Ничего удивительного, читатель, нет в том, что находка Тома и Гека вызвала настоящее смятение в умах жителей городка. Такая сумма, да еще наличными, – это трудно было даже вообразить! Пересудам в Сент-Питерсберге не было конца: одни завидовали, другие восхищались, а были и такие, что повредились рассудком, не выдержав нездорового волнения. В городе и окрестных поселках разобрали до фундамента все заброшенные дома, и даже земля под ними была многократно перекопана в поисках кладов – и не мальчишками, а солидными и положительными людьми, отцами семейств. Куда бы ни пошли Том с Геком, за ними везде тащились любопытные. Раньше никто не прислушивался к тому, что они говорили, а теперь даже незнакомые люди подхватывали и повторяли за ними каждое слово; что бы они ни сделали, все выходило у них, по всеобщему мнению, просто замечательно. Похоже, их уже не считали простыми смертными, и словно в подтверждение этого городская газетенка опубликовала их биографии, из которых следовало, что оба – и Том, и Гек – еще в колыбели демонстрировали все признаки незаурядности и множество талантов.
Вдова Дуглас положила деньги Гека в банк под проценты, а судья Тэтчер по просьбе тети Полли сделал то же самое для Тома, и теперь у каждого из мальчиков был просто колоссальный доход – по доллару в день, а в воскресенье – полдоллара. Это равнялось содержанию местного пастора – в те времена всего за доллар с четвертью в неделю человек мог получить жилье и стол, одеваться, а вдобавок стричься и бриться.
Судья Тэтчер теперь был самого высокого мнения о Томе Сойере. Он не раз говорил в кругу приятелей, что обыкновенный мальчик не смог бы вывести его дочь из пещеры, а когда Бекки по секрету рассказала отцу, что в школе Том ради нее выдержал порку, судья был тронут до глубины души и назвал ложь, которую Том использовал для того, чтобы розги достались ему, а не Бекки, святой ложью, достойной войти в историю наравне с исключительной правдивостью Джорджа Вашингтона!
Никогда еще отец не казался Бекки таким важным и серьезным, как в тот день, когда он произнес эти слова, расхаживая взад-вперед по ковру. Поэтому она сейчас же побежала к Тому и рассказала ему все.
Кроме того, судья заявил, что надеется когда-нибудь увидеть Тома великим законодателем или прославленным полководцем, и добавил, что приложит все силы для того, чтобы Том попал в Национальную военную академию, а потом изучил бы юридические науки в лучшем университете страны и таким образом подготовился к той или другой карьере, а возможно, и к обеим сразу.
Богатство Гека Финна и то, что теперь он находился под опекой вдовы Дуглас, буквально втолкнуло его в приличное общество, и Гек страдал, как нераскаявшийся грешник в аду. Прислуга вдовы одевала его, умывала и причесывала, его ежедневно укладывали спать на омерзительно чистых простынях. Геку приходилось есть с тарелки, пользоваться ножом, вилкой и салфеткой, пить из чашки, не говоря уже о том, что нужно было учить уроки по книжкам, ходить по воскресеньям в церковь и говорить так вежливо, что потерялся всякий вкус к разговорам. Одним словом, куда ни кинь – кандалы цивилизации сковывали его по рукам и ногам, лишая свободы.
Добрых три недели он мужественно терпел все эти ужасы, но в один прекрасный день сбежал. Смертельно огорченная и встревоженная вдова двое суток разыскивала его повсюду. Она подняла на ноги весь город, даже забрасывали сети в реку в надежде выловить мертвое тело Гека.
И лишь на третий день рано утром Том Сойер догадался заглянуть в пустые бочки, валявшиеся за старой бойней, и в одной из них обнаружил беглеца. Как в старые добрые времена, Гек тут и ночевал; он уже успел стащить кое-что из съестного и позавтракал, а теперь возлежал, развалясь и покуривая трубку. Разумеется, он был немыт, нечесан, одет в те самые лохмотья, которые раньше придавали ему такой живописный вид, и совершенно счастлив. Том вытащил его из бочки, поведал, каких он всем причинил хлопот, и потребовал, чтобы приятель вернулся домой.
Лицо Гека, только что спокойное и счастливое, помрачнело. Он сказал:
– Дохлое это дело, Том. Я уже пробовал, да не выходит. Я думаю, все это мне ни к чему. Вдова добрая, не обижает, только порядки, которые она у себя завела, не по мне. Ты только прикинь: велит вставать каждое утро в одно и то же время и тут же гонит умываться, потом сама причесывает, чисто все волосы выдрала… Я уж не говорю о том, что в дровяном сарае спать не позволяет; да еще носи этот чертов костюм, а в нем просто задохнешься, и такой он, прах его побери, чистый, что ни тебе лечь, ни тебе сесть, ни на травке поваляться! В церковь ходи, парься там… А проповеди! Это ж чистая погибель: мух не лови, не разговаривай, да еще и сиди в башмаках, не снимая, полдня. Обедает вдова по звонку, спать ложится по звонку, встает по звонку – все у нее одно за другим. Где ж человеку такое вытерпеть!
– Да ведь и у других то же самое, Гек!
– Знаешь, Том, мне до этого никакого дела нет. Я не другие, мне этого не снести. Не могу я жить, точно веревками связанный. И еда уж слишком легко достается – ее и есть-то неинтересно. Рыбу ловить – спросись, купаться – спросись, да и вообще, куда ни вздумается пойти – спросись, дьявол бы их всех подрал. А уж ругаться – ни-ни, так что даже и рот открывать неохота. Приходится лазить на чердак и там отводить душу, а не то хоть вешайся. Курить запрещается, орать не дозволено, зевать тоже, ни тебе потянуться, ни почесаться, особенно при гостях… И без конца молится, чтоб ей! Я таких сроду не видывал! Только и знает, что хлопочет да заботится! Ну что это за жизнь? А вот еще школа скоро начнется, мне и туда надо было бы ходить – тут и святой взвоет. Пришлось удрать, Том, ничего не поделаешь! Вот эта одежонка как раз по мне, и бочка тоже подходящая, и теперь я с ними ни за какое золото не расстанусь. И вот что я тебе еще скажу, Том: ничего хорошего в этом богатстве нет, напрасно мы с тобой так думали. Если б не эти деньги, ни за что бы я не вляпался в эту историю с вдовой. Так что бери-ка ты мою долю себе, а мне выдавай время от времени центов по десять – только не часто, не люблю я, когда на меня деньги с неба сыплются. И еще: попробуй все-таки уговорить вдову, чтоб она на меня не серчала…
– Знаешь, Гек, ничего из этого не выйдет. Может, потерпишь еще немного – а вдруг тебе в конце концов понравится?
– Понравится?! А ты бы попробовал посидеть часок на горячей плите – тебе понравилось бы? Нет, Том, не хочу я этого богатства, не хочу жить в этих душных домах. Мне нравится в лесу, на реке и в бочке – там я и останусь. Ну их ко всем чертям! И надо же, как раз тогда, когда у нас есть и ружья, и пещера, и мы уже вроде собрались в разбойники, вдруг случилась эта чепуха и все пошло наперекосяк!
Том решил воспользоваться ситуацией:
– Слышь, Гек, но ведь я-то, хоть и разбогател, все равно подамся в разбойники.
– Да ты что? Ох, провалиться мне на этом месте! А ты не врешь, Том?
– Чистая правда – такая же, как то, что я здесь сижу. Только, знаешь, Гек, как же мы сможем принять тебя в шайку, если ты так плохо одет?
Улыбку с лица Гека словно ветром сдуло.
– Как это не сможете? В пираты же вы меня приняли!
– Ну пираты – другое дело. Разбойники куда выше пиратов. Они во всех странах сплошь из самых знатных: герцоги там, графы, да мало ли кто еще.
– Том, ты всегда был мне другом! Что же ты, прогонишь меня, что ли? Примешь ведь, скажи, а?
– Гек, я бы принял, но что люди скажут? Ну каково нам будет слышать: «Ох и шайка у Тома Сойера! Сплошные оборванцы!» Это, между прочим, про тебя будут говорить, Гек. Тебе будет неприятно, а о себе я и не говорю.
Гек долго молчал, борясь с собой, и наконец выдавил:
– Ну ладно, Том. Поживу у вдовы еще с месяц, может, как-нибудь и вытерплю. Но при одном условии: если вы возьмете меня в шайку.
– Вот это я понимаю, Гек! Пойдем, старина, я попрошу, чтобы вдова тебя поменьше терзала.
– Нет, ей-богу? Здорово! Если она не будет цепляться со своими порядками, я и курить буду потихоньку, и ругаться тоже и хоть из кожи вон вылезу, а вытерплю. А ты когда соберешь шайку и двинешь в разбойники?
– Да прямо сегодня. Нынче вечером сойдемся и устроим посвящение.
– Чего устроим?
– Посвящение.
– А это еще что такое?
– Это когда все клянутся помогать друг другу и не выдавать секретов, даже если тебя станут рубить в капусту, а если кто обидит кого-нибудь из нашей шайки, того убивать, и всех его родичей тоже.
– Ох и повеселимся!
– А ты думал! Такую клятву приносят ровно в полночь, и чтоб место было самое страшное и безлюдное – вроде того дома, где бродяги прятались, да только таких домов нынче уже днем с огнем не сыскать.
– Ну хоть в полночь, и то дело, Том.
– Вдобавок клятву надо произносить над гробом и подписывать собственной кровью.
– Вот это по мне! В миллион раз лучше, чем быть пиратом! Сдохну, а останусь у вдовы, Том; а уж если из меня выйдет толковый разбойник и пойдут об этом всякие разговоры, я думаю, она и сама обрадуется, что взяла меня к себе.