моя личная просьба, с которыми я обращаюсь нечасто.

Тут же я позвонил Рудакову — ровно с той же речью и с теми же просьбами. Следственный комитет обязан быть в курсе текущих событий, и возможностей у него не меньше.

— Спасибо, — сказал мне Витя. — Кстати, заметили вы или нет, но в том закутке, где нас зажали, нет телекамер. Промышленная зона.

— Ты-то когда успел заметить?

— Привычка, — пожал он плечами.

— Ну ты просто мой герой… Витя, напоминаю просьбу. Раздобудь мне фотографию безродного трупа из Зюзино. Сделаешь?

— Не вопрос, сразу и займусь. Трубку выключу, чтоб не дёргали. Скажу — разбилась, когда под пулями бегал. А как сделаю — сдамся Рудакову… Я вам, Сергей Михайлович, фотки трупа на телефон отправлю… Тьфу! У вас же «бабкофон», — огорчённо вспомнил он. — Не получится с фотками…

Что такое «бабкофон», я не знал, но звучало, если честно, обидно. Спросить? Или проглотить? Проглотил — ради общего дела.

— Я вам фотки по почте отправлю, — решил Витя. — Давайте свой адрес.

— По почте? — изумился я. — Да они ж недели две будут идти в лучшем случае!

— Как две недели? — изумился в свою очередь и он. — Максимум секунда!

Молчали мы больше секунды, переваривая последние реплики. Потом Ортис вдруг мягко притормозил и припарковался у тротуара.

— Вы только не волнуйтесь, — встревоженно произнёс он. — Я вам сейчас всё объясню про почту…

А с чего мне волноваться, хотел было рявкнуть я, но заметил, что у меня, оказывается, дрожат руки.

Стрелял — не дрожали. Душил — не дрожали. А тут…

«Почта» у них, блин.

Человек каменного века, подумал я. Неандерталец… Или нет, где вы видите человека? Старый облезлый пёс, выползший на свет из конуры. Умеет грызть мослы, но никогда не пробовал корм премиум-класса…

— Трогай, Витя, время не ждёт. Если объяснишь — я пойму. Заодно расскажешь, что ты нарыл про кейс из броневика.

— С кейсом захватывающая история выходит, — оживился мой герой. — На самом деле это контейнер…

И мы поехали.

* * *

Авто я оставил на набережной, за полкилометра от «Красных кварталов». «Шестёрку» не хотелось до времени палить, даже перед своими, потому и поехал я в Бюро самоходом (до Каширской), где Ортис меня подобрал. Потому и утром в чебуречную на встречу с коллегами явился пешком, оставив машину неподалёку в одной из парковочных зон, спасибо Марику за парковочную карту. Папку Рудакова я в неё забросил сразу после разговора с Мишей в кондитерской (оказалось — очень предусмотрительный ход). И лишь расставшись с Ортисом, я вернулся за своей ласточкой… в общем, к дому Франкенштейна поехал уже как белый человек.

Между прочим, иметь собственную тачку в Москве теперь совсем не обязательно, чтобы нормально жить и передвигаться. Я не только про общественный транспорт, хотя и про него тоже. За минувшие годы такси тоже приобщилось к цивилизации! Это что-то сверхъестественное. Никаких «бомбил» на улицах, не выдержали парни конкуренцию. Мне сказали (я долго в это не верил), что тысяча рублей за поездку на такси откуда-нибудь из Замоскворечья, к примеру, в Сокольники — это бред, три сотни максимум… да ну, и сейчас поверить не могу.

Всё-таки изменения, произошедшие с Москвой, немного пугали. Дороги как в Германии или лучше. Пешеходов пропускают везде, не только на «зебре». Молодёжь массово сидит и лежит на газонах парков и скверов, захватывая конец лета. Где раньше было перекопано, где грязь по щиколотки, там сейчас как раз эти газоны. Ларьки и киоски чудесным образом превратились из собачьих будок в архитектурные сооружения, да и меньше их стало раз в десять. Шалманов кавказских вообще нет (невозможно представить)! Шаурму захочешь купить — не вдруг найдёшь. Люди поголовно с мобильниками, каждый разговаривает или что-то в нём смотрит, прямо как раньше с газетками или книжками. Один я, как идиот, с «бабкофоном»…

Перед тем как отправиться на объект, я просмотрел папку, переданную Рудаковым. В папке было два дела (второе — нападение на лже-инкассаторов), но меня пока интересовало лишь первое — о разбойном нападении на квартиру Франкенштейна и убийстве хозяина. Пробежался по списку предметов, составлявших пропавшую коллекцию (это был скорее каталог, с любовью составленный ещё Радиком, снабжённый фотографиями каждого экспоната).

И пошёл работать…

Жилище Радика располагалось в «Красных кварталах» и называлось чудным словом «лофт». Это было его новое жилище, купленное три года назад. Старое, на Ленинском проспекте, как я успел узнать, он отдал дочери. Жил бы в старом, может, не грохнули бы… ладно, сарказм не по делу.

Эта территория не имела ничего общего с амстердамским «Кварталом красных фонарей», Москва, к счастью, не до такой степени цивилизовалась. Когда-то здесь располагались в ряд несколько фабрик, давно закрывшихся, а ныне купленных ушлыми дельцами и постепенно переделываемых под жилые территории. И характерная их особенность — строения из красного кирпича.

Как я понял, квартиры в промышленных зданиях и назывались лофтами. Самый писк моды. Последний ли это писк или мода ещё поживёт, уж не знаю, мне плевать. Во всяком случае, обретаться в бывшей кондитерской фабрике, как тот же Радик, я бы лично ни за что не согласился, хоть приплатите.

Фабрику эту когда-то в шутку называли «Красный Бабай» — гибрид из слов «Бабаевская» и «Красный Октябрь». Два упомянутых предприятия сохранились, а это накрылось медным тазом. Однако вид на Москву-реку плюс необычная фактура (кирпич, девятнадцатый век! В двадцатом уже из бетона строили) сделали переделку рентабельной, а место престижным. Система корпусов ограничивала территорию, организуя закрытый для посторонних мирок, чем ещё больше привлекала клиентов.

Просветы между корпусами перекрывал каменный забор с кованой решёткой поверху. Внутрь вёл один въезд, когда-то закрытый раздвижными воротами, а ныне — шлагбаумом.

Рудаков, когда я ему позвонил и известил о своих намерениях, засобирался приехать лично, сказал, что хочет поучаствовать в осмотре. Зачем, с какого бодуна, не объяснил. Его пока на горизонте не было…

На проходной меня тормознули и вежливо спросили: к кому? Я назвал квартиру. Они сами позвонили хозяйке и попросили меня подождать. И вот, ожидаючи, я рассматривал название охранной фирмы, начертанное на шевронах сотрудников, и неспешно размышлял, что означает сие совпадение и означает ли хоть что-то.

Фирма «Верность». Та же, кому якобы принадлежал инкассаторский броневик.

Одна контора охраняла и «левых» курьеров, и заповедник лофтов, где прирезали моего друга.

Нет, решил я, в совпадения не верю. Хозяином броневика, может статься, является тот же субъект, что купил этот комплекс красных зданий, а значит, какая-то связь между двумя делами определённо есть…

Судя по материалам дела, режим охраны был совершенно обычный, никаких строгостей с попаданием внутрь, никаких телекамер по периметру. Две камеры висели на территории: одна — на автостоянке (ну, это обязательно), вторая — на дальнем жилом корпусе, обзорная. Всего корпусов было два, а Радик, кстати, жил в ближнем. Единовременно на объекте дежурило трое сотрудников. Фактически, если исключить форс-мажоры, в повседневные обязанности охраны входила только вахта и обходы территории (в ночное время — два обхода). Ещё они заполняли журнал, как же без этого… Охранников Льдова трясла, но в меру, без интереса; не было фактов, указывающих на их причастность.

К проходной вышла Вика — встречать гостя. В руках — дымящаяся сигарета, в глазах — пустота. Обнаружила меня…

— Так ты жив, — произнесла она, не скрывая отвращения. Словно удостоверилась в худших ожиданиях.

От неё ощутимо несло спиртным.

— А что, есть проблемы?

— Пока был мёртвым, проблем не было.

— Не считая того незначительного факта, что твоего отца вскрыли живьём и закололи.

— Какая же это проблема? — удивилась дочь Франкенштейна, на что крыть мне было нечем.

Она была готова к визиту кого-нибудь из «органов», поскольку Рудаков её предупредил. Она только не знала, кто конкретно придёт.

Пока шли по двору, я думал: и правда, в чём проблема? Теперь Викторина Радиевна — владелица двух шикарных квартир. Старую Радик ей с дочерью отдал, когда перебрался сюда. Теперь она будет жить в новой, а старую сможет сдавать. Или наоборот, разница только в цене вопроса.

Вика мало напоминала ту разбитную и счастливую девчонку, которую я помнил и с которой нас многое когда-то связывало. Точнее, совсем не напоминала. Другой, незнакомый человек. Взрослая, недобрая и вдобавок нетрезвая женщина. Курящая.

Проблема была во враждебности Викторины, чему я не видел понятного объяснения. Что ж, придётся искать ответ и на этот вопрос…

Сбоку тянулся корпус — длинный и узкий: три подъезда, три лестницы. Четыре этажа. Я мысленно представил план строения: на каждой лестничной площадке — по две квартиры. Да и не могло быть больше двух, потому как принцип возникновения здешних квартир был предельно прост: перебиваешь здание поперёк, получаешь здоровенный прямоугольный параллелепипед (раньше таким образом получался цех), и называешь его лофтом. Итого: три лестницы, значит, шесть лофтов на этаже. Первый этаж отбрасываем, там никто не живёт. Получается, восемнадцать жилых помещений. Зачем эта арифметика? Да просто я прикинул объём работ, если придётся опрашивать жильцов.

А на первом этаже располагалась, во-первых, художественная галерея, занимавшая половину корпуса, и во-вторых, фотостудии. И то, и другое арендовалось. Владелец галереи жил выше этажом, его основательно прощупали, но, возможно, вычёркивать его пока не стоило, всё-таки тоже в некоторой степени коллекционер. Важно другое: и студии, и галерея имели входы и выходы только с фасада, с набережной. Доступ из них во внутренний двор отсутствовал, все щели, все внутренние двери были заделаны-замурованы (первые этажи лестниц оказались без дверей). Иначе говоря, насквозь не смогли бы пройти ни клиенты студий, ни гости галереи, ни сами господа-арендаторы, даже если бы очень захотели. Информация по первому этажу была бы важна, если бы пришлось искать пути проникновения убийц на охраняемую территорию, но я пока не знал, надо ли этим заниматься.

Мы дошли до третьего подъезда, самого удалённого от пункта охраны. Франкенштейн жил здесь на четвёртом этаже, в крайнем лофте: одна из стен его квартиры была торцом корпуса.

Окна выходили на внешнюю сторону, с фасада, а с этой стороны, с внутренней, отсутствовали. Глухая кирпичная стена рождала странное ощущение необитаемости, и, если б не попавшийся на глаза абориген, я может, не поверил бы, что тут живут люди.

Возле подъезда стоял очередной уродец, именуемый «ниссаном». Владелец обходил своё авто кругом, придирчиво осматривая колёса и проводя пальцем по лоснящейся поверхности. И плевать бы на него, да показалось вдруг, что его лицо мне знакомо. Я принялся лихорадочно тасовать фотокарточки в голове. Определённо я видел этого перца — когда-то давно, в прошлой жизни. Потёртый сорокалетний мужик — сейчас. А был… молодой был, это понятно… тощий и убогий, как ощипанный цыплёнок, пугливый… кто?

Напрасно я напрягался. Не вспомнил.

— Кто это? — спросил у Вики.

Она затянулась, выпустила струю дыма и равнодушно ответила:

— Сосед ниже этажом.

— Как зовут?

— Мозгов. Фамилия. Имя не знаю.

— Чем занимается?

— Наверное, торгует какой-нибудь хернёй, как все они тут. «Мозгов лимитед».

— Твой папа был врачом, а не торговцем.

— Разве? А откуда ж тогда взялось всё то, что у него из квартиры выгребли?

Выгребли — да, впечатляющее количество. Особенно в денежном выражении; согласно списку, состав изъятого внушает. Коллекционер… Мой сын презирает профессиональных коллекционеров. Оказывается, Вика тоже. А Радик был по этой части именно профи, то есть у него было две полноценные профессии. Может, вдобавок ещё и две параллельные жизни, два заработка… Думать об этом варианте становилось всё гадостнее и гадостнее.

Зарплата в органах… Тема, сравнимая по масштабам с шекспировскими трагедиями. В моё время денежное довольствие было самой натуральной издёвкой, оттого понемногу брали все. Помногу — те, кто не мог не брать, просто потому что они — твари. Так было раньше. Твари наверняка остались и сейчас, куда Системе без них, но зарплаты у сотрудников, как я выяснил, изменились даже радикальнее, чем Москва в целом. Если ты чистый и хочешь жить честно, то сейчас сможешь, факт. Впрочем, в деталях я пока не разобрался, мало данных. Но стоит только подумать о стоимости всего добра, утащенного у Франкенштейна, приплюсовать сюда его эксклюзивный лофт… Лучше не думать и не приплюсовывать. Друг всё-таки. «О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды», — сказала милая Юлечка. Эта чёртова правда буквально рвётся в мозги, едва я попал в «Красный квартал» и увидел, где и как он жил, мой друг детства… Он мог бы бросить Бюро и всю патологоанатомию вместе взятую, если б захотел. Не этим ли объясняется его безразличие на службе? Но не бросал. Наверное, секционный нож был ему столь же необходим для ощущения полноты жизни, как нефритовый жертвенный нож. Хотя, вспоминая характеристики, которые давала Юля… странно. Если человек выгорел, почему продолжал кромсать трупы? Если не выгорел, откуда такая репутация на работе? Или в Юле говорило некое предубеждение? И главное, главное! Как расценивать рассказ лаборанта Захара?

Отвлёкся.

Вика бросила недокуренную сигарету и открыла магнитным ключом дверь подъезда (домофон с телекамерой, отметил я мимоходом). Мы поднялись на четвёртый этаж, воспользовавшись лязгающим лифтом, — новым, но стилизованным под старый грузовой. Большая лестничная площадка. Входы в лофты располагаются друг напротив друга (массивные стальные двери). Сбоку — лестница. Шахта лифта выходит на крышу, там моторное помещение, лебёдка и тому подобное. С лестницы хода на крышу нет.

Хозяйка открыла квартиру: внешнюю дверь (два замка, механический и кодовый), следом внутреннюю. Внешняя дверь бронированная, похожая на банковскую. Механический замок врезной, четвёртого класса защиты, а это серьёзный аргумент против взлома. Впрочем, экспертиза показала, что взлома не было, использовались только штатные ключи. Кодовый замок — сенсорная панель, шестизначный шифр, после трёх неудачных попыток набора или в случае механического воздействия устройство блокируется, включается сирена, а в охрану поступает сигнал тревоги. Все эти подробности я знал из протоколов осмотра.

Насчёт сигнализации. Наверное, Радик не очень доверял местным бойцам, потому что договор на обслуживание квартиры заключил с ментовской вневедомственной охраной. Фирма, как говорится, своя, проверенная. Правила простые: уходишь — включаешь сигнализацию, и тебе сообщают сегодняшний код; когда возвращаешься, звонишь и говоришь этот самый код.

Но вот мы уже внутри, в осквернённом храме…

— Как сама вообще? — начал я разговор с дешёвых банальностей, стараясь снять напряжение. — Столько не виделись, я тебя совсем другой представлял…

Одного взгляда по сторонам хватило, чтобы понять: здесь есть что обследовать, разведывать и прощупывать, и хотелось бы делать это в мирной обстановке, не отвлекаясь на холодную войну с нынешней хозяйкой квартиры.

Она, впрочем, уже смирилась с моим появлением.

— Ты тоже не помолодел, дядя Серёжа.

Прошла на кухню, бросив мельком: «Обувь не снимай», и позвала оттуда:

— Иди сюда! Давай за встречу.

Кухня была со ступенечкой и барной стойкой с двумя высокими вращающимися стульями. Я машинально посмотрел на пол. А также на стол, где резали Франкенштейна… Следов крови не было — совсем. Отмыли, значит, отчистили. Ну и ладненько… На стойке уже стояла открытая бутылка водки — литровая. Из закусок — неровно разрезанная палка колбасы плюс нож, ах да, ещё высыпавшийся из пакета хлеб. Хм, подумал я, стараясь не терять чувства юмора. Девочка не знает, что в этом месте квартиры произошло? Или ей настолько пофиг?

Бутылка была начата, но, к счастью, пока лишь по верхам.

— Я ж на работе, милая, мне лучше водички.

— А мне, по-твоему, лучше водки? — Она аккуратно налила себе в стопку.

— Это не моё дело.

— Правильно!

— По мне, лучше говорить, чем пить. Ты сюда давно переехала?

— Примерно с месяц. Маринка свинтила из Москвы, а я тогда решила на старой квартире устроить ремонт. Папа разрешил мне тут пожить, если, это… буду себя хорошо вести.

— А где дочь?

— На югах с друзьями. Лето и всё такое. Очень удобный момент для ремонта.

— Ты лучше о себе расскажи, пока не пришёл Рудаков. Это следак, ему вряд ли интересно.

— О себе? Выскочила замуж за первого попавшегося… — сказала она с вызовом, как будто эта информация что-то для меня значила (ничего не значила), и мне должно немедленно стать стыдно. — …коим оказался мой сокурсник Каганер. Я, если помнишь, поступила во Второй мед. Или ты этого не застал? Забыла, блин, когда там вас всех поубивали… Ты как хочешь, а я ещё выпью…

Наливает понемногу, но частит. Пытается от чего-то убежать, дура. Совесть мучает или просто спивается?

Льдова первым делом проверила дочь Франковского на причастность к преступлению. Выяснилось, что в пятницу днём Викторина уехала по путёвке выходного дня в Подмосковье, в один из пансионатов. Утром в день отъезда безвылазно сидела дома — это косвенно подтверждается тем, что квартиру в первой половине дня на сигнализацию не ставили. А вечером той же пятницы, когда отец остался в квартире один, всё и произошло. Её алиби проверили: пребывание в пансионате подтвердилось. Хотя бы с этой стороны я мог быть спокоен…

Она пьянела на глазах, что-то с этим надо было делать, иначе работа здесь грозила закончиться слишком быстро и глупо.

— Тебе правда интересно? Слушай дальше…

Её история была проста и не стоила даже короткого рассказа. После нашего с Мариком бегства она вышла замуж, будучи уже беременной, причём не от жениха. Некто Каганер подарил ей новую фамилию и удочерил родившуюся вскоре Марину. Недоучившись, она с первого курса ушла в декрет. Потом восстановилась. Молодая семья просуществовала недолго, муж-студент, не будь дураком, слинял (полагаю, не выдержав характера жены), ну вот, собственно, и всё.

— Чего ты катишь бочку на несчастного Каганера? — сказал я, то ли восстанавливая справедливость, то ли рассуждая вслух. — Биологический отец ребёнка слинял раньше твоего мужа. Небось, из гордости не сказала тогда ничего никому. Например, Радию. Он бы этого горе-папашу порезал на куски, зашил и в таком виде притащил в загс. Ребёнок-то чей был?

— Ничей. Меня изнасиловали, — ответила Вика спокойно и снова потянулась к водке.

Я отнял у неё бутылку:

— Подожди… Я не знал.

— Ну и не будем об этом, если не знал. Отдай.

— Уйду — отдам. Кто изнасиловал, ты запомнила? Лицо видела?

— Я же сказала, не хочу об этом говорить! — яростно выплеснула она.

— Ты же сильная деваха была, умела себя защитить. Что, я зря тебя тренировал?

— Я защищалась. Он был сильнее. Крупный, сильный самец. Ваши приёмчики — не против таких… Отдашь водку?

— Пока нет.

— И не надо, — махнула она рукой и пошла в гостиную. — У меня есть… у меня теперь всё есть…

«Всё» — это бар в гостиной, исполненный в виде глобуса. В дверце торчал ключ, забытый за ненадобностью, детей-то в квартире не водилось. Я широким шагом опередил её, закрыл бар, а ключ демонстративно положил в нагрудный карман жилета.

— Сделай паузу, милая. Всего пара вопросов.

— Взломаю дверцу, — предупредила она, ожесточённо озираясь. — Где-то у папы были инструменты… Блин, в кладовке, наверное… — Она двинулась прочь, пересекая широкие пространства квартиры. По пути подобрала со стола пачку сигарет и нервно закурила.

Пьяная женщина — это всегда противно, даже молодая. Но прошлая жизнь приучила меня работать с любыми, что под мухой, что под дозой.

— Найдёшь ломик, приходи, я здесь подожду, — крикнул я ей в спину…

О том, что дядя Серёжа, то бишь я, мог бы поделиться своей историей, её не колыхало: ни одного встречного вопроса! Зачем имитировал смерть, где прятался, что с Мариком… Наверное, отсутствие вопросов — не очень здоровый симптом. Но, по крайней мере, удобно для дела.

И ещё любопытно было бы посмотреть, как Радик реагирует на курящую дочь, особенно в те критические моменты, когда она заполняет дымом стерильное пространство домашнего музея… Да как реагирует? Ясно, как. Не мог он с этим мириться, физически не мог, значит, выгонял её куда-нибудь. На лестницу? Но там соседи могли возбухнуть. Да и Вика, похоже, часто курит: заканчивает с одной сигаретой, начинает другую… Что-то здесь не складывается, подумал я. Надо бы это покрутить…

…Бывший цех, а ныне лофт, впечатление, конечно, производил изрядное, особенно на деревенщину, вынырнувшую из прошлого тысячелетия. Огромная коробка с потолками под пять метров была обустроена практично, разнообразно и, полагаю, стильно, чтоб не беспокоиться насчёт мнения продвинутых посетителей. Зная ужасную лень Радика во всём, что касается быта, предположу, что он купил сей интерьер уже готовым, лишь подправил кое-что под нужны коллекционера.

Окна — почти от пола до потолка — тянулись стеклянной полосой с тонкими кирпичными перемычками, оставшимися от стены (стену, видимо, дополнительно пробивали) и открывали роскошный вид на Москву-реку. Ниоткуда не дуло, всё было герметично: стеклопакеты, ептыть. Вентиляцию обеспечивал воздуховод: короб тянулся вдоль стены под потолком, эта же система совмещала функцию отопления в холодное время, привычных батарей здесь не было. Пол с подогревом (выключатель располагался в пультовой, которую я приметил в одном из закутков) и частично покрыт ламинатом — в прихожей, на кухне и в гостиной. В остальных местах — плитка под мрамор.

Вместо обоев — отреставрированная кирпичная стена. Штукатурку, я полагаю, снимали специально, потом очищали кирпич… буржуи, тыщу раз ептыть.

И в качестве изюминки. От цеха — в торце корпуса — осталась старая чугунная лестница, круглая, винтовая, идущая снизу через все этажи до самого верха, до крыши. Выхода на улицу эта лестница не имела, внизу всё наглухо заделано (где была дверь, теперь стена), но на крышу выход есть — в виде неприметной будки с маленькой дверцей. Дверца, естественно, заперта, правда, обычным образом, без технических наворотов. И каждый из трёх торцевых лофтов имеет свой «чёрный ход» в это секретное место. В том числе лофт Радика.

Я вижу этот «чёрный ход», он в дальней стене, как раз куда отправилась Вика. Эксперты его осматривали: попытки взлома не было. Двери там укреплены не хуже, чем главный вход: бронированная сталь, два замка, механический сейфовый плюс кодовый. И сигнализация, конечно.

И окна, кстати, тоже под сигнализацией, с датчиками.

Что касается упомянутого воздуховода, то он защищён безупречно. В него лазил специальный человек, посланный педантичной Льдовой, всё проверил. Внутренние решётки на обоих выходах из квартиры оборудованы сигнализацией, горизонтальный короб соединён с вертикальным «воздушной уткой», мало того, Франкенштейн ещё подстраховался и подвесил внутри объемные извещатели. В общем, муха не пролетит.

А ещё Франкенштейн регулярно менял коды от замков. Правда, из-за подселившейся дочери временно приостановил эту практику, не доверяя женской памяти… Короче, не квартира, а крепость.

«Чёрная лестница» не давала мне покоя. Этот путь в квартиру был защищён не хуже остальных, однако ж… Удобное место для курильщика, которому хозяин не позволяет дымить дома. Правда, каждый раз надо преодолевать запоры…

Обстановка лофта меня не очень занимала. Было много бытовой техники (о назначении некоторых штуковин я мог только догадываться). Мебель — металл, кожа, стекло. Обтянутый кожей диван на никелированных металлических ножках. Низкий стол со столешницей из толстого стекла — с колёсиками, чтоб возить по квартире. Огромное количество светильников — с потолка свисали, на полу стояли, из стен торчали.

Если Радику это всё было в радость, то постарел мой товарищ…

И никаких книг. На прежней квартире они были, подбор там был ущербный, но хотя бы по истории, по искусству, по древностям, всякие каталоги… Не стал сюда перевозить.

Только коллекция.

Размещалась на стеллажах, сделанных на заказ. Блестящие латунные каркасы плюс стекло со всех четырёх сторон (наверное, чтобы кирпич был виден). Полки с подсветкой, а на отдельные предметы подсветка точечная. Подобные стеллажи по музейному называются витринами. В них держат ту часть коллекции, которой любуются. В квартире были и другие стеллажи — с толстыми непрозрачными стенками, массивные, залакированные конструкции. В них — те предметы, которые Франкенштейн не выставлял, с которыми работал.

По оценкам экспертов, многие экспонаты представляли музейную ценность. Ему неоднократно предлагали включить коллекцию в негосударственный музейный фонд страны, максимально повысив её статус, однако он всегда отказывался: не хотел никаких ограничений. Что ж, его право. Я отлично помню, с чего он начал своё собирательство, — с ритуальных и магических кукол. Старых, разумеется, никаких новоделов. В магию и другую мистическую чушь он не верил, но каким-то образом соломенные или тряпичные носители порчи и проклятий связывались в его голове с практикой патологоанатома.

Просто его призванием были трупы — во всех смыслах и видах.

Радика интересовали куклы, применяемые при ритуальных убийствах. Он изучал этнографию, ездил по разным местам — таинственным «местам силы». Рассказывал потом, посмеиваясь, услышанные байки и страшилки. Собирал сначала славянские куколки из верёвок, из травы, из пеньки, из лыка. Бывал на Западной Украине, в Белоруссии, в средней полосе России. Когда выяснилось, что западноевропейские ритуальные куклы очень дорогие, стал пропадать в Германии, в Европе… Вообще-то они все дорого стоят. Некоторые бутафоры пробиваются тем, что изготавливают такие куклы, — очень похожие на настоящие, которые можно кому-то «впарить», и только эксперт способен отличить туфту. Радик стал таким экспертом. Добавил в сферу своих интересов вуду, даосские куклы из древнего Китая, а также японские, а также друидские…

Наиболее ценились изделия, побывавшие, так сказать, в деле. И это не блажь, того требовала специфика коллекции. Вот и гонялся Франкенштейн за человеческими фигурками, заряженными то менструальной кровью, то мужскими выделениями, с нарисованными лицами, одетыми в куски ткани из одежды жертвы. А самой крутью (в смысле стоимости) были поделки, после использования которых объект воздействия откидывал копыта.

За время моего отсутствия он многого добился в этом направлении. Личный каталог Франковского содержал истинные жемчужины. «Экспонат: крошка poppet, Северная Европа. Объект: французский король Карл VIII, известный как Карл Любезный. Впал в кому». Или «Экспонат: вологодская столбушка. Объект: Глеб Алексеевич Салтыков. Внезапная горячка, смерть. Жена после смерти мужа прославилась зверствами и убийствами, получив прозвище Салтычиха». А вот про это Рудаков вчера упоминал: «Ирландский тростниковый плетёныш. Объект: королева Каролина, жена короля Георга II. Разрыв матки и почти сразу разрыв кишечника».

Но магические куклы, как выяснилось, — это игрушки, в которые Радик давно наигрался. Естественным образом он пошёл дальше, расширяя коллекцию вполне материальными орудиями убийств. Древними, разумеется. Римский гладиус, египетский хопеш, крайне необычные индийские катары разных видов. И так далее, и тому подобное… Впрочем, к обычному оружию он был равнодушен. Огнестрельное не признавал в принципе, а обычные кинжалы, сабли, мечи оставлял у себя, только если они тащили за собой громкий исторический шлейф. Например, в собрании Франковского был кинжал, которым закололи Генриха Наваррского. Убийца (религиозный фанатик) был схвачен, его казнили, а кинжал кто-то прибрал к рукам — с королевской кровью на нём. Так что история этого предмета хорошо прослеживается, сомнений в подлинности нет. Вещь, которой закололи короля! Стоит кучу долларов…

Кстати, про кровь на клинке Радик в своём каталоге упомянул не случайно. Он особо ценил предметы, на которых сохранились следы крови, не пятна, ясен пень, а такие, которые способна обнаружить современная экспертиза. Пунктик, бзик, причуда, не знаю, как это назвать. Мой сын сказал бы — фишка. И, поскольку крови на предметах, побывавших в музеях, быть не могло (их там тщательно чистили), Радик предпочитал свободно гуляющие артефакты.

Из традиционного оружия был у него ещё один потрясный экспонат. Кинжал, которым якобы раб заколол Нерона, когда тот бежал из Рима. По легенде, раб оставил кинжал себе, и пошёл артефакт бродить по векам. То есть подлинность его была предположительной, основанной на предании, из уст в уста передаваемой, что тянулась сквозь времена и страны. Как мы понимаем, никаких каталогов тогда не велось. Но, по утверждению экспертов, с большой вероятностью это было именно то оружие, которым кончили императора.

По-настоящему Франкенштейна возбуждало ритуальное и жертвенное оружие, оно и составляло костяк коллекции. (Я мысленным взглядом перелистал список.) Жертвенные ножи из Древней Греции и Рима. Жертвенные топоры (чуть не добавил «…и пилы»). А что? Жертвенная пила «Дружба» — это было бы круто… Топор из кремния, топор-молот из жадеитита, двойной топор-лабрис… Обсидиановые и нефритовые ножи от ацтеков и майя (образцы из обсидиана сохраняли следы крови). Тибетские ритуальные ножи, таиландские, кельтские. Чёрный нож вуду — всамделишный, не фальшак, и очень старый. Подлинная петля тагов-душителей из Индии, приверженцев культа Кали, и к петле в комплекте — ритуальная кирка, с помощью которой они закапывали жертв…

Список можно было длить и длить, позиций в нём под сотню. Каким образом злодеи всё это вытащили, погрузили, успев уложиться в пятнадцать-двадцать минут? Правда, унесли они далеко не всё, только то, очевидно, что в сумки помещалось. Например, упомянутую кирку оставили. Проигнорировали и лезвие от «шотландской девы», предшественницы гильотины, — здоровенное полотно из железа. Как и громоздкий топор палача (производства Германии).

В общем, была коллекция, да. В прошедшем времени…

Список, он же каталог, думал я, скользя взглядом по разорённым витринам и стеллажам. Все полки были оборудованы замочками, смешно. Грабители не заморачивались: просто разбили везде стёкла. Звукоизоляция отличная, ни внизу, ни в соседнем лофте ничего не слышали. Как не слышали и криков жертвы, если они были.

Итак, список… Я читал его невнимательно, торопился. Но сейчас вдруг понял: что-то тревожит меня, связанное с ним, грызёт мозг какой-то червячок. Глядя на пустые стеллажи, я напряг память и пробежался по страницам каталога, по фотографиям, по описаниям… Нет, не понятно, что здесь не так. Одно ясно: я пропустил нечто важное. А может, наоборот, сущую ерунду?

Ладно, отложим…

…В дальнем углу зала был сооружён второй этаж, туда вела лестница вдоль стены. Этаж маленький, но полноценный, высота потолка позволяла разгуляться. Полагаю, там Радик устроил спальню. Кладовка — под ней.

Оттуда Вика и вернулась.

Без инструмента: то ли не нашла, то ли забыла, за чем ходила. И, такое впечатление, опять клюкнула, добавила где-то по пути. Или это предыдущие порции медленно просачивались в мозг? Впрочем, что-то она ещё соображала, если среагировала на мою подколку. Я встретил её рифмой:

— Раздолбана витрина, гуляет Викторина!

— Я теперь «Викторетта», на испанский манер, — поправила она меня. — Так приличнее. У родителей были проблемы со слухом, а главное, со вкусом.

— А Викторина, это…

— Это в псевдоитальянском стиле.

— Я слышал, появилось новое красивое имя, похожее на твоё: Википедия.

— О-о, на это бы я даже кошке запретила откликаться.

— У тебя есть кошка?

— Была в другой квартире.

— И что с ней?

— Выбросила из окна, гуляй где хочешь. Надоела.

— Главное, чтоб дочка не надоела, выбросить-то недолго.

Она запнулась на полузвуке, хотела что-то другое сказать.

— Сначала сбагрить её «на юга», — добавил я, — потом бросить под крылышко бойфренда…

В женщине словно переключатель сработал:

— Он мне будет говорить про дочку? Да как ты смеешь!!! Ты!!!

— Викуля… Викторетта… Прости, ляпнул. Пытался шутить, но не умею.

— Нет у неё никакого бойфренда!

— Нет так нет. Я видел твою Марину, хорошая девчонка. Меня удивляет, за что она деда Радика невзлюбила? Вроде всё в порядке у них было, называла себя его любимой птичкой, и вдруг…

— Ты сбрендил, дядя Серёжа? Марина обожает дедушку!

Отчего-то в её речи прибавилось восклицательных знаков. Похоже, нужная тема была найдена.

— Ну как же обожает? Написала ему на фотке, что никогда его не простит. За что, спрашивается, не простит?

Внезапно она расхохоталась.

— Попали пальцем в небо! С-сыщики… Видела я ту фотку. Там не дедушке подпись, а папаше! Биологическому отцу, как вы у себя выражаетесь.

— И почему подпись такая… резкая? Ты ж, надеюсь, не рассказывала ей… ну, про то, что тебя…

Вика опустилась на пол, села, прислонившись к бару. Закурила дрожащими пальцами.

— Почему не рассказывала? Рассказывала. Однажды перебрала, мы поссорились… Много пью, блин…

Много пьёт, но это фигня, в любой момент может бросить (на секунду она расправила крылышки). Ну да, открыла дочери глаза, каким образом дети иногда появляются на свет. Надоело про Каганера вкручивать, который был романтичным слабаком. А если не про него, то не про космонавта же, промахнувшегося мимо орбиты, не про мента, павшего в неравном, один к ста, бою с бандитами? Марина приняла новость стойко («моя девочка!»), мало того, умудрилась разыскать этого «папашу»! Уж какими путями она ходила, по каким помойкам ползала, не призналась, хоть мать её и выспрашивала, но — разыскала. Тот, видите ли, не знал про существование дочери, и в нём, как по волшебству, проснулись отцовские чувства. Они даже за спиной матери отношения завели, встречались иногда… Вот и подарила Марина ему свою фотку на память, написав на обороте правду. «Мы, Франковские, всё помним и ничего не прощаем», — с гордостью подытожила Вика.

Как фотография оказалась у деда? Так ведь он не дурак был и не слепой, заметил что-то, заподозрил. Проследил за внучкой и выяснил, где живёт мерзавец. В таком бешенстве был, что убил бы его, наверное, если б застал дома. Вскрыл и обыскал квартиру… ну и унёс со злости фотографию, чтобы грязные лапы не пачкали святое. Маринка тогда дикий скандал закатила, и дедушка угомонился.

Вика закончила, встала, бросила сигарету прямо на пол. И пошла бесцельно слоняться по квартире.

Судя по походке, алкоголь делал и делал своё дело.

— А меня сегодня убеждали, что доктор Франковский — бесчувственный социопат. И вдруг такие страсти, — сказал я больше себе, чем ей.

Её откровения кое-что прояснили, однако были явно неполны. Что-то ведь такое она открыла Марине, что позволило семнадцатилетней девушке самостоятельно найти насильника своей матери? Мне — не открыла.

Тут и Рудаков явился, не запылился. Поздоровался с хозяйкой квартиры, совсем не удивившись её состоянию. Взглянул на меня кисло, отдельно осмотрел литровую бутыль в моих руках, но произнёс бодрое:

— Я думал, вас ждать придётся. На такси, что ли, ехали?

— На такси. Выделяйте мне автотранспорт, а то разорюсь.

— Может, и выделим. С вашим появлением в городе такая движуха началась, как гнойник прорвало.

— Я не виноват, оно само.

С его слов, в обоих зданиях (СК и МУР) был жуткий кипиш, всё-таки не часто нападают на Следственный комитет, жгут кабинеты и квартиры следователей, и всё такое прочее. Рудаков теперь занимался только этим, и трахали его все, у кого трахалка повыше расположена. Однако же сорвался и приехал. Фигня какая-то, подумал я. На прямой вопрос «зачем», ответил: не могу там больше! Появился повод вырваться — вот и вырвался.

Вид у него и правда был вымотанный, лицо даже не бледное, а серое. Сплошные неприятности у следака, это понятно.

Секунды размышлений хватило, чтобы понять: нет тут никакой фигни. На самом деле Игорь хотел послушать, о чём я буду говорить с Викой, и что она будет отвечать, вот и вся разгадка.

В конце концов, сам-то я зачем сюда напросился? Осмотреть место преступления недельной давности? Отчасти так. Но главное, чего уж там — повидаться с дочерью Франкенштейна. Чутьё старого опера подсказывало: Вика — один из ключевых людей в этой истории…

— Сергей, пока помню, — сказал он. — Мне нужна папка с копиями дел, которые я вам сделал. На время.

— Обещаешь вернуть?

— Обязательно. Срочно восстанавливаем потерянное.

— Копия с копии, — покивал я.

Не понравилась мне его просьба. Что-то витало в воздухе, нехорошее, недосказанное; и Аллочку, опять же, убили из-за дела Франкенштейна, и бандюки, напавшие на нас с Ортисом, требовали папку… Я принял мгновенное решение:

— Только ведь, Игорь, нет у меня больше копий. Мафиози возле Бюро отобрали, тебе разве Ортис не доложил?

Всё правильно, похвалил я себя. Никому не доверяю. Имеются основания, товарищи офицеры.

— Ортис где-то шляется, — проворчал Игорь. — И трубка его не отвечает.

Полковник юстиции был страшно разочарован. Ну и пусть, его проблемы.

— Мальчики, может, вас покормить? — нетвёрдым голосом вопросила Викторина.

«Мальчики…» Ах да, они ж с Рудаковым тоже знакомы накоротке — через Радика. Вика с детства была со всей нашей бывшей командой знакома… От кормёжки мы дружно отказались и приступили к работе, направившись при этом как раз на кухню.

На то место, где Радика убивали.

— Ты успел просмотреть дело? — спросил Рудаков.

— Основные пункты просмотрел.

Протоколы в папке не много добавляли к тому, что мне уже рассказали по пути из деревни в Тверь. Восемнадцатого августа, в пятницу, в 23:15, через проходную въехал минивэн хозяина художественной галереи. Его пропустили без вопросов, жилец известный, и в машину, разумеется, не заглянули. А зря. Злодеи попали на территорию именно таким путём, спрятавшись в минивэне. Автомобиль проехал до последнего, третьего подъезда, хотя галерейщик обитал в лофте по первой лестнице, ближайшей к проходной. Охрана не придала значения сему странному факту. Мало ли к кому из соседей клиент направился в гости, тут многие были дружны между собой, часто устраивали вечеринки. Короче, стражи явным образом обделались, но в том, на первый взгляд, не было ничего удивительного.

— С охраной не всё чисто, — сказал я Рудакову. — Фирма «Верность». Та же, что перегоняла броневик.

— Та же самая? — изумился следователь.

— Ты на эмблему внимания не обращал? Ставлю «неуд».

— Два разных дела, — сказал он со злостью. — Франкенштейном занималась Алла, броневиком — другие люди… Вечно у нас так.

Владельца галереи после убийства трясли, как белый налив. Или как мандарины, учитывая, что он грузин. Допрашивали, обыскивали и галерею, и квартиру. Ничего компрометирующего не нашли. Вероятнее всего, он тоже был жертвой, повезло, что жив остался. Его остановили на подъезде к дому и, угрожая оружием, заставили взять пассажиров, что похоже на правду. Когда остановились у подъезда Франкенштейна, его бросили на пол салона, связали и вкололи «сонный коктейль» — сомбревин плюс аминазин (как установила экспертиза). Гуманисты. Другие бы, не заморачиваясь, черепно-мозговую травму нанесли… Позже, удирая, убийцы бросили минивэн вместе с бесчувственным владельцем на набережной, а сами пересели в другую тачку — очевидно, перетащив туда и сумки с ценностями. Лиц он не запомнил, уверен только, что их было двое. Мамой клянётся, что злодеи были в масках из ткани. На самом деле, скорее всего, просто ссыт и про маски врёт, но в таком стрессе он и вправду вряд ли видел что-то вокруг, тем более запомнил. Плюс доза нейролептика памяти не прибавляет. Да и лица эти типы, наверное, не светили.

В 23:28 на своём «форде» домой вернулся Радий Франковский. Машину поставил на стоянку. На лестнице его поджидали, это очевидно, но что было дальше, можно только предполагать. Либо он знал этих двоих и впустил их в квартиру по доброй воле, либо его принудили, но замки не взламывались, а шума соседи не слышали. Кроме того, обитатели соседних лофтов (включая тех, что ниже этажами) ничего подозрительного и не видели. Над каждой из здешних дверей, по общей договорённости, висят телекамеры индивидуального видеонаблюдения. В квартирах — мониторы. То ли никто не смотрел в нужный момент на эти мониторы, то ли и вправду ничего особенного снаружи не происходило. Видеозапись их аппаратура, увы, не вела, что было обидно.

Вот бы у всех — как у Радика… Он фактически организовал вторую линию обороны своих сокровищ, если первой считать вневедомственную охрану. Круглосуточное видеонаблюдение за главной лестницей, за «чёрной» винтовой, за крышей. Даже внутри квартиры установил телекамеры — снимал коллекцию, кухню, зал целиком. И всё это записывалось; записи хранились неделю. Параноик, говорила дочь. На самом деле — опытный и предусмотрительный человек, если одну крепость превратил в две.

Две твердыни. Есть такой сказочный роман.

Жаль только, преступники не из сказки. Не менее предусмотрительные, они разобрались с пультовой комнаткой в лофте Радика и вынули диск с записями из компьютера. Эх, там ведь, наверное, был такой увлекательный фильм…

— Вот здесь его и разделывали, — показал Рудаков.

Вскрытие творили на модном стеклянном столе, втором таком в квартире. Низкий, длинный, не очень удобный для работы патологоанатома, тем паче доморощенного. Над столом, на всю длину, свисали три интересные люстры, с грузом.

Вообще же кухня была простой, холостяцкой. Почти без мебели и с обилием техники: посудомоечной машиной, жарочным шкафом, микроволновкой, телевизионной панелью (я не сразу сообразил, что это такое). Зачем-то — гигантский холодильник. Наверное, биоматериалы после вскрытий хранить, невесело сострил я. С целью еды…

— Что же из тебя вытащили, друг Радик? — бросил я вслух, ни к кому не обращаясь, если не считать призрак покойника.

И подумал — в пандан к сказанному: а что ты сам, дружище, изъял тем вечером из желудка безымянного трупа? Что за «флэшка» такая? Почему они так пугающе похожи — твои омерзительные действия в морге и преступление в этой кухне, случившееся буквально через пару часов?

«В пандан» по-русски означает «в параллель», термин из области искусства. Самое место для таких словечек.

Я вернул литровую бутылку на барную стойку, освободив наконец руку.

— Допрашивали его зачем? — продолжал я. — «Сыворотка правды» зачем? Что за извращения?

— Искали спрятанные в квартире ценности. — Рудаков пожал плечами. — За тем и допрашивали. Какие ещё могут быть объяснения?

— Предположим, нашли. Эксперты говорят, императорский меч для сеппуку, которым Радика вскрывали, — одна из главных ценностей коллекции. Меч, к слову, называется кусунгобу. Его забывают на полу. Да и трезубец — не хухры-мухры, штуковина старше Христа, но его почему-то оставляют в теле. После того, как выпытали, где всё это добро спрятано? Чушь получается, Игорь.

— Не могу вас больше слушать, — дребезжащим голосом напомнила о себе Вика. — В пот бросает от вас. Пойду телевизор посмотрю.

— Стой здесь! — рявкнул я на неё. — Чтоб я тебя видел! Знаем, от чего тебя в пот бросает, и за каким «телевизором» ты намылилась.

— Зачем вы так? — неожиданно заступился Рудаков. — Человек отца потерял…

Экий чувствительный. Неудобно ему стало, хотя никак он не тянет на интеллигента в шляпе. Странная реакция… А не спал ли с ней наш Игорёк, мелькнула мысль. Может, до сих пор грешит — потихоньку от жены и детей?

— Мадам Каганер — тоже известный коллекционер, — возразил я. — Всё происходящее её напрямую касается.

— Какой ещё коллекционер?!

— Собирает бутылки. И сдает.

— Достал! — вспыхнула она. — Идиотские шутки!

Настроение «Викторетты» менялось с частотой электрического тока в розетках.

— Водку глушить за этим столом ты можешь, а послушать про отца — нет? Стой, я сказал! А лучше сядь!

Она демонстративно закурила, присев на табурет.

Извини, девочка. Пей, сколько требует тоскующая душа, но потом, когда мы уберёмся восвояси. А пока я должен тебя раскачать по максимуму, чтоб ты выдала наконец всё то, что выдавать не хочешь… Я подошёл к ней, навис над ней и каркнул ей в лицо, не давая опомниться:

— На этом столе, если помнишь, его резали, как ты режешь вот эту вот колбасу! Тебе это пофиг, дочь Франкенштейна? Зальёшь в себя стопочку, и совесть продезинфицировала?

Она отшатнулась:

— Хватит меня лечить! Прямо как мой папаша с его закидонами! Он хоть право имел, а ты? Ну давай, давай, запри меня, или на холод выгони в одном халате!

— О чём ты?

— Ни о чём.

— Куда он тебя курить выгонял?

— Никуда! Почему ты меня мучаешь?!

У неё начиналась истерика.

— Потому что ты врёшь.

Где и в чём она врёт, предположений у меня пока не было; скорее всего, что-то недоговаривала, но вскрыть этот нарыв следовало обязательно. А вот Игорю ситуация не нравилась. То ли растерял оперское чутьё, став следаком, то ли что-то тут другое.

— Ничего я не вру!

— Ну, давай пройдёмся по прошлой пятнице. Днём ты уехала, отлично. Поставила квартиру на сигнализацию — и ту-ту. Расскажи, что ты делала до отъезда в пансионат.

— Я всё рассказала вашей тётке! Как её… Холодовой, кажется? (Очевидно, она имела в виду Льдову.)

— Тогда был краткий рассказ, а нужен подробный. Давай, давай, с самого начала. Ты проснулась, вылезла из-под одеяла… что дальше?

— Пописала, — сказала она с вызовом. — Почистила зубы, приняла душ. Позавтракала…

— А курила когда?

— Курила? — словно споткнулась она.

Заминка была настолько явной, что даже Рудаков её заметил.

— Именно. Где, когда, с кем и сколько раз, — жёстко сказал я ей. — Быстро, мы ждём.

— Ни с кем я не курила! Идите вы к чёрту! Я собиралась уезжать, мне некогда было!

Я взял бутылку водки со стойки и широким жестом наполнил хрустальный стаканчик. Внутри стойки были ещё такие же, я вытащил второй, наполнил и его.

Глаза у Вики стали размером с ложку, она следила за моими движениями, как кошка за птичкой.

— Выпьем, — предложил я Рудакову. — Есть отличный повод.

Он хотел что-то возмущённо вякнуть, гуманист хренов, но я прошипел ему одними губами: «Молчи!!! Бери стопарь», и он включился в игру.

Мы взяли наполненные стопки…

Грубый, конечно, это был приём, даже незаконный, — дразнить наркомана дозой. Но в работе с таким контингентом очень эффективный. Алкоголик — тот же наркоман. Осталось выяснить, является ли Вика обычной пьяницей, или её пьянство уже перешло грань алкоголизма.

— За жизнь не по лжи! — объявил я, прикладываясь к стопке.

Я лишь рот смочил, а Игорь, смотрю, маханул всю целиком. Понятно, ему-то за рулём никакие гайцы не страшны, в отличие от.

— А мне?! — возопила хозяйка лофта, кидаясь на меня с кулаками.

Я остановил этот порыв и ответил:

— Жизнь не по лжи — не про тебя, милая.

Она разревелась и умоляюще потянулась к Рудакову («Игорь, ну что же ты…»). Рудаков отвернулся и отошёл к окну.

— Ну, выскочила на пять минут, подумаешь! — прорыдала она. Рыдания превратились в кашель.

Какие пять минут, куда выскочила? Сейчас узнаем, подумал я… И всунул стопку (мою, почти полную) в её вибрирующую руку.

Когда делаешь женщину счастливой, она готова для тебя на всё. Через пять минут немудрёные Викины секретики, как игральные карты, легли перед нами картинками кверху. (Чуть позже выяснилось, что карт было больше, чем казалось вначале, но это — позже.) А пока она, злясь и стыдясь одновременно, признавалась в грешках, которые, положа руку на сердце, грешками не являлись. Как ссорилась с отцом из-за её пристрастия к дымному зелью, а также на почве её частых возлияний. Как Радик, ненавидевший малейший запах курева, выгонял дочь с её сигаретами из квартиры. Курить на общей лестнице было нельзя, спускаться каждый раз на улицу — влом. И тогда она сбегала на «чёрную лестницу». Поднималась на крышу, благо жили на последнем этаже, и отводила душу. Ключ от «чёрного хода» всегда висел рядом с дверью на специальном крючке, шифр от второго, кодового замка отец сделал таким же, как с главного входа, а будочка на крыше закрывалась на обычный замок. Удобно было… Пока однажды не случился настоящий скандал, не сравнить с прежними ссорами. Вика открыла ход на витую лестницу, повесила ключ обратно на крючок и пошла наверх курить, НЕ ЗАКРЫВ ДВЕРИ. Грубейшее нарушение правил, установленных отцом. Тот, увы, заметил. Чтобы вправить дочери мозги, закупорил ход (как оно и должно было быть), оставив её снаружи — в халате на голое тело, — и несколько часов не впускал обратно. Как она пыталась достучаться до соседей снизу, как была унижена перед ними, когда ей дали возможность пройти сквозь чужой лофт на обычную лестницу, — опустим. Но с тех пор удовольствие от хорошей сигареты было омрачено страхом, чёрт бы побрал этого параноика…

Что касается пресловутых «пяти минут», на которые она куда-то там выскочила, и про которые боялась рассказать. Эта история имела прямое отношение к делу и случилась в пятницу, перед Викиным отъездом в Подмосковье. А началась ещё с вечера четверга, когда она, вернувшись домой, обнаружила, что у неё украли сигареты. Натурально — вытащили обе пачки из сумочки. Может, просто потеряла? Вика не была уверена. Ну правда, какой смысл красть сигареты, это же смешно! — такой у неё был аргумент в пользу сомнений. (Мне не было смешно, и смысл я видел вполне очевидный.) Украденное курево — не катастрофа, у неё в квартире всегда есть неприкосновенный запас, пачка с тремя сигаретами. И вот — в пятницу она просыпается, докуривает последнюю, после чего идёт в местный магазинчик на территории комплекса. Сигнализацию НЕ ВКЛЮЧАЕТ. Выскочила всего на пять минут, зачем? Но после убийства и пропажи коллекции сообразила: этот эпизод может ей дорого стоить. И так следовательша, не особо скрываясь, подозревала дочку в соучастии. Такую квартиру отхватила! И оперативники странно посматривали. Эти намеки… мол, алиби — хорошее прикрытие… Как ни крути, кому выгоднее всего была смерть Радия Франковского? Ей, Викторине Радиевне! Любой бы в этой ситуации закрыл рот на замок… Дядя Серёжа, дай ещё глотнуть, нервы совсем никуда…

Когда Вика закончила, снова потянувшись к бутылке, я ударил её по руке («Не части, дурёха!») и спросил:

— Ты что обычно посещаешь? Бассейн, фитнес, массаж? Ещё что-нибудь этакое?

— Массаж, — удивилась она. — По средам.

— А где второй ключ?

— Какой второй?

— От «чёрного хода». Один висит перед дверью, я его видел, ты про него говорила. Но к любому замку дают несколько ключей. Ты, конечно, после того зверства, что учинил с тобой Радик, нашла запасной и носила его с собой, ведь так? Втайне от отца.

— Ну… носила.

— Давай его сюда.

Ключ она вытащила из жакета на вешалке. Вероятно, с некоторых пор не ходила на крышу раздетой. Этот ключ я аккуратно опустил в полиэтиленовый пакетик (рулончик предусмотрительно взял с собой из машины), после чего передал Рудакову.

— Пусть эксперты проверят, делали с него слепок или нет.

— Зачем?

— Чтоб знать, существует в природе лишний ключ от «чёрного хода», или моя интуиция даёт сбой. С момента убийства Вика им не пользовалась, следы могли сохраниться.

— Да я про другое…

Рудаков с сомнением покачал головой. Его можно было понять: вот два преступника, которых видели, вот путь, которым они попали на место преступления, — через обычный вход, причём с помощью жертвы. Зачем плодить новые сущности? Однако нестыковки буквально кололи глаза, да и откровения Вики он слышал своими ушами.

— Сергей, вы сказали, что с орудием убийства чушь какая-то. Трудно не согласиться, — неохотно признал он. — Теперь — непонятки со способом проникновения. Правда, скопировать ключ мало, нужно было ещё знать код… Но вы правы, с какой стороны ни думай об этом деле, упираешься в чушь, — он сердито рубанул воздух рукой. — Есть ощущение, что здесь произошло не одно, а два преступления. Разных, но совпавших по времени.

Три, подумал я. Не два, дружок, а три.

Если расставить эпизоды по порядку, получится так. Изъятие некоего предмета из кишечника жертвы — раз; слишком уж театральное убийство жертвы — два; вынос коллекции — три. Каждое из этих действий не требовало двух других. Допрос под спецсредствами — в качестве средства получить информацию — мог потребоваться для каждого из них. Но три преступления подразумевают три мотива…

Ничего этого я Рудакову не сказал. Паззл не складывался.

— Это ведь ты обнаружил тело, — напомнил я ему.

— Ну я. Вы читали мой рапорт?

Рапорт, само собой, я читал. В пятницу 18-го, в 23:43, с телефона Франкенштейна Рудакову пришло sms: «Умираю приезжай немедленно может успеем проститься». Он тут же перезвонил: трубку сняли и голос Радика промычал что-то нечленораздельное. Рудаков сорвался с места (он был в этот момент дома) и примчался сюда. Обнаружил труп и разгромленный лофт. Мобильник был зажат в руке трупа. Оператор связи подтвердил: sms было послано именно отсюда, кроме того, текст остался в обоих мобильниках. Рудаков вызвал «скорую» и подмогу — вот, собственно, всё.

— Эсэмэску набрал, конечно, кто-то из незваных гостей. Как ты у Радика был записан в телефоне?

— Игорь.

— Тогда вопрос, почему тебе? Что, наугад взяли из адресной книги и попали не просто на следака, а на «важняка»? Не верю. Ты думал об этом?

— Понятно, что кто-то из злодеев меня знает. Скорее всего, только заочно. Хотя, может, и кто-то из моих клиентов. Не сбрасываю также и худший вариант, то есть участие кого-то из сотрудников. Честно говоря, общаться с людьми теперь стало сложнее, примериваю на каждого это дерьмо… Вопрос, Сергей, не «почему мне», а вообще — зачем позвали полицию?

— Запись «Игорь» в телефонной книге не скажет для постороннего глаза ничего. Это был не заочный злодей, и не твой клиент, даже не надейся. Он точно знал, кому звонит. Это свой, Игорь. Кто-то рядом. Надо вычислять героя. Ну а вопрос «зачем»… Из гордыни, по приколу, чтобы усложнить следствие, чтобы похвастаться, из желания скорее предъявить результаты своего труда и, кстати, пронаблюдать (я показал на окна), из возможности насолить заодно и тебе. В конце концов, из тупого пижонства. Выбирай ответ.

— Да понимаю я, что сука рядом, — сказал Рудаков с досадой. — Цепляюсь за удобные варианты…

— Я в туалет, — капризно заявила Вика и удалилась. Я с сомнением посмотрел на её гуляющую туда-сюда попку, решая, воспрепятствовать или нет, однако принять решение не успел.

Позвонил Ортис. К сожалению, при Рудакове. Не хотел я раньше времени, не разобравшись, информировать начальство о наших с Витей находках в морге, но уж так получилось.

Он позвонил мне на правильный телефон.

Мы с Витей, по его умному предложению, купили мне возле метро «Каширская» этот аппарат. Две тысячи. Витя сказал, он хоть и дешёвый, но почти всё умеет, а главное, принимает сообщения с фотографиями. Знаю я эти, которые «всё умеют», бежал от них долгие годы. У них же кнопок нет, кроме одной — включить и выключить. Как без кнопок управляться? Витя показал: на экране нарисованы картинки, это и есть кнопки, в которые нужно тыкать пальцем. Палец вместо мышки на компьютере, вот такая хитрость. Оказалось, несложно, зря я столько лет стеснялся пойти к Марику в ученики.

Ортис сказал, что нашёл эксперта, работавшего по безродному трупу возле Большого Чертановского пруда. К следователю, возбудившему дело в связи со скорбной находкой, он, по моему совету, не совался, эксперта вполне хватило. Так что фотографии трупа у нас теперь есть.

— Внимание, сейчас я вам их скину, — предупредил он меня. — Готовы морально?

— Всегда готов, как пионер.

— Ловите!

Телефон в моей руке тренькнул: сообщение, типа, доставлено. Я ткнул в картинку, как учили, ткнул в появившуюся строчку… а дальше что-то застряло. Никакого трупа я не видел, и где найти фотки, не понимал. От моих движений пальцем на экране раз за разом возникала какая-то фигня. «Ну как? Ну что?» — квакала трубка голосом капитана Ортиса.

Рудаков с интересом следил за этими манипуляциями, потом спросил:

— Там Витя? (Я кивнул.) Дадите мне его, когда закончите?

— Никогда не закончу. Где эти чёртовы фотографии?

— Разрешите, помогу.

Через пару секунд всё было налажено: экран украсил малоаппетитный портрет. Рудаков сдвинул его пальцем, заменив другим, более отвратным, ещё раз сдвинул, пробормотав: «Захватывающе…». Затем поднёс трубку к уху:

— Витюша, ты где? (Выслушал ответ.) Хватит балдой трясти, бегом ко мне!

Возвращая мне телефон, Рудаков кинул в сердцах:

— Теперь ясно, почему Ортиса не найти. Он у вас на побегушках. Объясните, что всё это значит? — Постучал ногтем по экрану.

В качестве гонорара за помощь я поведал ему, кто на фото, и какое отношение к изуродованному покойнику имеет доктор Франковский. Всё равно когда-нибудь пришлось бы с Игорем откровенничать. Сейчас так сейчас. Кроме того, был в этом и смысл: вдруг Рудаков опознает жертву? Всякое в нашей практике бывает. Труп-то неслучайный, судя по поведению Радика.

Не опознал, с этим облом.

Он выслушал меня молча. Лишь когда я замолчал, собрался было прокомментировать услышанное… и захлопнул рот.

По лофту разносились отчётливые всхлипывания.

Вика сидела в санузле, на белоснежном полу, прижимаясь спиной к тумбе под раковиной, и баюкала, как мёртвое дитя, опустошённую бутылку коньяка. Опустошила, видимо, только что, воспользовавшись тем, что на неё не обращают внимания. Красивая картина, слезу выжимает. Бутылку, ясное дело, заначила от отца, потихоньку попивая из неё в сложные моменты жизни, и вот заначка опять пригодилась. Судя по распахнутой стиральной машине и раскиданному белью, алкоголь она прятала в баке. Остроумно.

Санузел, кстати, был с сауной. А джакузи нет, отметил я, посылая мысленный привет Марику. Запросто могло быть, но — нет. Жму твою холодную руку, Франкенштейн.

— В наследство вступать — такие деньжищи… — хныкала и хлюпала Вика. — Налоги бешеные. Где взять? Кредит? Их уже столько на Маринке, за сто жизней не расплатимся…

Для начала перестать тратиться на спиртное, с горечью подумал я.

— Коллекция застрахована, будет выплата, — сказал рассудительный Рудаков.

— Как же, будет… Взлома нет… Сил бодаться нет…

— Со страховой мы поможем, — пообещал Рудаков (вроде не соврал).

— Давай-ка поднимайся. — Я взял расклеившуюся женщину под руки и рывком заставил её принять более-менее человеческое положение. — Пойдём, поищем тебе достойное место… Игорь, включайся!

— Да, пойдём! — воодушевилась она. — Направление — на тепло!

Она вцепилась в Рудакова, как утопающий цепляется за спасателя.

— Игорёчек, ты мне правда поможешь? Правда-правда?

Он стеснялся меня, но рук её не отдирал, позволяя жаркому телу льнуть к себе. А мне слова про тепло и про Марину напомнили важный вопрос, который я до сих пор не задал:

— Викуля, ты говоришь, Марина отдыхает на юге?

— Да, с друзьями! У неё есть друзья!

— Она тебе оттуда звонит?

— Иногда звонит. Там всё а-а-тлично!

— Со своего телефона?

— Вроде с чужих, я не обращала внимания… Да какая разница, если — а-атлично! (Понравилось ей слово.)

А у меня всё наоборот, не а-а-тлично!

— Куда конкретно она поехала, сказала?

— Конечно, сказала, попробовала бы не сказать! В этот… в Крым!

— Точно в Крым?

— Ну! Что я, дура?

— А город?

— Подожди, посмотрю, я тут записала…

Вика вытащила из заднего кармана здоровенный плоский телефон. Вернее, как их нынче именуют — смартфон. У меня хорошая память на уродские слова. Прочитала с экрана:

— Сочи!

— О, так Сочи теперь в Крыму! Что, не могла город запомнить?

— Всякую ерунду в голове держать.

Рудаков спросил вкрадчиво:

— Может, ты и пин-коды от банковских карт в смартфоне держишь?

Она удивилась:

— Держу, а что?

— Подожди, Игорь. — Меня прямо-таки ожгло догадкой. — А коды от дверей и от сигнализации ты тоже в телефон записываешь?

— Конечно.

— Шесть цифр не можешь запомнить?

— Могу! Но зачем?

Мы с Рудаковым чуть не уронили ношу. Остановились, посмотрели друг на друга. Я неуверенно и осторожно, остро боясь лопухнуться с терминами, не желая снова выглядеть идиотом, спросил у него:

— Возможно ли такое, чтобы кто-нибудь залез в её смартфон и прочитал цифры? Ну, наподобие того, как хакеры через интернет забираются в чужие компьютеры?

Рудаков помрачнел и молча отобрал у Вики аппарат:

— Накаркаете, Сергей. Отдам Ортису, пусть проверит.

— Вот тебе и шифр к кодовому замку, — сказал я ему. — В придачу к ключу.

— И что всё это означает? — спросил он несколько растерянно.

— То, что кто-то нашёл в защите Франкенштейна слабое звено — дочь. Брешь в крепости. И воспользовался.

— Вы про тех двоих из минивэна?

— Их было больше, Игорь. Двое — с фасада. Остальные — с «чёрного хода». Я тут голову ломаю, как вторая группа преступников проникла в квартиру, а не учёл фактор простой московской дуры.

— Но-но! — дёрнулась Вика. — Всё слышу!

— Вторая группа… — эхом откликнулся Рудаков. — Вторая группа — это пока гипотеза, Сергей.

— Подождём результатов…

Продолжающая пьянеть хозяйка быстро превращалась в мешок. Мы доволокли её до дивана в холле и уложили, как смогли, аккуратно. Ладно, не блевала, хотя, кто знает, что её ждало впереди. Она бормотала, закрыв глаза:

— Не будет никакой страховки… Взлома нет… Меня подозревают… В тюрьму посадят… В как его — в сизо…

Похоже, засыпала. Внезапно распахнула глаза:

— А ведь это ты меня расколол, дядь Серёж. Спасибо, тренер. Живёшь не по лзи… тьфу! По-лзи… ПО ЛЖИ. О как… Ползи, не ползи…

— Укрыть её надо, — сказал Рудаков. — В спальне есть одеяло.

И сразу пошёл к лестнице на второй ярус. Он хорошо ориентировался в квартире.

А Вика продолжала:

— Хочешь знать, дядь Серёж, кто меня изнасиловал, когда мне было восемнадцать? Вижу — хочешь… С-сыщик… Спроси у своего сына, он знает…

Всё, период временного просветления закончился. Она уже спала.

Спросить у сына?

Это была новость! Застыв в нелепой позе над спящей женщиной, забыв распрямиться, я лихорадочно перебирал в памяти те дни. Восемнадцать лет девчонке… Вспомнил почему-то о жестокой драке между Мариком и тем его другом, с которым они за одной партой десять лет просидели.

Алесь Маркуша, так парня звали. Марик не сказал мне, из-за чего схватились. Я тогда подумал — из-за ерунды какой-нибудь. Сам был юношей, знаю, как оно бывает.

Из-за ерунды ли?

Что-то опять многовато вопросов к Марику накопилось, подумал я. Алесь Маркуша… Ответит Марик или нет, но, похоже, ещё один человек появился, с кем придётся плотно разговаривать…

Вернулся Рудаков с одеялом.

— Что она вам сказала? Я видел, вы разговаривали.

— Чтобы я берёг тебя. Сказала, у неё нет другого человека, который так бы её понимал и заботился о ней.

Лицо у него вытянулось. До полковника юстиции долго доходили шутки, если вообще доходили.

* * *

Когда я ехал в центр, пробираясь по запруженным улицам к своей старой квартире, мне позвонил опер Васин.

Направлялся я не столько на старую квартиру, хотя и туда намеревался зайти, сколько к человеку, поставленному Мариком для наблюдения. Прежде чем серьёзно говорить с сыном, я должен был встретиться с этим «кентом», как его назвал Марик. Кент по фене — то же, что чувак. Что ж, посмотрим на чувака.

А разговор с сыном назрел. До конца дня ещё жить и жить, а ситуация с этим разговором стала, может, ещё острее, чем вчера, когда я вообще ничего не понимал.

Я приткнулся куда-то на Яузской, где даже остановка запрещена, и ответил на телефонный вызов. Васин докладывал из Смоленска, куда их с Жемчуговым отправил Миша Брежнев, — проверить, на месте ли гражданин Вошь. Точнее, из Сычёвки, из психушки. Все необходимые бумаги выправил Рудаков, мало того, Игорь подключил генпрокуратуру и организовал (через знакомого) звонок главврачу больницы от помощника генерального прокурора, чтоб не возникло на пути к нашему клиенту досадных неувязок.

Быстро добрались ребята, приятно удивился я. Доклад от оперов я ожидал ближе к вечеру… Впрочем, вечер неумолимо подступал, никуда от него не спрячешься. «15:03», — показывал мой новый телефонный аппарат (тот, который почти всё умеет).

Полвосьмого, помнил я. Опаздывать на такое свидание вряд ли было прилично…

«Сычёвка» — это Смоленская ПБСТИН, то есть психиатрическая больница специального типа с интенсивным наблюдением. Можно короче: СПБ — специальная психиатрическая больница. Аббревиатура совпадает с Санкт-Петербургом. Лену расчленили на спортбазе под Санкт-Петербургом… Чёрт, всюду знаки чудятся…

— Есть тут такой, — сказал мне Васин. — Сидит в одиночке. Мы с ним поговорили. На мой взгляд, вменяемый. Женя со мной согласен (Женей звали Жемчугова). Врач, правда, втирает, что пациент практически безнадёжен, а стадия излечения будет длиться и длиться вечно.

— Тебя сейчас слышат?

— Только Женя. Мы в коридоре.

— Ты его сфоткал, как я просил?

— Точно так. Разрешения не спрашивал, мало ли какие тут порядки… Высылаю, смотрите.

Мой телефон знакомо тренькнул, получив сообщение. Теперь я справился сам, на пять баллов, и через пару секунд уже разглядывал пожилого плюгавенького кренделя, проходящего по документам как Леонид Вошь. Плоское лицо, залысины, тонкая шея… Он или не он? Без малого двадцать лет прошло… Я увеличил пальцами лицо на экране (умею!). На первый взгляд — похож. На второй — нет, абсолютно нет… Чёрт, я же утром в чебуречной опознал его моментально! Кто был там? А кто — здесь?

— Вот что, Костя, — сказал я Васину. — Проведём тест. Ты сейчас снова иди к нему, не выключая связь, чтоб я мог слышать. Назови Вошь «отсосином». Мол, никакой он не ассасин, а отсосин поганый. Ассасин для него — слово святое, высшая степень посвящения. Настоящий Лёня должен очень обидеться. Да что я говорю? Тут не просто обида, а подлянка, в натуре. Если он настоящий, будет дикий взрыв эмоций. Всё понял?

Костя Васин понятливый, дважды повторять не надо. Объяснил задачу своему напарнику. Попросил санитаров, чтоб их впустили обратно в палату, и с порога врезал:

— Слушай, Лёня, анекдот! В твоей истории болезни написано, что ты у нас — угадай, кто? Ас-са-син! (Васин очень натурально захохотал.) Это ты-то, шпендрик-полурослик? Половинчик?

— Да ты только и можешь, что своим ртом до мусорской ширинки дотянуться! — сказал Жемчугов басом. — ОТСОСИН! Расскажем про тебя в МУРе — сделаем парням день!

— Отсосин ты, Лёня, а не ассасин, деревенский олух от осин! — закончил Васин. — Ну, чего молчишь?

Пауза тянулась долго. Взрыва не было. Очевидно, пациент не мог с ходу сообразить, чем ответить. Наконец, выдал с истеричным задором:

— Сами полурослики, вы, полупокеры! Пидоры! (Он взвинчивал сам себя.) Сами вы олухи от осин, каз-злы!

— Поправляйся, — пожелал ему Васин. Они вышли, перебросившись весёлыми фразами с санитарами, потом я услышал голос опера уже у себя в ухе:

— Всё слышали, Сергей Михайлович?

— Похоже, тест не пройден, мужики.

— Ну да, просто жесть.

(Слышно было, как Жемчугов добавил: «Святые сосиски…»)

— В каком смысле — жесть?

— Ну, то есть финиш.

«Жесть», значит… Время идёт, язык обогащается. Увы, не всегда на пользу языку. Для такого обогащения большого ума не надо, но брюзжать по этому поводу — ещё глупее…

— Даю вводную. Вы сейчас спокойно уходите, шума не поднимаете, всем улыбаетесь. Никому в больнице ничего не говорите. О результатах доложите Брежневу. А дальше — что он вам прикажет. Я бы приказал домой, отдыхать.

На том распрощались.

Итак, в больнице держали не Вошь, кем-то его заменили, а мои подозрения триумфально подтвердились. Но радость от этого факта была небольшой. Какая там радость, если нелюдь запросто ходит по улицам, если этакая тварь кому-то настолько приглянулась, что её вытащили оттуда, откуда вытащить, казалось бы, невозможно. Спрашивается, зачем вытаскивали? Логично было бы нацелить Вошь на меня, и до сих пор, несмотря на потерю Льдовой, этот вариант казался мне наиболее вероятным. Но только в одном случае — если б я был опасен. Получается, я не опасен?

Или Льдова — лишь пункт в списке, в котором есть и моё имя?

Жив буду — узнаю…

Но подмена была хороша! Рост, внешность, не подкопаешься. Разве что голос, когда он пытался истерить… Купили? Запугали и заставили? Тип этот, который сел на замену, — точно больной, если согласился добровольно! Потому что из больницы он теперь либо не выйдет, либо выйдет горизонтально и вперёд ногами.

Пора было давать по газам, пока гайцы не взяли меня за задницу… ах, да, их же теперь зовут гиббонами. Но я рискнул, задержался ещё на минуту.

Позвонил Ортису — чтоб два раза не вставать.

— Витя, если не трудно, пробей одного человечка. Желательно скорее. Очень надо. Некто Алесь Маркуша, отчества не знаю…

Продиктовал ориентировочный год рождения и номер школы, в которой они с Мариком учились. Очень бы хотелось, чтобы этот Алесь по-прежнему обитал в Москве, а не свинтил куда-нибудь в Минск или Варшаву.

* * *

Дом — через двор, сказал мне Марик. Напротив старой квартиры. Звонить — в двадцать девятую… Координаты были полными и точными, рыскать в поисках не пришлось. Я осмотрел подъезд, осмотрел окно третьего этажа, выходящее во двор (оттуда моя квартира отлично была видна), только потом вошёл.

И тут же наткнулся на человека, торопливо сбегающего по лестнице мне навстречу.

Человек делал мне страшные глаза и прижимал указательный палец к губам. Тихо, мол, ни звука.

Мужчина заметно старше меня и с поразительно знакомым обликом. Постаревший, погрузневший и полысевший Шпунтик, заместитель покойного Босса по вопросам науки и техники, «медвежатник» и автомобильный мастер.

Единственный, кто не пострадал в бойне при Новобутаково, когда было расстреляно ядро группировки Бассурманова, включая самого главаря.

Это — кент Марика???

Я стоял в секундном ступоре, а Шпунтик уже орудовал каким-то приборчиком, появившимся в его руке: медленно водил им вокруг меня, обследуя со всех сторон мою спортивную фигуру. Детектор, понял я, реагирующий на что-нибудь спрятанное. Оружие ищет? Электронику? При этом Шпунтик так и держал указательный палец свободной руки возле своих губ, давая понять, что молчание — золото.

Кто ищет, тот всегда найдёт, — девиз ментов, которым надо рубить «палки» для отчётности. Оказалось, блин, не только ментов. Несколько мгновений спустя человек с детектором отогнул полу моей ветровки и молчаливым кивком указал на крохотную штуковину, прилепившуюся к подкладке.

«Клопик»!

Шпунтик вытащил из кармана большую лупу с лампочкой (он носил разгрузочный жилет, как и я, набитый всякой всячиной), присел возле меня и некоторое время разглядывал устройство. Встал и жестом послал меня на выход из подъезда. Затем изобразил пальцами идущего человечка, затем — поднимающегося по ступенькам. В конце пантомимы сделал движение, будто стряхивает что-то с себя. Смысл был ясен: иди домой и оставь «клопика» там.

Здравая идея.

Что я и сделал: пересёк двор и поднялся к себе. Квартира встретила меня затхлым воздухом запустения, однако тосковать (как и умиляться) было некогда. Я аккуратно оторвал коварное насекомое от одежды, оставил его на тумбочке в прихожей — и…

Вернулся к Шпунтику.

Третий этаж, шесть лестничных маршей. Он впустил меня, тщательно закрыл дверь, и тогда я спросил:

— Маячок? Или всё-таки прослушка?

— И то, и другое.

Плохо…

Это было так плохо, что я чуть не застонал от досады. Но кто преподнёс мне этот гостинец? И когда? Скажем, утром в чебуречной… Куртка висела на вешалке, и, пока я сидел за столом, из виду её не терял. Потом я вскочил и побежал ловить Лёню Вошь. Самый удобный момент, всё внимание на мне. Несложная манипуляция с одеждой на вешалке… Кто оставался в кафе? Да все! Кроме Миши Брежнева, который побежал следом за мной. Значит, его вычёркиваем? Не знаю… И Аллу Льдову тоже вычёркиваем — по понятной причине… А почему, собственно, её вычёркиваем? Она была в кафе? Была. «Клопа» могла прикрепить? Могла… Так, где ещё я снимал куртку? В морге, в кабинете Франкенштейна. Я смотрел на экран компа и совсем не следил за руками Вити Ортиса… Насколько я ему доверяю? Внутренне — больше, чем всем остальным. Но не обманываюсь ли я? Не знаю… Так, ещё варианты? А если взять ночь… Квартира Марика, клиент спит, ветровка преспокойно висит в коридоре, подходи и заряжай… Не сходи с ума! — встряхнулся я. Что бы о тебе ни говорили, ты не параноик, а у подозрительности есть границы, называемые здравым смыслом…

— Как ты узнал, что я иду? — спросил я у Шпунтика.

— Марсель Сергеевич звонил с утра, предупредил. Я вас ждал. — Он провёл меня в единственную комнату (квартира, которую ему снял Марик, была однушкой) и продемонстрировал мониторы. Здесь был устроен настоящий наблюдательный пункт: телекамеры висели и над обоими подъездами, включая мой, и на обеих лестницах, и над входами в обе квартиры. Может, ещё где-то, если понажимать на кнопки.

— Что, вот так с утра сидел и ждал? А если б пропустил?

— Я бы не пропустил, — сказал Шпунтик, глядя на меня собачьими глазами. — Только не вас, Сергей Михайлович.

Он меня боялся, это было хорошо видно.

— Откуда ты меня вообще знаешь? Мы вроде лицом к лицу не встречались.

— Ну как же — не встречались? (Теперь он смотрел вниз, шаря беспокойным взглядом по полу.) Уж вы простите, Сергей Михайлович, я тогда не сказал, сразу не сообразил. Спасибо вам. И от жены, и от дочки тоже. Мы вам очень благодарны за… за всё…

Ага, в Новобутаково Шпунтик дешифровал нападавшего, несмотря на «чеченку». По голосу или ещё как, неважно. Если б его поймали — выпотрошили бы быстро, и правда бы выплыла. Выплыла, несмотря на моё утопление. Игра слов… Да, это был бы прокол. Которого не случилось, потому как Шпунтик — вот он, перед мной…

— Так чего ж ты не признался ещё там, на месте, что узнал меня? Думаешь, что-то изменилось бы?

— Ну… — выдавил он через силу.

Конечно, изменилось бы, говорил его затравленный взгляд. Положили бы вы меня там вместе со всеми, чтоб не проболтался. Мертвецы лишнего не скажут…

Может, и положил бы, ни в чём я сейчас не уверен. Я тогда был как под дозой, хоть формально и трезвый. Но то, что он меня боялся сейчас, спустя столько лет, было мне совершенно не нужно. Мешало это.

— Вы — человек слова, — наконец родил Шпунтик. — У вас серьёзная репутация. Простите ещё раз, если невольно… если случайно… не желая того…

— Брось, Васильков, — оборвал я это непотребство. — Прошлое — в прошлом, расслабься. Босс подох, а на остальных наплевать. Разве что на Арбуза хотелось бы поглядеть — как он, что с ним. Но даже тут все чувства давно перегорели.

«Перегорели, — соврал я. Зачем соврал? Кому? Может, сам себе?

— На Арбуза кое-какая информация есть, — оживился Шпунтик-Васильков. — Даже адресок имеется.

Я обнял его за плечи (он весь напрягся), усадил на сложенный диван и уселся рядом.

— Вот и давай спокойно поговорим. Ты мне расскажешь, я послушаю. Если чего не пойму — переспрошу. Для того я и пришёл, Васильков, спокойно поговорить.

— Про что рассказать, про Арбуза? — спросил он с готовностью.

— Отлично, с этого и начнём…

Сведения на Арбуза были скудные и отрывочные, я принял их к сведению, временно задвинув в дальний шкафчик мозга, зато адрес он называл уверенно и за эту инфу ручался головой. И вот как раз адрес этого ублюдка мне был действительно нужен, потому что я твёрдо намеревался нанести ему визит… Не мстить заново, боже упаси! И не вспоминать о былом за кружкой пива. Дело в задачке, которую мне поставили устами Миши Брежнева, пусть и в неявном виде.

Некто Рефери.

Сомневаюсь, что Арбуз мог быть тем самым таинственным мафиози, о котором так много говорили большевики в МУРе. Проблема Арбуза всегда была в масштабах личности и величине интеллекта. (Даже отстрелив ему гениталии, я вряд ли тем самым добавил бандюку ума.) Варианты просматривались совсем другие. Просто этот упырь мог быть связан с упомянутым Рефери, а скорее всего, не мог не быть связан. Они должны были работать сообща! Либо Рефери находился непосредственно возле Арбуза, употребляя того в качестве посредника и пользуясь оставшимися ресурсами «банды чемпионов», либо пользовался бывшими бандитскими ресурсами, скрываясь и шифруясь в том числе и от Арбуза. Но всё равно пользовался. Так что расспросить качка-кастрата стоило.

Покончив с этой темой, я задал главный вопрос — тот, ради которого, собственно, пришёл сюда. Что связывало этого невесть откуда взявшегося уголовника с моим сыном? Как они вообще сошлись?

Шпунтик ничего не скрывал, охотно делился всем, что мне было нужно. Марсель Сергеевич нашёл его сам. Зачем искал? «Очень благородный у вас сын, — сказал мне Шпунтик, — очень порядочный молодой мужчина…» Оказалось, что для детского автоклуба, который Марик с парой других меценатов организовал в Твери (я про это ничего не знал, надо же!), понадобился хороший техник. А про этого Василькова я достаточно ему порассказывал, чтобы Марик понял: во-первых, Шпунтик не конченый преступник, а человек инфантильный, сломавшийся в тяжких жизненных обстоятельствах, готовый на всё ради своей семьи. И во-вторых, высоко квалифицированный инженер-электротехник плюс искуснейший механик и слесарь. Единственный лакей Босса, которого не западло вытащить из болота. (На самом деле, зная своего сына, предположу, что Шпунтика он выбрал ещё и потому, что этот человек полностью от него зависел, был стопроцентно управляем.) Вопрос был, как найти сбежавшего бандита-автомеханика?

А судьба Шпунтика, если кратко, сложилась таким образом. После событий в Новобутаково, где я его отпустил живым и невредимым, они с женой и малолетней дочерью той же ночью уехали в украинскую Одессу, бросив всё. Украина для России — как Мексика для США, слабо контролируемая территория, исчезнуть на которой — как два факса переслать. Во всяком случае, так было в 2001-м. Одесса в советские времена была одним из ведущих центров картинга, и там у Шпунтика осталось много хороших знакомых. Ему на первых порах помогли, тем более с деньгами у беглеца был полный ажур, а украинскими паспортами для всей семьи он обзавёлся заблаговременно, как чувствовал. Первым пунктом он как раз и спасал семью. Для чего спешно развёлся с любимой женой, заставив её вернуть девичью фамилию, а также поменять фамилию у дочери. И тут же оформил ей фиктивный брак с гастарбайтером из Приднестровья (тот получил богатое приданое в долларах) — снова со сменой обеих фамилий. Запутав таким образом следы, отправил обеих своих девочек в Приднестровье на ПМЖ. После Москвы, после того, как я их похитил и неделю держал взаперти, они были согласны на всё… Сам Шпунтик остался на незалежной и, помотавшись по её благословенным землям, сменив десяток городов, решил для надёжности отсидеться пару-тройку лет в тюрьме. Рассчитывал, что, когда выйдет, его искать уж точно перестанут, и он наконец сможет воссоединиться со своими…

Угнал дорогую тачку, получил три года, отбывал в Киевской области под Кагарлыком в сто пятнадцатой ИТК (за взятку, иначе хрен бы туда попал). Курорт, а не зона. Начальник колонии прознал, что Шпунтик — инженер-механик, и подрядил его чинить личную BMW. Это, как позже выяснилось, и стало началом провала. Шпунтик поставил на колёса практически убитую тачку, чем настолько восхитил хозяина, что тот нашёл мастеру-зеку новое занятие. Давно он лелеял мечту создать у себя в колонии некое подобие дома пионеров для заключённых — с кружками и секциями. Такие отклонения частенько случаются с мозгами начальников: то театр на зоне откроют, то хор, то студию живописи. Один чудик-майор, помню, гонял мужиков ирландские танцы разучивать. На этом фоне задание Шпунтику выглядело вполне прилично: возглавить на время отсидки кружок авиамоделирования. А Шпунтик такой человек, что не умеет делать шаляй-валяй, если уж взялся. И вот на турнире по авиамодельному спорту, организованному под крылом «Антонова», в категории кордовых пилотажных моделей участник от ИТК № 115 (прибывший на турнир под конвоем) неожиданно занимает первое место…

Начальник колонии получил жирную «галочку» и грамоту. А герой-моделист, з/к Васильков, попал в местную прессу.

Таким образом его и нашли: с одной стороны — остатки «банды чемпионов», возглавляемые Арбузом, с другой — мой сын Марсель Сергеевич, шерстивший интернет в поисках хоть каких-то следов Шпунтика.

Арбуз запросто мог замочить предателя прямо в зоне — руками зеков. Мог организовать допрос с пристрастием — теми же силами и средствами. Однако он, вероятно, хотел проделать это в Москве, причём лично, поскольку дождался, когда бывшего соратника выпустят…

— Выхожу я за ворота, — закончил Шпунтик свой рассказ. — Меня под ручки — и в «лендровер», оттуда Баян вылазит и щерится, пальчиком манит. Ну, думаю, кранты тебе, Васильков, глупую и никчёмную жизнь ты прожил… И вдруг как ураган налетает! Два парня, всего двое! Вырубили их всех за секунду, оружие отобрали, положили мордами в пыль, их же стволы — им в затылки. Сели в их джип и уехали. Джип бросили через километр, пересели то ли в «хонду», то ли в «мазду»… В общем, если б не Марсель Сергеевич, лежать бы мне сейчас где-нибудь в подмосковной земельке, порезанному на кусочки.

— Сколько бандитов вас встречало? — спросил я, с трудом воспринимая столь счастливый финал.

— Четверо.

— И Марик с Искандером их положили мордами в пыль?

— Я говорю, что видел, не совру. У вашего сына феноменальная подготовка, Сергей Михайлович, и у друга его ненамного хуже. Эти четверо — они ведь кто борец был, кто боксёр, все профи. Баян, например, чемпион Дагестана за какой-то год. Но тут — смерч, понимаете? Кто ты против смерча, извините за поэзию.

— По-моему, вы про кого-то другого, — так и не мог я поверить, вспоминая утренний спарринг с Мариком. — Ну, ладно, пока замнём. Может, боксёры были пьяны…

Ответ на вопрос был получен, история в целом ясна.

Я достал «безопасный» телефон, которым снабдил меня Марик. Тот, что всего с двумя номерами. Позвонил.

— Чадо, — сказал я в трубку. — Не желаешь пополдничать с папой? Йогурт, кислородный коктейль?

— А по телефону нельзя? — хмуро спросил он.

— По телефону вкус не тот. Давай где-нибудь пересечёмся, называй место. Я сейчас у Шпунтика, мы отлично поговорили.

— Место… Выходи из дома и дворами — на Малый Сухаревский. Убедись, что за тобой не следят…

— За мной сегодня перестали следить, я договорился. Кстати, пока помню: это не ты случайно мне приклеил «клопа» к куртке? Шпунтик обнаружил.

— У тебя была закладка? — встревожился Марик. — Договорился он, называется… Передай Шпунтику, пусть уходит из квартиры. Сразу за тобой. Аппаратуру пусть бросает, не цепляется. А ты — на Малый Сухаревский, там тебя подберёт Искандер, так надёжней. На своей машине ко мне не приезжай. И проверься, кроме шуток…

— Есть провериться, товарищ генерал, — гаркнул я.

Какие уж тут шутки. Закладка в моей одежде очень многое меняла в картине мира. Твой папаша, Марик, конечно, идиот, но не дурак. Наводить непонятно чьих следопытов на Искандера — последнее дело, этого удовольствия мы их лишим. И что Шпунтику нужно поскорее линять отсюда, было абсолютно ясно; думаю, ему, пуганому воробью, даже ясней, чем нам.

Я предупредил Шпунтика, чтоб тот собирался, передав ему распоряжение Марселя Сергеевича, и уже почти ушёл, когда отзвонился Ортис.

Витя быстро расправился с моей просьбой насчёт Алеся Маркуши. Я записал нынешние координаты этого парня, сразу прикидывая, когда, какими путями мне будет удобнее к нему заскочить. После чего наконец поинтересовался (раньше всё никак было), как там история с пальбой возле Бюро экспертизы, и какова судьба Витиного «фольксвагена».

— Тачку вернули без вопросов, — ответил Ортис на главный для него вопрос. — А бандосы успели смыться до приезда полиции. Если б не гильзы, записали бы нам ложный вызов. — Он хохотнул.

— Номера джипов пробил? — спросил я.

— Записаны на пенсионеров, как водится. Те оформили генеральные доверенности с правом продажи и добросовестно забыли про эти тачки. Ну, мы через нотариусов, думаю, размотаем эти концы…

— Да без толку, — сказал я. — Выявите второстепенную бандочку на подхвате, выполняющую мелкие поручения больших людей.

— Простите, тут другая линия, — торопливо проговорил Ортис, — ещё созвонимся…

Отключился.

Впрочем, пусть они и второстепенные, подумал я, слушая гудки и продолжая мысленный разговор, но жаль, очень жаль, что мы их не смогли сфотографировать. Показал бы эти рожи Шпунтику, вдруг он кого признал бы… Хотя нет, пустые надежды. Слишком молодые, только их «бригадир» худо-бедно подходил по возрасту. Да и не спортсмены они, эти бандосы. Никто из них. В лучшем случае — «качалка» и тир по праздникам, вот и весь спорт. А Босс брал к себе только спортсменов, как действующих, так и бывших, не делая между ними разницы, лишь бы человек был из его Системы, — той, в которой он вырос. Так что — нет у нас бандитских рож, и не надо…

Повинуясь скорее привычке доводить всё до конца, не оставляя позади себя открытых дверей, чем оперской интуиции или дедуктивной чуши, я вызвал на экран своего телефона фотографию невостребованного трупа с Большого Чертановского пруда.

Показал фото Шпунтику:

— Видел его когда-нибудь?

— Винтик! — воскликнул он восторженно. — А почему без уха?

* * *

Винтик и Шпунтик. В каком-нибудь кино или, там, в романе, будь у членов особо опасной банды такие кликухи, это выглядело бы тупым фарсом, типа, выпендрился автор. Но в реальности чего только не бывает. Босс, обладавший своеобразным чувством юмора, прозвал так своих, тогда ещё молодых, помощников по технической части. Наверное, маленький мальчик Бассурманов обожал книжки про Незнайку и его друзей, а когда вырос в главаря, стал отыгрываться на людях. Клички, согласно его воле, мгновенно прилипли (попробовали бы не прилипнуть!).

И вот Шпунтик узнал в покойнике старого знакомца, почти коллегу. Впрочем, разница между ними была существенная: первый был приближен к Боссу, входил в ближний круг, был публичной фигурой, тогда как второй не то чтобы стоял ниже в иерархии, просто Босс его не афишировал, а то даже скрывал, включая своих. Так что о существовании Жоры Пасюка, так по-настоящему звали Винтика, мало кто знал (я, например, не знал, как и Рудаков, кстати). Штука в том, что Шпунтик заправлял по части железа, электротехники, слесарного дела и тому подобного, а Винтик был профи в электронике и программировании, короче, хакер высокого уровня. А хакер обязан быть в тени, иначе толку от него ноль, Босс это понимал. («Я уверен, он, сука, и нашёл меня на Украине», — с искренней ненавистью сказал Шпунтик про Винтика.)

Жора «Винтик» Пасюк дожил до наших дней, чтобы закончить кривой жизненный путь на столе у Франкенштейна. Вернее, прикончили-то его раньше, и, судя по ранам, пытали перед смертью, а Франкенштейн всего лишь освободил труп от некоего лишнего предмета в его желудке, прежде чем отправить на кремацию, — в нарушение всех норм.

Что же получается, Радик действительно причастен к этому убийству? Если он был в курсе, где и что искать в доставленном трупе… А что, кстати, было в том трупе? Очевидно, то же самое, что потом вынули уже из него. Увидев, кто его поджидает возле лофта, он успел незаметно проглотить ценный предмет, однако не учёл, что под «сывороткой правды» сам себя и сдаст. После чего будет вскрыт на своём же кухонном столе…

Готовая реконструкция событий.

Осталось ответить на несколько мелких вопросов, типа, кто и зачем захапал коллекцию. Машинально, по воровской привычке?

Ха-ха.

Искандера я нашёл, где договаривались, ждать не пришлось… На самом деле — он меня нашёл, подкатил со стороны Трубной улицы. На мотоцикле.

На хорошем, чёрт, мотоцикле! Чёрный круизёр от «Suzuki», классика жанра. С незнакомой надписью «Boulevard» на бензобаке. Был он, пижон, в чёрной толстовке с капюшоном (в тон машине), на спине и рукавах которой красовалось «Boulevard Club».

— Классный у тебя ве́лик, — сказал я, забираясь на пассажирское сиденье.

— Велик? — удивился он.

— Ну, педик. В моей юности двухколёсные аппараты звали педиками, и никому ничего плохого в голову не приходило.

— Пусть лучше будет «велик», — решил он, и мы рванули.

Парень оказался не из обидчивых, проверку прошёл. Некоторые за свой байк убить могут. Не знаю, зачем я его пытался спровоцировать, из-за того, наверное, что вспомнился мне вдруг мотоциклист, устроивший вчера стрельбу в Озерце и спасший Марину от нападения. Впрочем, если это и был Искандер, то прикид он сменил: тот был в обычной кожанке и без всяких «боливаров» на рукаве.

Ехали совсем чуть, до Екатерининского сквера. Там и встретились с Мариком, побрели по асфальтовой дорожке.

— Чем занят? — спросил я для затравки.

— Делами. Не только же у тебя дела, — сразу разворчался он. — Не понимаю, почему нельзя было по телефону?

Опять двадцать пять! Законный вопрос, но не ответишь же, что, когда допрашиваешь, нужно видеть подозреваемого: его лицо, руки, даже ноги. А после утреннего совещания в чебуречной, после общения с пьяной Викториной, я намеревался Марика именно допросить. Все эти его деньжищи, о происхождении которых можно только гадать, нападение на лжеинкассаторов, осуществлённое с такими нюансами, что нервный смех разбирает, — при том, что совершенно не до шуток… Подозревать собственного сына — хуже пытки не придумаешь.

— Да уж, телефоны нынче у всех, — произнёс я, как бы откликаясь на его слова. — Скоро собаки будут гулять с мобильниками на ошейниках. Стало так просто — позвонить. Откуда угодно: из машины, из метро. Да вот, например, из парка. А ведь прошло совсем немного времени, когда это казалось невероятным. В мои времена мобильник нам выдавали один-единственный на всю группу — командиру. Лежал у него в сейфе… Я думаю, ничто так не изменило нашу повседневную жизнь, как мобильники. Даже компьютеры в этом смысле не конкуренты…

Марик выслушал и усмехнулся:

— Так и не ответил, зачем тебе понадобилась личная встреча.

— Через час у меня другая встреча, такая, что приходить на неё без уверенности в тылах — опасно. Вот зачем.

— В каких тылах ты не уверен, папуля?

— Слушай, у твоего Искандера мотик — просто супер! Я, пока ехали, на слюни изошёл. А у тебя какой?

— У меня тоже супер. Ты что-то там говорил про тылы.

— Это и есть про тылы. Позавчера ограбили инкассаторов. Как раз молодцы на мотиках. Во время акции использовали термиты и арбалеты с пиропатронами.

А я всё не могу забыть, как ты в школе, классе в восьмом, кажется, испытал в школьном сортире термит. Там, помню, не только раковина, а весь сток прогорел до колена, и ещё на пол упало… И в квартирке твоей шикарной, я обратил внимание, висит арбалет в коридоре перед входом в спортзал. Эти совпадения, эти твои бешеные бабки, взявшиеся чёрт знает откуда…

— И о чём ты приехал спросить? Не граблю ли я инкассаторов?

— О деньгах, Марсель. Не заставляй меня сходить с ума, а то и правда начну спрашивать про инкассаторов… Знаешь, как кошатники иногда поступают с нашкодившими котами? Крепко берут их в руки, тщательно трясут, смотрят им в глаза и произносят тихим страшным голосом: «Настало время нам серьёзно поговорить!» Так вот, время настало. Откуда у тебя деньги? Откуда машины, квартиры, супербайки?

— Ещё вопросы к коту есть?

— Почему ты так странно себя ведёшь?

— Да тебе же ничего невозможно объяснить! — закричал он. — Ты же как в коме был! Проснулся на другой планете, и теперь всех подозреваешь, что они инопланетяне!

— Может, не всё так плохо?

— Ну, пусть… Ты будешь разочарован, папуля, никакого криминала с моей стороны. Если не считать криминалом вовлечённость в «золотую лихорадку».

Всё обмерло у меня внутри. Этого ещё не хватало!

— Вы занимаетесь золотом?

Марик загоготал, аж подпрыгнул, и вдруг расслабился. Фальшиво проорал: «Он царит над всей вселенной, тот кумир — телец златой!» (Полсквера на нас вылупилось.) Моя наивность явно его обезоружила, но ничего, я готов был снести унижения от собственного сына, лишь бы вытащить червя подозрений из груди.

Тем более унижать отца он не собирался. Просто не верил, что его поймут.

Ларчик раскрылся со скрипом (скрипели мои несчастные мозги). В конце две тысячи десятого, проявив исключительную прозорливость, Марик стал обладателем десяти тысяч биткоинов. Часть купил по пятьдесят центов за биткоин, остальную часть намайнил. Тогда с этим было куда проще, чем сейчас, мощностей настольного компа хватало, а он задействовал сразу несколько компов. Потом ещё несколько раз покупал, создавая задел. Что такое этот его «биткоин», как их «майнят», я до конца и не врубился (ни в тот момент, ни позже, когда почитал историю вопроса), да я и не пытался, если честно. Понял главное: это самодельные международные деньги, не связанные ни с каким государственным банком, которые имеют удивительное свойство быстро расти в цене. То есть если б Марик, по его словам, спохватился не в десятом, а в девятом году, был бы сейчас не миллионером, а мультимиллионером.

— Миллионером в рублях? — уточнил я у него.

— В баксах, папа. И в евро.

Наверное, что-то случилось с моим лицом, потому что он опять засмеялся и хлопнул меня по плечу:

— Ну да, твой непутёвый сын — долларовый миллионер.

— Я не говорил «непутёвый»…

— Ты всю жизнь считал меня умным, если не льстил. Да, я раньше многих понял, что это золотая жила. Но был бы я вдобавок ещё и трахнутым психом, то не ждал бы полтора года, а занялся бы биткоинами сразу, как они появились. Когда их стоимость считалась по электричеству, затраченному компьютером на вычисление.

— А сейчас как с этим дела?

— Халява закрылась, жила иссякла, толпы прогоревших. Кто не успел, тот опоздал. Я очень даже успел. Теперь у меня реальный капиталец. — Марик довольно погладил себя по животу.

— И почему было сразу не объяснить? Твой папуля, конечно, идиот, но…

Некоторое время шли молча. Отец с сыном гуляли. Он был на голову выше меня, этакая дылда, худой, но жилистый, мамин сын, а не папин. Гены Ленки — в полный рост. Дремлющий смерч. Разметал пьяных бандитов на Украине… Он формулировал ответ, боясь обидеть родителя.

— Да стыдно было, — произнёс он, разглядывая кроны редких деревьев. — Взрослый мужик, а деньги фактически не зарабатываю. Вроде как просеиваю на пляже песок бадминтонной ракеткой, собираю, что туристы потеряли… очень похоже… Хотелось, чтоб ты меня уважал.

— Я тебе что, упёртый солдафон? Фанатик безупречной мужественности! Да я радуюсь твоей удаче! (И правда радовался, не столько удаче, сколько развязанному узелку.) Я в бешеном восторге, Марик! У меня сын — законный миллионер!

— Речь про уважение, для меня это не пустые слова…

— Не усложняй, Марик. Как бы ты ни строил свою жизнь, моё отношение к тебе не изменится. Я уважаю любой твой выбор. Никаких исключений. Чёрт возьми, не могу даже представить, что должно произойти, чтобы я перестал тебя считать лучшим сыном на свете!

Как будто солнце на его лицо упало.

— Ты лучший в мире папка! — Он обхватил меня за пояс и приподнял.

Потом я его приподнял. Минуту мы боролись.

Потом я спросил:

— Из-за чего ты всё-таки подрался с Алесем?

— С каким Алесем? — Марик остановился.

— С Маркушей. Твой одноклассник.

— Это сто лет назад было, — сказал Марик. — Что я должен помнить?

Опять он темнил. Тьфу, такой разговор испортил…

— Ты его тогда в больницу отправил. Странно было бы не помнить.

— Если ты настаиваешь… — сказал он с внезапным ожесточением. — Тебе будет неприятно. Маркуша увлекался фотографией — я это помню, ты вряд ли. Решил попробовать себя в фотомонтаже. И начал с того, что изготовил по приколу, на самом деле по глупости, пачку голых фотографий с одноклассницами, с учителями, с мамами учеников. Там была и наша мама. Оригиналы, с чего потом лепил жабы, он сделал, когда бывал у нас дома. Мы же какбэ… э-э… дружили. Я его наказал. Всё.

— Викторину он тоже изобразил голой?

— А при чём здесь Вика?

— Что я точно помню, это что у вас была маленькая компания. Алесь в неё входил. Если над твоей матерью рискнул так пошутить, то с Викой ещё проще? Или нет?

— Папа, ты меня достал своими подкопами. Чего тебе надо?

— Вику изнасиловали. Ребёнок у неё не от мужа, замуж она выскочила от отчаяния. Спрашиваю прямо: это сделал Маркуша? Или не он? Допускаю, было групповое. Если так, кто участвовал?

— Почему ты спрашиваешь у меня?

— Вика молчит. Отправила к тебе, сказала, ты знаешь правду.

— Ну и дура! — в сердцах хлестнул Марик. — Вечно своё дерьмо на других перекладывает… Папа, извини, но я лучше тоже помолчу. Пытай её, а не меня.

— Вика сильно пьёт.

— Знаю… Схожу я, наверное, к ней, поговорю. Светиться только не хочется…

— Не ходи. Охранники из «Верности» тебя увидят. Не надо, чтобы видели. Считай, я запретил. Вернёмся к теме: что у нас с голыми фотографиями, они вообще были?

— Конечно, — удивился он моем вопросу. — Маркушу я бил за фотографии. Гадом буду, если не так.

— Да верю, верю…

Я сыну верил. Гигантское облегчение — осознать это. С этим чувством — хоть на плаху, хоть в ад, хоть в сквер возле кремлёвской стены…

* * *

Подъехал на своей «шестёрке», оставив машину на платной стоянке неподалёку. К «шестёрке» меня вернул Искандер, надёжный, как страховой полис, как «Suzuki» под его яйцами. Ехать было недолго, и прибыл я заранее, чтобы осмотреть место встречи. Прошёлся по аллеям Александровского сада, обошёл издали памятник императору, когда меня взяли сзади под локоток…

— Товарищ Чухов?

Я обернулся. Некто в штатском. Серый костюм без единой складочки, неопределённо-тёмный галстук, хорошие кожаные туфли.

— Так точно.

— Вас ждут, пройдёмте, пожалуйста.

Отвели меня вовсе не к памятнику, как я предполагал, а к большому чёрному авто престижной марки. Водитель вылез. Передо мной открыли заднюю дверь, приглашая внутрь.

— А проверить меня? — бросил я в воздух.

— Вас уже проверили, — раздался из салона монотонный, безжизненный голос. — Оружия нет, опасных предметов нет. Зачем-то носите с собой три мобильных телефона, из которых активны только два.

Гостя всего общупали, а он этого даже не почувствовал? Ни фига себе! Раз за разом наступившее Будущее тычет меня носом в лужицу, как несмышлёного кутёнка…

— Не стойте, залезайте, — подтолкнул голос изнутри.

Я подчинился. Холуй захлопнул за мной дверцу.

— Надеюсь, мою голову пока не обыскали без спроса? — спросил я.

Хозяин авто, сухопарый невысокий человек — моих годов или чуть старше, — не мигая смотрел мне в глаза.

— С вашей головой тоже разберёмся.

Это не было шуткой, это было честным предупреждением.

Кроме нас в салоне — никого. Отвернувшись, человек лениво посмотрел в окно, давая возможность себя изучить. Блестящая, сильно загорелая лысина посередине черепа с чахлыми кустиками по краям притягивала взгляд, оказывая на впечатлительных собеседников гипнотическое действие (возможно, так и было задумано). Столь же загорелое, тщательно выбритое лицо особых примет не имело. Зато его тёмно-синий, как у Президента, костюм, плюс неброские, практически незаметные часы, а также неприметный зажимчик из белого золота, украшавший галстук, говорили о принадлежности их владельца к Касте.

— Ну и какова ваша версия, кто вас сюда вызвал? — равнодушно спросил он, показав хорошо отбеленные зубы.

— Военные никогда бы не назначили встречу у памятника, им бы в голову такое не пришло, значит, не ГРУ. СВР? Памятники они используют в работе, но не возле же Кремля! И вообще, не пахнет эта история разведкой и шпионажем. ФСБ? Очень похоже, очень, но… Полномочия у вас, судя по косвенным, круче, чем у ФСБ. Не могу это рационально объяснить, но ощущение стойкое. Вопрос: есть ли у нас спецслужба с полномочиями круче ФСБ? Есть! Называется ФСО, подросшее дитя пенсионера Кержакова.

— Вы проницательны. Поправлю только, что Кержаков — это футболист, а ФСО была преобразована из структуры, созданной генерал-майором Коржаковым.

Так, шуток они не понимают или не принимают.

И в том, и в другом случае — важный сигнал, как вести себя дальше.

— Виноват, столько лет прошло, перепутал.

— Перестаньте кривляться, Ушаков. Не только на словах, но и внутри себя. Особенно — внутри себя.

И вдруг наследник генерал-майора Коржакова… улыбнулся.

Это было страшно. Обычная, казалось бы, улыбка, придающая разговору живость… Живость ли? Не наоборот? Меня в дрожь на секунду бросило. Я думал, что умею пугать людей. Я был дилетантом в сравнении с этим тёмно-синим вурдалаком с короткими ножками.

— Не хочу зря терять время, поэтому прошу вас выбрать верный тон, — пояснил он. — Прошу, как офицера.

— Бывшего…

— Это поправимо, — мгновенно перебил он меня. — Всё поправимо, в том числе ваша главная проблема — вернуть легальность в свою жизнь. Имя, звание, работу, должность и прочая. Если не ошибаюсь, вы до этого уже дозрели — после стольких лет отшельничества. А я редко ошибаюсь. Близких, конечно, никто вам не вернёт, остальное решаемо.

— Я всё-таки хотел бы знать, с кем говорю. Без догадок и ребусов.

— Называйте меня Иван Иванович. Давайте объяснюсь… Вы, конечно, знаете, что структура ФСО сложная, в неё, помимо основной службы, входят специальные подразделения, заточенные под широкий круг задач. Некоторые подразделения настолько специфичны, что, во-первых, подчиняются непосредственно Первому лицу и никому иному, во-вторых, нормативное регулирование их деятельности отсутствует. В-третьих — об их существовании мало кто знает. Я руковожу одним из таких подразделений, мы условно называем себя Службой защиты Конституции — «Служба Зе-Ка». Что это означает? Если для ФСО в целом Конституция — это вершина нормативной иерархии, то для нас этот документ — всего лишь объект защиты. Вам понятен смысл?

— Основной закон страны написан не для вас.

— Не настолько грубо, но изредка — да, это так. Наша деятельность регулируется приказом Первого с грифом особой важности. Удостоверение показывать не буду, придётся поверить на слово. Ну и хватит о нас.

— Ничего, что все подписки, которые я давал, давно закончились по срокам?

— А я пока не сообщил ничего секретного. Конкретика — чуть позже, когда прояснится ваш статус.

— Да какой у меня статус? Подозрительный субъект с фальшивой биографией. Если честно, чертовски не хватает конкретики.

— Майор Брежнев докладывал мне, что Есенин-Ушаков разумный человек, способный к компромиссам, — задумчиво произнёс начальник «Зе-Ка». — Неужели прокололся?

— Иван Иванович, мне кажется, я не давал повода. Вы тут говорили, мол, всё можно вернуть: имя, звание и тому подобное. Что для этого нужно сделать, конкретно?

— Про Ушакова, пропавшего в двухтысячном, мы знаем практически всё. Для начала расскажите про Есенина Сергея Дмитриевича. Откуда он взялся и с какой целью?

Откровенность за откровенность, прозвучало между строк. А на самом деле — проверка на вшивость. Буду врать — один расклад, отмолчусь — другой. Отмалчиваться или врать — не та была ситуация, дураку ясно, и я принялся исповедоваться…

О том, что мне нужна запасная личность, я задумался ровно в тот момент, когда в первой половине девяностых возглавил ту самую экспериментальную спецгруппу, сборную солянку из сотрудников разного профиля, призванную бороться с организованной преступностью. Да, поначалу мы занимались лишь одной бандой, но мне было ясно, что за ней последует и вторая, и третья — как оно и случилось. А значит, когда-нибудь я обязательно подойду к черте, за которой бездна. В этом случае, учитывая, что у меня семья, нам придётся в спешке исчезать из этой жизни, чтобы жить в другой. Значит, нужен, фигурально выражаясь, и личный самолёт, и запасной аэродром. Причём вторая личность не могла быть фальшивой, с липовыми документами и придуманным прошлым. Нужно было создать реального человека, чётко вписанного в социальную систему. Я ждал случая, и судьба очень скоро помогла мне…

Большинство ОПГ девяностых так или иначе были связаны с Чечней, жирея на войне. Странная это была война, ну да речь не об этом. В одну из командировок туда, ещё до позора в Хасавюрте, я сдружился с Серёгой Есениным, капитаном из мотострелкового батальона, ротой командовал. Детдомовский пацан, там и разжился таким звучным именем-фамилией. Я ведь и сам детдомовский, так что разница в званиях нам не мешала, тем более он боевой офицер, а я кто? Мент, опер. Ездил я на Северный Кавказ обычно со сводным отрядом, но занимался своими делами и в подчинении был у самого себя. Подробности наших с Есениным похождений и шалостей к делу не относятся (хотя есть что порассказать), но одну его фразу я навсегда запомнил: «Когда ты с пацанами в одном котле варишься, за них и жизнь разменять — плевое дело».

Важно вот что. Закончилась моя командировка, подвернулся военный борт с оказией, и повезли меня на аэродром — с армейской колонной. Три машины, один БТР, один сапёр и пара-тройка отделений в боевом охранении (точно не помню, да и не считал я бойцов). Слёзы, а не «колонна». В одной из бэмсов, как я понял, перевозили архив Серёгиной части в связи с их передислокацией. На ящиках сидел кто-то из «писарей», писарчуками ещё их называли. Была бы колонна покрупнее, старшие командиры, может, и почесались бы обеспечить хотя бы подобие нормальной проводки. Я слышал, во Вторую чеченскую такого раздолбайства, несогласованности, банальной неподготовленности стало на порядок меньше, плюс жёстко каралось предательство (главная причина людских потерь в Первую), но я этого уже не застал.

Выдвинулись мы днём, а не ночью, и двигались, как считалось, по своей, проверенной и зачищенной трассе. Серёга поехал меня провожать — то ли по дружбе, то ли по глупости… В общем, живыми с той трассы уползли немногие, и я в их числе. Фугас проморгали, гранатомётчиков упустили. Кто ты против РПГ? Кусок жареного мяса с корочкой, если попали в машину. Архив воинской части сгорел, и Серёга мой сгорел. Я смог взять его жетончик и подпаленное удостоверение офицера, в кармане нашёл письмо от девушки — тоже изъял. Изуродованный, обгорелый труп в один момент потерял шансы быть опознанным, и впоследствии записан был как неопознанный.

Прости меня, тёзка.

В возникших бардаке и суматохе (кого на лечение, кого куда) меня самолётом доставили в ростовский госпиталь, где я на время превратился в контуженого капитана Есенина, лишившегося вдобавок документов…

— И так далее, — оборвал меня Иван Иванович. — Бумажные подробности не существенны, технология понятна. Вы превратились в капитана Есенина, списанного по ранению и получающего пенсию, оставаясь в то же время действующим подполковником Ушаковым. Браво. Нас интересуют поступки этого персонажа.

Сановный фэсэошник, не скрываясь, взглянул на часы. И я понял. Он практически всё знал, а чего не знал, ловил с лёту. Не факты были нужны, а моя интерпретация.

И, разумеется, мои эмоции, выдаваемые микромоторикой, которую они, возможно, считывали и анализировали.

Но зачем стрелять из пушек по такому серому воробышку?

— Никаких действий товарищ Есенин не предпринимал, — сказал я ему, — если не считать покупку земельного участка под Тверью. Чтобы приучить односельчан к своему соседству, я иногда наезжал туда и жил. Само собой, исключая те дни, когда за мной планово следила «семёрка» по графику УСБ…

— Вы на удивление легко засекаете слежку, — опять перебил он меня. — Это касается только агентурного наблюдения или технические средства распознаёте так же лихо?

— Экстрасенс ли я? (Его губы дрогнули: похоже, усмехнулся.) Нет, я не сенс. Опыт и выучка помогают против людей, но против техники нужна другая техника, без вариантов. (Очень кстати вспомнился «клопик» на моей куртке.)

— Согласен, — сказал он. — Я тоже терпеть не могу всевозможные гаджеты. Продолжайте.

«Гаджеты»? Очередное словечко, от которого хочется залезть под стол… А насчёт моих посещений Нового Озерца я не соврал: эти поездки приходилось не только тщательно обставлять, но и, главное, не попасть с ними на карандаш Управлению собственной безопасности. Если кто не знает, каждого офицера в системе МВД (на всех уровнях: федеральном, городском, районном) где-то раз в каждые два-три месяца помещают под негласный колпак — на недельку. Проверяют, есть ли связи с криминалом, связи с бизнесом, ну и просто — не дебил ли он по жизни. В следствии, в прокуратуре, у соседей-федералов — то же самое. В отношении себя я вычислял такие периоды без проблем, тем и спасался.

— Хорошую вещь гаджетом не назовут… — пробормотал я. — Извиняюсь. Личность Есенина мне потребовалась, когда было уже поздно. Семьи нет, куда сбегать, зачем? Имитировать гибель и скрыться на годик, чтоб забыли, вот и весь прок. Просто если б я совершил задуманную акцию немедленно, меня бы стопроцентно нашли, никакая новая личность не помогла бы. Потому что искала бы Система. Когда ищет Система, без вести пропасть практически невозможно… (Иван Иванович слушал, изредка кивая.) Но если выждать и потерпеть… Розыск пропавших людей формально ведётся в течение трёх лет, хотя в реальности мы ж понимаем, какие-то действия предпринимаются только в первый год. Так что через год про Ушакова забыли, и на сцене смог появиться Есенин, провинциальный пенсионер. Я наведался в Москву с ясной и твёрдой целью…

— Достаточно, — произнёс мой слушатель излишне громко. — Благодарю за удовольствие, было любопытно.

Я чуть язык не прикусил. Очевидно, некоторые вещи нельзя было произносить вслух даже в этом шикарном седане. Гаджеты, гаджеты… А ведь ещё секунда, и я открытым текстом сознался бы, как в 2001-м уничтожил ядро «банды чемпионов», включая лично Босса. Поплакался бы, что вся громоздкая затея с Есениным в итоге сгодилась лишь для того, чтобы меня сочли последним, кого можно заподозрить. Мелко, Хоботов… ОНИ знали. И были не против. Потрясающе.

— Сделали вы всё грамотно, проявив исключительную выдержку, — продолжал Иван Иванович. — Трудно представить, что вы испытывали и как сдержались. Мы очень вам сочувствуем. И при этом поздравляем. Другая сторона про вас действительно в тот момент забыла, так что работа идеальная.

Убийство Босса — работа? Я в восторге!

— Другая сторона? — спросил я.

Он медленно показал пальцем — почему-то в сторону Кремля.

— Вы правы, Сергей Михайлович, мы — Система. Но у тех, с кем вы будете разговаривать после меня, а это случится буквально сейчас, у них своя Система. Скажу предельно откровенно: если бы в начале нулевых нам поступил приказ найти вас и отдать — нашли бы и отдали. Никакое наше сочувствие не изменило бы ситуацию. Однако, повторюсь, вы остались в тени, и приказа не последовало. Ваше счастье.

— С тех пор ситуация изменилась?

— В смысле нашей лояльности приказам — нет, разумеется. Но с вами изъявили желание побеседовать (опять он ткнул пальцем в сторону кремлёвской стены). Оне изволили поставить мне задачу: предварительный зондаж собеседника, то есть вас. И если я сочту вас бесполезным или ненадёжным — отменить встречу. Говорю так свободно, потому что изучили мы вас уже давно и вполне достаточно, чтобы дать им свою рекомендацию. А разговор этот затеян совсем с другой целью.

Карты раскрываются, подумал я. Конкретики хотел? Получай…

— Вы уже догадались, каким образом бандиты нашли вас в деревне? — неожиданно спросил Иван Иванович.

— Очевидно, проследили за Мариной. Это дочь фигуранта по делу, из-за которого я приехал в Москву. Как меня нашла девушка, я пока не знаю, и зачем искала, тоже. Найду её — спрошу.

— Обращайтесь к майору Брежневу, он поможет в поисках. У него возможностей несколько больше, чем у простого опера с Петровки.

— Это я сразу понял.

— Возвращаясь к дочери Франковского. Если б не она, шансы бандитов отыскать вас были бы ничтожны. А ведь бандиты — это тоже Система, пусть и меньшего масштаба. Получается, Система в их лице обделалась, а частное лицо с задачей справилось. Уловили мысль?

— И какую задачу, как частное лицо, я должен для вас решить?

— Нам нужен Рефери. Нет, я неправильно сформулировал: Рефери не нужен, ни нам, ни вообще, в этой жизни. Эта фигура на доске лишняя.

Формулировка была предельно конкретной. У меня в горле зачесалось, засвербило от ярости. Сначала они дают понять, что в курсе всех моих подвигов, а потом, шантажируя этим знанием, вынуждают стать киллером? Они меня, оказываются, отвратительно изучили!

— Очень лестно было повидаться, — молвил я, открывая дверцу и намереваясь убраться отсюда на фиг. — Окунуться в вашу драгоценную государственную текучку и всё такое прочее.

— Господин Есенин, подождите, — приказал Иван Иванович, и я автоматически придержал коней. — Похоже, вы нарисовали себе странную картину и поверили, что это реальность. Не ошибитесь.

— А вы что, не всё сказали?

— Ничего из того, что бы касалось нашей к вам просьбы. Вы не против продолжить обсуждение? Тем более осталось немного.

Я влез обратно, стыдясь своей податливости. А может, тупости.

— Даю расклад, — произнёс он совсем уж без эмоций. — Рефери чрезвычайно опасен, но мы даже найти его не можем. Просто — найти. Не говоря уже о чём-то бо́льшем. Система не справилась, обделалась по полной. Как это возможно, спросите вы? Причина банальна: мерзавец так поставил себя, что стал необходим крупному бизнесу, и тот его прикрывает. У них своя Система, поэтому ситуация патовая. Кое-кто считает (опять палец на Кремль), что этот субъект полезен государству. Мы не согласны, но у нас приказ — Рефери не трогать. Нас держат за руки, уважаемый Сергей Михайлович. Приказ — это приказ. А частное лицо вроде вас приказам не подчиняется.

— Предлагаете ангажемент?

— С ушами да услышит. Гонорар — ваша полная, абсолютная легализация во всех сферах, в случае успеха, разумеется.

— Хочу внести ясность. Если вы думаете, что Есенин или Ушаков способны убрать кого-то по заказу — только потому, что однажды был срыв, — то у вас плохие психологи.

— Для начала надо человека найти и идентифицировать. Это первейшая задача. Дам совет: поменьше отвлекайтесь на посторонние темы — вроде коллекций, убийств друзей и раскопанных могил. (Совет был потрясающе безграмотный, но я устоял и промолчал.) Далее, убрать человека можно и не физически, вы отлично это понимаете. Достаточно дискредитировать его в глазах хозяев, и наши руки будут развязаны. В конце концов, хорошая комбинация — стихия оперативника, ваша стихия. А банду без головы мы и сами разгромим, будьте спокойны.

— «Банда без головы», название для романа… Разрешите бестактные вопросы?

— Спрашивайте.

— Какое отношение имеет ФСО к этой истории? Почему не ФСБ?

— Потому что в деле участвуют госчиновники первого ряда, а мы обязаны таких охранять в самых широких пределах, а если надо, без пределов. Кстати, именно с одним из таких вы и встретитесь, когда мы распрощаемся.

— Мне нужны наработки на Рефери.

— Всё — к Брежневу. Наработки кое-какие есть, но мало. Мы в принципе не можем открыто заниматься оперативно-поисковой деятельностью, тем более в данном случае. Технические возможности огромные, а фактически — не для нас… Развяжите нам руки, Сергей Михайлович.

— Как я понял, Рефери имитирует инкассацию. Что было в сгоревшем кейсе, который перевозил представитель «Ойло-Союза»?

— Не совсем имитирует. Он и правда создал фельдъегерскую службу, которая в некоторых случаях подменяет нашу, входящую в состав ФСО. Самые влиятельные люди государства пользуются его услугами, когда им требуется абсолютная конфиденциальность, потому, собственно, Рефери и прикрывают.

— Самые влиятельные люди не хотят, чтобы об их делишках узнали те, кто поддерживает порядок в государстве? — задал я риторический вопрос.

— Вижу, вы меня понимаете. Что они там возят? Мы не знаем. Крайне важно это выяснить, и самый короткий путь — спросить непосредственно у Рефери.

Короткий — не самый простой, подумал я. И уж тем более — не самый надёжный.

— Мне бы корочки, — попросил я. — Хоть какие-нибудь. Невозможно же работать.

— Сергей Михайлович! — сказал он с интонацией «Семён Семёнович!». — Вы частное лицо, не забывайте. Мишу Брежнева на поводке таскайте, у него корочки на все случаи жизни.

— И с оружием никак?

— Не имеем права. (Он подмигнул.) Не поверю, что это проблема.

Он правильно не верил, но озвучить просьбу я был обязан — ради страховки.

— Подытожим, — сказал Иван Иванович, и удивительная нотка торжественности вдруг прорезалась в его дистиллированной речи. — Я знаю, о чём вас попросят и что вам предложат оне, — те, кому мы как бы служим. Здесь вы услышали честный расклад. Дальше выбор за вами, с каким государством вам по пути: с тем, для которого бандит и убийца по кличке Рефери полезен, или с тем, которое хочет раздавить этого древесного жука, разъедающего в труху плоть великой страны.

По всему, тут бы заиграть музыкальной заставке из программы «Время», но было тихо. Только улица снаружи шумела. Не люблю пафос, и тем более не страдаю иллюзией, будто выбор всегда за мной.

Я чуть было не спросил, дескать, у нас в стране что, два государства, но одумался и промолчал.

Очевидно, сановник от спецслужб подал невидимый миру сигнал, потому что холуй в сером распахнул передо мной дверцу и объявил:

— Я вас провожу, товарищ Чухов.