Когда мы подошли к домику, Джекстроу с помощниками только что закончили сборку деревянного корпуса на тягаче и кое-кто из мужчин уже спустились вниз. Я не стал проверять тягач: все, что делал Джекстроу, было безупречно.
Я знал, что он заметил мое отсутствие, но он не такой человек, чтобы задавать мне вопросы при посторонних. Я подождал, пока последний из работавших не сошел вниз, взял Джекстроу под руку и отвел в сторону, чтобы чувствовать себя под покровом темноты в полном уединении, но и чтобы видеть желтый свет, пробивавшийся из наших заиндевелых слуховых окон: потеряться среди льда и снега второй раз за один вечер было бы, пожалуй, уже слишком.
Он выслушал меня молча и, лишь когда я закончил, спросил:
— Что же мы предпримем, мистер Мейсон?
— Все будет зависеть от обстоятельств. Вы говорили с Джессом?
— Четверть часа назад. В туннеле.
— Как насчет радио?
— Боюсь, что никак, доктор Мейсон. Джесс обнаружил пропажу нескольких конденсаторов и запасных ламп. Все обыскал. Говорит, что их украли.
— Может, еще найдутся? — Но я и сам не верил в это.
— Две лампы уже нашлись. В конце снегового туннеля. Разбиты вдребезги.
— Наши друзья везде успевают. — Я негромко выругался. — Это решает вопрос, Джекстроу. Больше ждать нельзя, надо трогаться в путь как можно скорей. Но эту ночь... Эту ночь надо использовать для сна. Мы должны выспаться.
— В Аплавник? — Это была база нашей экспедиции неподалеку от устья ледника Стрёмсунд. — Думаете, мы доберемся туда?
Так же как и я, он имел в виду не трудности и опасности зимнего путешествия в Арктике, хотя, имея только устаревший тягач, даже думать об этом было страшно, а людей, которые должны были стать нашими спутниками. Среди всех сомнений и опасений одно было ясно как день: кто бы ни были убийцы, они могли избежать правосудия лишь одним способом — стать единственными, кто вернется из Гренландии живыми.
— Я бы не поручился за счастливый исход нашего путешествия, — сухо сказал я, — но у нас будет еще меньше шансов, если мы останемся здесь. Голодная смерть нам обеспечена.
— Да, несомненно. — С минуту он молчал, потом его осенила неожиданная мысль. — Вы сказали, что сегодня они пытались убить вас. А вам не кажется это странным? Казалось бы, вы и я должны быть в полной безопасности. Во всяком случае, на несколько дней.
Я понял ход его мыслей. Не считая Джекстроу и меня, едва ли нашелся бы десяток людей во всей Гренландии, которые смогли бы завести этот проклятый тягач и тем более управлять им. С собаками справиться мог только Джекстроу, и сомнительно, что кто-либо из пассажиров умеет ориентироваться по звездам и ходить по компасу. И тот факт, что мы с Джекстроу все это знали и умели, мог на некоторое время гарантировать нам жизнь.
— Вы совершенно правы, — сказал я ему. — Но мне кажется, что они об этом не думают просто потому, что еще не осознали, как это важно. Нам будет лучше просветить их на этот счет. Тогда мы оба будем застрахованы. Это, конечно, не придаст нам популярности в их глазах, но тут уж ничего не поделаешь.
Я объяснил Джекстроу замысел, который уже сложился у меня в голове, и тот глубокомысленно закивал в знак согласия.
Через две-три минуты после того, как он сошел вниз, я тоже спустился в домик. Все девять пассажиров были в сборе. Восемь из них внимательно следили за Мари Ле Гард, восседающей за кастрюлей с супом, и я мог рассмотреть их самым пристальным образом. Первый раз я разглядывал группу людей с целью решить, кто же из них убийца, и обнаружил, что испытываю при этом странное и беспокойное чувство.
Начать с того, что в первую минуту каждый из пассажиров представлялся мне потенциальным преступником, но я рассматривал всю цепочку убийств как ненормальность. А в этой крайне необычной обстановке, в этой совершенно немыслимой, многослойной одежде каждый из них казался отклонением от нормы. Но при более близком рассмотрении передо мной была группа дрожащих от холода, притоптывающих, чтобы согреться, несчастных и весьма заурядных людей.
Впрочем, так ли уж они заурядны? Например, Веджеро, зауряден ли он? Он обладает отличным телосложением, силой и, несомненно, быстротой и темпераментом первоклассного борца тяжелого веса, но я бы никогда не принял его за боксера. И дело не в том, что он очевидно образованный и культурный человек, такие боксеры бывали и раньше, а дело в том, что на его лице не было никаких признаков, вернее, следов его профессии. Кроме того, я никогда о нем не слышал, хотя, с другой стороны, это мало что доказывает, как врач, я всегда был низкого мнения о homo sapiens, который ни за что наносит телесные повреждения другому homo sapiens. Я не особенно интересовался этим видом спорта.
Или взять, например, его менеджера Солли Ливина или даже преподобного Джозефа Смолвуда. Солли ничуть не похож на нью-йоркского менеджера, каких я видел и о которых слышал. Он до того хорош, что в него не веришь. Или преподобный отец Смолвуд, который выглядит так, как обычно изображают проповедников и какими они почти никогда не бывают: смиренным, кротким, немного нервным. Все его движения, реакция, комментарии и реплики предсказуемы. Против этого, однако, можно было бы возразить, что наши убийцы — умные, расчетливые люди, которые ни за что не стали бы подделываться под столь явно искусственные типы. А с другой стороны, если они отличаются изощренной хитростью, они, возможно, так и поступили.
Коразини. На нем тоже можно поставить большой вопросительный знак. Америка специализируется на создании ловких, умных, крепких руководителей и служащих бизнеса, и Коразини, несомненно, один из таких людей. Но обычный бизнесмен тверд главным образом в умственном отношении, а Коразини крепок и физически, к тому же в нем чувствуется какая-то беспощадность, которую он не поколебался бы применить и в делах, выходящих за пределы бизнеса.
Придя к этой мысли, я тут же подумал, что готов заподозрить Коразини по соображениям, диаметрально противоположным тем, которые вызвали во мне подозрение относительно Ливина и преподобного отца Смолвуда. Коразини не подходил ни под один шаблон и совершенно не соответствовал традиционному представлению об американских бизнесменах.
Остаются двое: Теодор Малер и сенатор Брустер. Из них я бы, скорее, заподозрил первого, чем второго... Но когда я спросил себя, почему, то не смог привести никаких убедительных доказательств, кроме того, что он тощий, смуглый, несколько мрачный на вид и абсолютно ничего не рассказал о себе. Что касается сенатора Брустера, то он, конечно же, вне всякого подозрения. Но тут же меня сразила внезапная мысль: если кто-то хочет избежать подозрений, то нет ничего лучше, как назваться человеком, который действительно стоит вне подозрений! Откуда я знаю, что он действительно сенатор Брустер? Подложные документы, белые усы и белые волосы, венчающие багрово-красное от природы лицо, вот вам и сенатор Брустер. Правда, такой обман скоро раскрылся бы, но кто говорит, что он рассчитан на долгое время?
Я видел, что ничего не достиг. И чувство замешательства и неопределенности стало еще сильнее, чем прежде.
Я подозревал даже женщин. Вот, например, Елена, девушка из Германии. Ее родной город Мюнхен почти в центре Европы, а чего только не бывает в той сложной обстановке, какая создалась в этих местах. Но с другой стороны, предположение, что семнадцатилетняя девушка может быть главарем шайки, специалистом по части преступлений, а мы явно имеем дело с опытными преступниками, нелепо и притянуто за уши. К тому же, сломанная ключица почти неопровержимо доказывает, что авария была для нее неожиданной.
Мисс Денсби-Грегг? Она плоть от плоти того мира, о котором я знаю очень мало, не считая того немногого, что мне довелось слышать от моих собратьев-психиатров, с успехом запускающих свой невод в мутные воды так называемого младшего поколения лондонского светского общества. Однако моральная неустойчивость и неврозы, не говоря уже о частых финансовых затруднениях, сами по себе не порождают преступлений, а главное, в этих кругах не найдешь того, чем в полной мере обладают люди, подобные Веджеро и Коразини, — физической и умственной жестокости и устойчивости, необходимых для преступника и убийцы. Но идти от общего к частному так же опасно и ошибочно, как и обобщать частности: ведь я ничего не знал о мисс Денсби-Грегг как о человеке.
Остается только Мари Ле Гард. Она мой пробный камень, единственная скала, за которую я могу держаться в этом мире неопределенности и неизвестности, и если я ошибся в ней, то так же ошибаются и миллионы людей. Существуют в жизни такие ситуации, которые просто нельзя себе представить, и Мари Ле Гард именно этот случай. Она выше подозрений.
Постепенно до моего сознания дошли глухое дребезжание чашек анемометра на затихающем ветру и шипение нашей лампы, показавшиеся мне вдруг ненормально громкими: я понял, что в помещении воцарилось молчание, и увидел, что все смотрят на меня с недоумением и любопытством. Мои неподвижные черты и кажущееся спокойствие никого не обманули. Напротив, они слишком явно показывали, что что-то неладно, и это заметили все девять человек. Но то, что я стал центром всеобщего внимания, было мне даже на руку: это позволило Джекстроу незаметно вооружиться, и сейчас он появился, держа под мышкой винчестер.
— Прошу прощения! — сказал я. — Я знаю, что глядеть на человека в упор невежливо. Однако сейчас ваша очередь. — Я кивнул в сторону Джекстроу. — В каждой экспедиции есть одна-две винтовки, чтобы отстреливаться от бродящих по побережью медведей и волков и добывать тюленей на корм собакам. Я никогда не думал, что они так пригодятся нам в сердце ледового плато против гораздо более опасной дичи. Мистер Нильсен — необычайно меткий стрелок, так что не думайте выкинуть какой-нибудь трюк: просто сцепите руки над головой. Все до одного!
Как по сигналу, все глаза теперь устремились на меня. Я успел вынуть из кармана автоматический пистолет, который нашел у полковника Гаррисона. На этот раз я уже не забыл снять предохранитель, и в застывшем молчании щелчок прозвучал необычно громко. Но молчание длилось недолго.
— Что за безобразие! — сенатор Брустер выкрикнул эти слова, багровея от ярости. Он вскочил и шагнул было ко мне, но в то же мгновение остановился, словно наткнувшись на каменную стену: выстрел из винчестера Джекстроу прозвучал словно оглушительный удар грома, и, когда замерли его последние отголоски и дым рассеялся, сенатор Брустер с побелевшим лицом уставился на дырку в треснувшей доске пола возле своей ноги. Должно быть, Джекстроу не рассчитал быстроты, с которой Брустер шагнул вперед, и пуля прошла даже по ребру подошвы сенатора. Как бы то ни было, большего эффекта трудно было ожидать: сенатор судорожно отпрянул назад и опустился на ящик, служивший ему стулом, забыв от страха сцепить руки над головой. Но меня это не беспокоило: я знал, что сенатор больше не доставит мне неприятностей.
— О’кей! Значит, вы всерьез. Теперь вы нас убедили. — Это сказал Веджеро, как обычно растягивая слова: руки его были крепко сцеплены над головой. — Мы знаем, что вы ничего не делаете зря, док. Так в чем же дело?
— Дело вот в чем, — жестко ответил я. — Двое из вас убийцы. Двое мужчин, а возможно, мужчина и женщина. Оба, конечно, вооружены. Вот мне и нужно это оружие.
— Коротко и ясно, мой мальчик, — неторопливо произнесла Мари Ле Гард. — Очень лаконично. Вы что, свихнулись?
— Опустите руки, мисс Ле Гард, вы не включены в эту маленькую компанию. Нет, я не свихнулся. Я в таком же здравом уме, как и вы, а если вам нужны доказательства, вы можете найти их в самолете или в ледяной могиле на плато: пилота с пробитым пулей позвоночником, пассажира в последнем ряду с пробитым пулей сердцем и второго пилота, задушенного здесь, в этом помещении. Да-да, задушенного! Я сказал тогда, что он умер от кровоизлияния в мозг, но на самом деле его задушили, когда он спал. Ну как, верите вы мне, мисс Ле Гард? Или нужна экспедиция в самолет? Так сказать, для полной убедительности?
Она медлила с ответом. Все молчали. Каждый был слишком ошеломлен, слишком поглощен тем, чтобы преодолеть недоверие и понять смысл страшного сообщения, которое они услышали, точнее, каждый, кроме двоих. Но хотя я вглядывался во все восемь лиц так пристально, как никогда раньше не вглядывался в человеческие лица, я не заметил ни малейшего движения или дрожи, ни тончайшего признака виновности. Кто бы ни были эти убийцы, они в совершенстве владели собой. Во мне шевельнулось чувство отчаяния, наверное, я проиграл.
— Я должна вам поверить. — Мари Ле Гард говорила все так же неторопливо, как и раньше, но теперь голос ее дрожал, и от лица отхлынула вся краска. Она взглянула на Маргарет Росс. — Вы знали об этом, дорогая?
— Узнала полчаса назад, мисс Ле Гард. Доктор Мейсон думал, что это я.
— Боже милосердный! Как... как это ужасно. Просто чудовищно! Двое из нас убийцы! — Со своего места у плиты она оглядела всех восьмерых и быстро отвела глаза. — Может быть... может быть, вы расскажете нам все, доктор Мейсон?
Я рассказал им все. Я уже думал о том, хранить ли все это в тайне или нет, когда возвращался с мисс Росс от самолета, и решился на последнее. Мое молчание все равно не обмануло бы убийц, они ведь знали, что я обо всем догадываюсь, а пассажиры, узнав истину, наверное, станут следить друг за другом, как ястребы, облегчая мне задачу.
— Вставайте по одному, — сказал я, закончив свой рассказ. — Мистер Лондон обыщет вас. Нужно найти оружие. И не забывайте, пожалуйста: имея дело с отчаянными людьми, я готов действовать соответствующим образом. Когда подойдет очередь, стойте спокойно и не позволяйте себе ни одного подозрительного движения. Я с пистолетом не очень-то в ладах, поэтому буду направлять его прямо в живот, чтобы не промахнуться.
— Думаю, все равно промахнетесь, — задумчиво бросил Коразини.
— Меня мало интересует, что вы там думаете, — холодно отпарировал я. — И не советую проверять это на себе.
Джесс начал с Веджеро. Он тщательно обыскал его. Я видел, как лицо Веджеро вспыхнуло от гнева, но глаза его не отрывались от моего пистолета. Джесс ничего у него не нашел. Следующим был Солли Ливии.
— Могу я поинтересоваться, почему для меня сделано исключение? — вдруг спросила Мари Ле Гард.
— Для вас?-— переспросил я, не спуская глаз с Солли.— Для Мари Ле Гард? Не задавайте дурацких вопросов.
— Выбор слов и тон оставляют желать лучшего. — Голос ее звучал мягко и тепло, но все еще дрожал. — Но я еще никогда не получала лучшего комплимента. И все равно, я настаиваю на том, чтобы обыскали и меня: не хочу, чтобы на меня падала малейшая тень, если ни у кого не найдут оружия.
А оружия действительно не было. Джесс осмотрел всех мужчин, Маргарет Росс — женщин. Мисс Денсби-Грегг высказала при этом ледяным тоном свой протест, но ничего не было обнаружено. Джесс бесстрастно посмотрел на меня.
— Обыщите их чемоданы, — резко сказал я. — Те небольшие чемоданчики, что они забрали с собой. Посмотрим, что в них.
— Зря теряете время, доктор Мейсон, — спокойно заметил Ник Коразини. — Любой, кто бы ожидал обыска, предусмотрел бы и обыск вещей. Ребенок и тот бы догадался. Пистолеты, которые вы ищете, убийцы наверняка спрятали где-нибудь в тягаче или санях, а то и зарыли в снегу, дюйма на два-три, чтобы их легко было вытащить в случае необходимости. В вещах вы их не найдете, ставлю сто долларов против одного.
— Возможно, вы и правы, — медленно проговорил я. -— Но с другой стороны, будь я одним из убийц и спрятав пистолет у себя в чемодане, разве я бы не говорил так, как сейчас говорите вы?
— Как вы только что сказали мисс Ле Гард, не задавайте дурацких вопросов! — Он вскочил, под бдительным оком Джекстроу прошел в угол, где были сложены вещи, подхватил несколько небольших чемоданчиков и бросил их передо мной на пол, включая и свой. — С какого начнете? Вот мой, этот — его преподобия, а вот этот... — Он поднял плоский чемоданчик и посмотрел на инициалы. — Этот сенатора. А вот этот не знаю чей.
— Мой, — надменно произнесла мисс Денсби-Грегг.
Коразини усмехнулся.
— Ах да, валенсийское платье. Так вот, док, кто... — Он вдруг запнулся, медленно выпрямился и поднял глаза к слуховым окнам. — Что... что, черт возьми, там происходит?
— Не старайтесь нас провести, Коразини, — быстро проговорил я. — Винчестер Джекстроу...
— Черт с ним, с винчестером Джекстроу! — нетерпеливо отрезал он. — Смотрите сами!
Я жестом велел ему посторониться и посмотрел. Спустя две секунды, сунув свой пистолет Джессу, я уже выбрался из люка наверх.
Самолет, как гигантский факел, пылал в ночи. Даже на расстоянии полумили и несмотря на то, что легкий ветер относил звуки в сторону, я отчетливо слышал яростный треск и гудение пламени. Это было даже не пламя, а огромная колонна огня, которая, казалось, поднимается из крыла и центра фюзеляжа. И поднимается без дыма и без искр, футов на двести в ночное небо, отбрасывая на снег кроваво-красный отблеск. Это было фантастически прекрасное зрелище. Оно длилось всего секунд десять. Радужные переливы вдруг превратились в белое сияние, вырвавшееся из него пламя взметнулось почти в три раза выше, и спустя две-три секунды застывшее молчание плато потряс грохот взорвавшихся бензобаков.
Почти сразу же языки пламени упали, словно свернулись, и кроваво-красный круг на снегу сократился, и я не стал дожидаться конца этого зрелища. Я быстро спустился в помещение, захлопнул за собой крышку люка и обратился к Джекстроу:
— Нельзя ли установить, что здесь делали наши дорогие гости, каждый в отдельности, за последние полчаса?
— Боюсь, что нет, доктор Мейсон. Все сновали взад и вперед: заканчивали сборку тягача, упаковывали продукты, заливали в канистры бензин, увязывали все на санях. — Он взглянул на слуховые окна. — Это был самолет, да?
— Вот именно, был! — Я посмотрел на стюардессу. — Приношу свои извинения, мисс Росс. Вам не почудилось. Там действительно кто-то был.
— Вы... вы хотите сказать, что пожар не случайность? — спросил Веджеро.
«Возможно, ты лучше всех знаешь, что не случайность», — подумал я. Вслух же сказал:
— Пожар возник не случайно.
— Значит, все ваши доказательства к чертям? — спросил Коразини. — Я имею в виду пилота и полковника Гар-рисона.
— Нет. Нос и хвост самолета не пострадали. Не знаю, какова была цель, но думаю, для этого имелись основания. Можете убрать эти вещи, мистер Коразини. Мы, как вы сказали, ведем игру не с детьми и не с дилетантами.
Пока Коразини складывал чемоданы обратно в угол, царило глубокое молчание, потом Джесс с загадочным видом посмотрел на меня.
— Что ж, это, по крайней мере, объясняет одну вещь.
— Интерес к взрывчатке? — Я с досадой вспомнил, как принял громкое шипение в самолете за шипение нашей лампы и не обратил на него никакого внимания. Очевидно, кто-то, кто хорошо знал, что делает, ввел в бензопровод, или в баки, или в карбюратор бикфордов шнур... — Конечно объясняет!
— Что за болтовня насчет взрывчатки? — требовательным тоном спросил сенатор Брустер. Он заговорил впервые после того, как Джекстроу загнал ему душу в пятки, и даже сейчас его лицо сохраняло необычную для него бледность.
— Кто-то выкрал у нас бикфордов шнур, чтобы поджечь самолет. Как знать, может быть, это были вы. — Я поднял руку, предупреждая взрыв возмущения, и добавил усталым тоном: — С таким же успехом это мог сделать любой другой. Я не знаю. Знаю лишь одно: лицо или лица, совершившие убийство, и украли шнур. И разбили радиолампы. И украли конденсатор.
— И сахар, — добавил Джесс. — Хотя Бог знает, на что им сахар!
— Сахар! — воскликнул я, но вопрос застрял у меня в глотке: случайно взглянув на Теодора Малера, я заметил, как этот маленький человек нервно вздрогнул и невольно метнул быстрый взгляд в сторону Джесса. Ошибки быть не могло, я знал, что мне это не почудилось. Я быстро отвел глаза, чтобы он не догадался о своем саморазоблачении.
— Последний мешок, — уточнил Джесс. — Фунтов на тридцать... Исчез. Я собрал все, что осталось, горсть сахара на полу в туннеле, перемешанная с осколками лампы.
Я покачал головой и ничего не сказал. Я просто не мог себе представить, зачем было красть сахар.
В этот вечер ужин был весьма скудный: суп, кофе и только по две галеты на человека. Суп был жидкий, галеты —на один зуб, а кофе, по крайней мере на мой взгляд, настоящее пойло. Да еще без сахара.
Таким же скудным был и разговор, так как он касался только самого необходимого. В основном все молчали. Время от времени я замечал, как кто-нибудь поворачивался к соседу, явно желая что-то сказать, но тут же крепко сжимал зубы и отворачивался, молча, с замкнутым лицом. Из-за того, что каждый, вероятно, думал, будто его или ее сосед — убийца, или хуже того, что сосед думает, будто он или она — убийца. Атмосфера за ужином была на редкость неуютной и натянутой. Такой я ощутил ее в начале ужина, а потом решил, что мне следует думать о более важных вещах, чем оценивать настроение сидящей за трапезой команды.
После ужина я поднялся, натянул парку и рукавицы, взял прожектор, велел Джессу и Джекстроу следовать за мной и направился к люку. Меня остановил голос Веджеро:
— Куда вы, док?
— Вас это не касается... А вам что, мисс Денсби-Грегг?
— Вы... вы не хотите забрать с собой это ружье?
— Не беспокойтесь, — усмехнувшись, ответил я. — Кто же посмеет до него дотронуться, когда вы все следите друг за другом, как коршуны?
— Но все-таки, кто-нибудь может быстро схватить его, — нервно возразила она. — Могут выстрелить в вас, когда вы будете спускаться обратно.
— Уж если стрелять, то не в меня или в мистера Нильсена. Без нас они не продвинутся отсюда и на милю. Вероятнее
был чертовски рад иметь его рядом как друга, как союзника и как гарантию против всяких бед, которые всегда подстерегают неосторожных и неопытных людей на ледниковом плато. Но при всем этом я, как ни старался, не мог успокоить свою совесть и изгнать из своей памяти образы его молодой, смуглой, жизнерадостной жены, учительницы, их маленькой дочурки и их красно-белого кирпичного дома, в котором в качестве гостя я прожил летом две недели. О чем сейчас думал Джекстроу, сказать было невозможно. Он сидел неподвижно, будто высеченный из камня. Живыми были только глаза, они все время смотрели вперед или по сторонам, как бы нащупывая неожиданные трещины во льду, ища признаки возможного несчастья. Это получалось у него чисто инстинктивно. Самое опасное место, с расселинами и трещинами, было еще далеко впереди, на расстоянии двухсот пятидесяти миль, там, где ледниковая равнина начинает резко понижаться к морю. Да и сам Джекстроу утверждал, что у его вожака Балто нюх на трещины гораздо лучше, чем у любого человека.
Температура упала до минус тридцати, но для арктического путешествия ночь была просто великолепной: лунная, безветренная ночь под тихим звездным небом. Видимость была отличная, лед гладкий и ровный, двигатель работал чудесно, без малейшей запинки, и если бы не мороз, не непрерывные рев, грохот и вибрация от большого двигателя, от которых немело все тело, то можно считать такую поездку сплошным удовольствием.
Поскольку широкий деревянный кузов мешал обзору, я не мог видеть, что делается сзади, но примерно через каждые десять минут Джекстроу спрыгивал вниз и окидывал взором наш «поезд». Позади тягача с его деревянным домиком, с дрожащими от холода пассажирами (из-за того, что бак с бензином находился внизу, а канистры в задней части тягача, печку на ходу не топили) бежали на буксире грузовые сани со всеми нашими запасами: 120 галлонами горючего, продуктами, матрацами и спальными мешками, палатками, топорами, лопатами, веревками, четырьмя деревянными настилами на случай, если попадутся на пути трещины во льду, дорожными флажками, брезентом, фонарями, медикаментами, радиозондами, кухонной утварью, осветительными ракетами, тюленьим мясом для собак и множеством других мелочей. Перед отъездом я колебался, брать ли с собой радиозонды, особенно их тяжелые цилиндры с водородом, но они были изначально упакованы вместе с палатками и, что было решающим фактором, по крайней мере один 'раз спасли жизнь целой экспедиции, которая, заблудившись на плато из-за неисправности компасов, запустила в короткое светлое время дня несколько радиозондов, и это позволило работникам базы обнаружить экспедицию и послать им точный радиопеленг.
За тяжело нагруженными санями следовали пустые сани, за ними, привязанные длинными ремнями, бежали собаки, все, за исключением Балто, который бежал без привязи, без устали курсируя взад и вперед всю ночь, то забегая далеко вперед, то отбегая в сторону, то оставаясь сзади, подобно эсминцу сопровождения. Пропустив мимо себя последнюю собаку, Джекстроу без догонял тягач и запрыгивал на сиденье рядом со мной. Он был неутомим, нечувствителен к физическому напряжению, как и его Балто.
Первые двадцать миль прошли легко. Направляясь в эти края с побережья четыре месяца тому назад, мы через каждые полмили водружали дорожный флажок. В такую ночь, всю залитую лунным светом, эти дорожные флажки ярко-оранжевого цвета, да еще поднятые на алюминиевых стержнях, укрепленных на снеговых буях, были видны на большом расстоянии, и не меньше двух, а то и трех одновременно. Искрящийся иней покрывал алюминиевые флагштоки. Мы насчитали двадцать восемь флажков, с полдюжины недоставало, а потом, после неожиданного уклона плато вниз, потеряли их совсем. То ли их унесло ветром, то ли занесло снегом, трудно было сказать. Как бы то ни было, но они исчезли.
— Вот так-то, — проговорил я обреченным тоном. — Теперь одному из нас придется холодно. По-настоящему холодно.
— Не впервые, доктор Мейсон. Начнем с меня. — Он взял с кронштейнов магнитный компас, размотал кабель с катушки, находящейся под приборной доской, а потом спрыгнул на снег, продолжая разматывать кабель.
Несмотря па то, что магнитный северный полюс не находится вблизи от северного полюса, а в нашем случае он был почти на тысячу миль южнее и лежал скорее к западу, чем к северу, от нас, магнитный компас при должных поправках на отклонение в северных широтах все-таки может быть полезным. Но он был совершенно бесполезен на нашем тягаче, так как большая масса металла оказывала противодействие. Поэтому наш план заключался в том, чтобы один из нас лежал с компасом на вторых санях, находящихся в пятидесяти футах от тягача, и с помощью переключателя, который управлял световыми сигналами, красным и зеленым, на самом тягаче, направлял водителя. Идея принадлежала не нам, она даже не была новой. Она родилась в Антарктике четверть века назад, но, насколько я знал, не претерпела с тех пор никаких изменений в сторону усовершенствования.
Когда Джекстроу устроился в санях, я вернулся к тягачу и откинул брезентовый полог, служивший задней стенкой деревянного кузова. Потому ли, что лица пассажиров вытянулись и осунулись и в тусклом свете крошечной лампочки над головой поражали какой-то потусторонней бледностью, потому ли, что зубы у них непрерывно стучали, но передо мной предстала картина крайнего и в то же время жалкого страдания. Однако в этот момент они не вызвали у меня никакого сочувствия.
— Вынужденная остановка, — сказал я. — Сейчас мы снова тронемся. Но мне нужен один человек для наблюдения.
Веджеро и Коразини почти одновременно предложили свои услуги, но я отрицательно покачал головой.
— Вы оба постарайтесь, насколько это возможно, хорошенько выспаться и отдохнуть. Вы мне понадобитесь позже. Может быть, вы не откажетесь, мистер Малер?
Малер был бледен, и вид у него был больной, но он кивнул в знак согласия, а Веджеро заметил спокойным тоном:
— Видимо, Коразиии и я находимся в числе первых в вашем списке подозреваемых, не так ли?
— Во всяком случае, я бы не поставил вас в конце этого списка,— отпарировал я, подождал, пока Малер выберется наружу, а потом опустил полог и направился к месту водителя.
Как ни странно, Теодор Малер оказался необыкновенно разговорчивым. Он как будто жаждал выговориться. Это настолько не соответствовало представлению, которое сложилось у меня о нем, что я был более чем удивлен.
«Может быть, от одиночества, — подумал я, — или из желания забыть о ситуации, или отвлечь от себя подозрения?»
Только позже я понял ошибочность моих предположений.
— Так что же, мистер Малер, похоже, что ваша поездка по Европе несколько задерживается! — Мне приходилось почти выкрикивать слова, чтобы он услышал меня в грохоте тягача.
— Не по Европе, доктор Мейсон. — Я слышал пулеметную дробь, которую выбивали его зубы. — По Израилю.
— Вы там живете?
— Никогда в жизни там не был. — Наступила пауза, а когда он снова заговорил, его голос утонул в шуме двигателя. Мне показалось, что я уловил слова «мой дом».
— Вы собираетесь начать там новую жизнь, мистер Малер?
— Мне шестьдесят девять... завтра исполнится, — уклончиво сказал он. — Новую жизнь? Скажем точнее, что я собираюсь покончить со старой.
— И вы собираетесь жить там и найти там свой дом, прожив шестьдесят девять лет в другой стране?
И он рассказал мне свою историю, которую я уже слышал не раз, с сотней вариаций.
Он был русским евреем, в 1906 году вынужден был бежать вместе с отцом, оставив мать и двух братьев, спасаясь от жестокой резни, устроенной «черносотенцами». Его мать, как он узнал позже, пропала без вести, а оба брата выжили только для того, чтобы умереть в мучениях: один во время восстания в Белостокском гетто, а второй — в газовой камере Треблинки. Сам он работал на швейной фабрике в Нью-Йорке, окончил вечернюю школу, работал в нефтяной компании, .женился и после смерти жены прошлой весной решил осуществить вековое стремление своего народа, вернуться на его священную землю. Это была трогательная, глубоко волнующая история, ко я не поверил ни одному ее слову.
Каждые двадцать минут я менялся местами с Джекстроу, и так тянулись долгие ночные часы. Холод усиливался, а луна и звезды совершали свой путь по черному небосводу. Потом луна зашла, чернота арктической ночи легла на плато, и я с чувством благодарности остановил тягач, и тишина, беззвучная, глубокая и бесконечно сладостная, разлилась повсюду, где только что все дрожало от оглушительного рева большого двигателя и металлического громыхания гусениц.
За чашкой черного кофе без сахара, но с галетами я объяснил пассажирам, что мы остановились лишь на три часа и что будет лучше, если они воспользуются этой остановкой и поспят: у большинства, включая и меня, глаза были красными, и все мы просто падали от усталости. Три часа, не больше: не часто Гренландия дарит путникам такую погоду, и упустить такой случай просто нельзя.
Когда я пил кофе, рядом со мной оказался Теодор Малер. Почему-то он был обеспокоен, дергался, нервничал, ему было явно не по себе. Его взгляд и внимание были настолько рассеяны, что я решил воспользоваться его состоянием и тут же выяснить все, что мне было нужно.
Допив кофе, я шепнул ему, что хочу обсудить с ним конфиденциально один маленький вопрос. Он удивленно взглянул на меня, немного поколебался, а потом, кивнув в знак согласия, последовал за мной в темноту.
Пройдя ярдов сто, я остановился, направил фонарик прямо в лицо Малеру и, вынув свой пистолет, держал его так, чтобы дуло попало в ярко-белый луч. У Малера перехватило дыхание, глаза его расширились от удивления и страха.
— Приберегите этот спектакль для судей, Малер, — проговорил я с мрачной холодностью. — Меня этим не проведешь. Мне нужно лишь одно: ваш пистолет'