Петербургские окна.

Сине и темно.

Город

сном

и покоем скован.

НО

не спит

мадам Кускова.

Любовь

и страсть вернулись к старушке.

Кровать

и мечты

розоватит восток.

Ее

Волос

пожелтелые стружки

причудливо

склеил

слезливый восторг.

С чего это

девушка

сохнет и вянет?

Молчит…

но чувство,

видать, велико́.

Ее

утешает

усастая няня,

видавшая виды, —

Пе Эн Милюков.

«Не спится, няня…

Здесь так душно…

Открой окно

да сядь ко мне»,

– Кускова,

что с тобой? —

«Мне скушно…

Поговорим о старине».

– О чем, Кускова?

Я,

бывало,

хранила

в памяти

немало

старинных былей,

небылиц —

и про царей

и про цариц.

И я б,

с моим умишкой хилым, —

короновала б

Михаила.

Чем брать

династию

чужую…

Да ты

не слушаешь меня?! —

«Ах, няня, няня,

я тоскую.

Мне тошно, милая моя.

Я плакать,

я рыдать готова…»

– Господь помилуй

и спаси…

Чего ты хочешь?

Попроси.

Чтобы тебе

на нас

не дуться,

дадим свобод

и конституций…

Дай

окроплю

речей водою

горящий бунт… —

«Я не больна.

Я…

знаешь, няня…

влюблена…»

– Дитя мое,

господь с тобою! —

И Милюков

ее

с мольбой

крестил

профессорской рукой.

– Оставь, Кускова,

в наши лета

любить

задаром

смысла нету. —

«Я влюблена», —

шептала

снова

ушко

профессору

она.

– Сердечный друг,

ты нездорова. —

«Оставь меня,

я влюблена».

– Кускова,

нервы, —

полечись ты… —

«Ах, няня,

он

такой речистый…

Ах, няня-няня!

няня!

Ах!

Его же ж

носят на руках.

А как поет он

про свободу…

Я с ним хочу, —

не с ним,

так в воду».

Старушка

тычется в подушку,

и только слышно:

«Саша! —

Душка!»

Смахнувши

слезы

рукавом,

взревел усастый нянь:

– В кого?

Да говори ты нараспашку! —

«В Керенского…»

– В какого?

В Сашку? —

И от признания

такого

лицо

расплы́лось

Милюкова.

От счастия

профессор о́жил:

– Ну, это что ж —

одно и то же!

При Николае

и при Саше

мы

сохраним доходы наши. —

Быть может,

на брегах Невы

подобных

дам

видали вы?