Уважаемые

                       товарищи потомки!

Роясь

            в сегодняшнем

                                          окаменевшем г….,

наших дней изучая потёмки,

вы,

       возможно,

                           спросите и обо мне.

И, возможно, скажет

                                          ваш учёный,

кроя эрудицией

                                вопросов рой,

что жил-де такой

                                  певец кипячёной

и ярый враг воды сырой.

Профессор,

                      снимите очки-велосипед!

Я сам расскажу

о времени

                    и о себе.

Я, ассенизатор

                              и водовоз,

революцией

                       мобилизованный и призванный,

ушёл на фронт

                              из барских садоводств

поэзии —

                  бабы капризной.

Засадила садик мило,

дочка,

             дачка,

                         водь

                                  и гладь —

сама садик я садила,

сама буду поливать.

Кто стихами льёт из лейки,

кто кропит,

                         набравши в рот —

кудреватые Митрейки,

                                мудреватые Кудрейки —

кто их к чёрту разберёт!

Нет на прорву карантина —

мандолинят из-под стен:

«Тара-тина, тара-тина,

т-эн-н…»

Неважная честь,

                                  чтоб из этаких роз

мои изваяния высились

по скверам,

                       где харкает туберкулёз,

где б… с хулиганом

                                        да сифилис.

И мне

             агитпроп

                                в зубах навяз,

и мне бы

                    строчить

                                     романсы на вас —

доходней оно

                           и прелестней.

Но я

          себя

                    смирял,

                                   становясь

на горло

                 собственной песне.

Слушайте,

                    товарищи потомки,

агитатора,

                    горлана-главаря.

Заглуша

                 поэзии потоки,

я шагну

                 через лирические томики,

как живой

                      с живыми говоря.

Я к вам приду

                             в коммунистическое далеко́

не так,

             как песенно-есененный провитязь.

Мой стих дойдёт

                                  через хребты веков

и через головы

                              поэтов и правительств.

Мой стих дойдёт,

                                  но он дойдёт не так, —

не как стрела

                             в амурно-лировой охоте,

не как доходит

                           нумизмату стёршийся пятак

и не как свет умерших звёзд доходит.

Мой стих

                    трудом

                                  громаду лет прорвёт

и явится

                  весомо,

                                            грубо,

                                             зримо,

как в наши дни

                                вошёл водопровод,

сработанный

                         ещё рабами Рима.

В курганах книг,

                                   похоронивших стих,

железки строк случайно обнаруживая,

вы

     с уважением

                              ощупывайте их,

как старое,

                      но грозное оружие.

Я

   ухо

          словом

                       не привык ласкать;

ушку девическому

                                     в завиточках волоска

с полупохабщины

                                   не разалеться тронуту.

Парадом развернув

                                     моих страниц войска,

я прохожу

                    по строчечному фронту.

Стихи стоят

                       свинцово-тяжело,

готовые и к смерти

                                       и к бессмертной славе.

Поэмы замерли,

                                к жерлу прижав жерло

нацеленных

                       зияющих заглавий.

Оружия

               любимейшего

                                          род,

готовая

               рвануться в гике,

застыла

               кавалерия острот,

поднявши рифм

                                отточенные пики.

И все

            поверх зубов вооружённые войска,

что двадцать лет в победах

                                                      пролетали,

до самого

                    последнего листка

я отдаю тебе,

                           планеты пролетарий.

Рабочего

                 громады класса враг —

он враг и мой,

                             отъявленный и давний.

Велели нам

                       идти

                                  под красный флаг

года труда

                      и дни недоеданий.

Мы открывали

                              Маркса

                                             каждый том,

как в доме

                 собственном

                                   мы открываем ставни,

но и без чтения

                                мы разбирались в том,

в каком идти,

                           в каком сражаться стане.

Мы

       диалектику

                              учили не по Гегелю.

Бряцанием боёв

                                она врывалась в стих,

когда

          под пулями

                                  от нас буржуи бегали,

как мы

             когда-то

                             бегали от них.

Пускай

               за гениями

                                     безутешною вдовой

плетётся слава

                              в похоронном марше —

умри, мой стих,

                                умри, как рядовой,

как безымянные

                                на штурмах мёрли наши!

Мне наплевать

                             на бронзы многопудье,

мне наплевать

                             на мраморную слизь.

Сочтёмся славою —

                                     ведь мы свои же люди, —

пускай нам

                       общим памятником будет

построенный

                           в боях

                                        социализм.

Потомки,

                  словарей проверьте поплавки:

из Леты

                 выплывут

                                     остатки слов таких,

как «проституция»,

                                       «туберкулёз»,

                                                                «блокада».

Для вас,

                 которые

                                  здоровы и ловки,

поэт

        вылизывал

                              чахоткины плевки

шершавым языком плаката.

С хвостом годов

                                я становлюсь подобием

чудовищ

                 ископаемо-хвостатых.

Товарищ жизнь,

                                давай

                                            быстрей протопаем,

протопаем

                    по пятилетке

                                               дней остаток.

Мне

        и рубля

                         не накопили строчки,

краснодеревщики

                                   не слали мебель на́ дом.

И кроме

                  свежевымытой сорочки,

скажу по совести,

                                   мне ничего не надо.

Явившись

                    в Це Ка Ка

                                            идущих

                                                           светлых лет,

над бандой

                      поэтических

                                               рвачей и выжиг

я подыму,

                    как большевистский партбилет,

все сто томов

                           моих

                                     партийных книжек.