«…меня вынудили к этому с помощью шантажа.

Когда мне было столько же примерно лет, сколько тебе сейчас, я нарушил закон. Тебе это представить трудно, но ты постарайся. Был такой советский закон, который запрещал людям свободно продавать вещи, которые им принадлежали. Они могли это сделать только через государственные магазины по строго фиксированным ценам. Люди обходили этот закон, существовал черный рынок. Тех, кого там ловили, наказывали, как правило, штрафом.

Мне не повезло. Когда меня поймали за нарушение этого закона, мной заинтересовался один офицер КГБ — надеюсь, эта-то аббревиатура тебе знакома?

Сейчас все это может показаться смешным, но тогда, поверь, мне было не до шуток. Он угрожал, что вся эта история станет известна. Мало того что там, где я тогда учился, но еще и на работе у моего отца. И для меня, и для отца это означало конец всякой карьеры — раз и навсегда. Этот человек предложил мне сделку — я соглашаюсь тайно сотрудничать с КГБ, точнее, даю подписку, что согласен. А он взамен никого не информирует о моем правонарушении. Он обещал, что никто никогда не узнает об этой расписке, — она, якобы, нужна была ему только для продвижения по службе.

Прошло много времени, уже и КГБ прекратил свое существование. Ко мне действительно никто за это время ни разу не обратился, ни разу эта история не всплыла. И я решил, что все закончено и забыто.

Я ошибся. Именно этой распиской меня шантажировали двадцать пять лет спустя и заставили отказаться от семьи — от тебя и мамы. Когда я подавал документы на въезд в Штаты, на вопрос в анкете "Сотрудничали когда-нибудь с правоохранительными или разведывательными учреждениями иных государств?" я ответил "Нет".

Через некоторое время после того, как мы все переехали из Москвы в Нью-Йорк, мне продемонстрировали ту, двадцатипятилетней давности расписку. И предложили выбирать: или я соглашаюсь на все их условия, или моя расписка оказывается у американских властей, а это означает немедленную депортацию и меня, и всех, кто въехал в Штаты вместе со мной. При этом в силу некоторых обстоятельств возвращаться нам было некуда. Выбор у нас был небогатый — тюрьма или кладбище, ну, или мое сотрудничество…

И я согласился.

Правильно я поступил или неправильно — ты когда-нибудь решишь, если тебе вообще все это интересно. Сейчас не это должно тебя заботить. Все, что я рассказал, — только предыстория…»