«Ситроен» двигался рывками: то замедляя ход и чуть-чуть не останавливаясь, то делая рывок вперед и покрывая сразу до двадцати ярдов. С такого расстояния мы не видели поверхности ледника, но, очевидно, водитель выбирал дорогу, огибая ледовые нагромождения и лавируя между трещинами с такой скоростью, на какую только мог отважиться. Но в среднем его скорость была весьма низкой, и лишь через пять минут он смог достичь того места, напротив нашей засады, где ледник давал резкий уклон влево, к внешнему углу изгиба на полпути к фиорду.
Все это я отметил машинально, не останавливаясь на них сознательно: мои мысли сосредоточились лишь на том, что Смолвуд и Коразини в последний момент перехитрили нас.
Они почти наверняка увидели ракеты, которыми Хилкрест сигнализировал пилоту, указывая наше местонахождение, и решили двигаться по противоположной стороне ледника.
Но сейчас вопрос о причинах их поведения уже не имел никакого значения. Важен был лишь тот факт, что нам уже не остановить Смолвуда и Коразини, во всяком случае задуманным способом. Я не питал никаких иллюзий по поводу того, что их можно остановить, но только ценой жизни захваченных ими заложников.
Я лихорадочно искал выход из создавшегося положения. Ринуться им наперерез? Но у нас нет ни одного шанса, чтобы подойти к ним незаметно: они обнаружат нас еще до того, как мы успеем отойти на десять ярдов, и пистолеты, приставленные к вискам Маргарет Росс и Солли Ливина, сразу же остановят нас. Оставаться на месте или уйти? Но я знал, что шансы заложников на спасение все равно будут весьма сомнительными: ведь тот траулер почти наверняка имеет название или номер, и я не мог себе представить, чтобы Смолвуд выпустил Маргарет и Ливина живыми, рискуя, что они сообщат эти данные нам. Зачем ему рисковать? Проще их пристрелить, а еще легче сбросить в расселину или столкнуть с обрыва в ледяные воды фиорда... «Ситроен» уже находился в трех минутах хода от нас.
— Похоже, что они уйдут вместе с секретом, — прошептал Хилкрест, будто боялся, что его услышат, хотя Смолвуд и Коразини не услышали бы его, даже если бы он кричал во все горло.
— И это все, что вас волнует? — с горечью спросил я.
— Вам этого мало? О Боже мой! Да ведь это ракетное устройство. ..
— Плевал я с высокого дерева на это устройство, — выдавил я сквозь сжатые губы. — Через полгода ученые изобретут другое, вдвое эффективнее и в десять раз секретнее. Ну и пусть его увозят, туда ему и дорога!
Хилкрест был шокирован моими словами, но не ответил. Неожиданно меня поддержал Веджеро.
— Правильно сказали, док! — Его перебинтованные руки напоминали боксерские перчатки. Он сказал это спокойным тоном, но лицо его было угрюмым и взгляд мрачным, когда он всматривался во что-то, что происходило на другой стороне ледника. — В точности мои мысли, док! К чертям собачьим их убийственные игрушки. В той повозке находится мой старик... И ваша девушка...
— Его девушка? — Хилкрест повернулся ко мне, пристально посмотрел на меня долгим взглядом из-под нахмуренных бровей, а потом буркнул: — Прости, дружище! Я просто ничего не знал.
Я не ответил, но, услышав за спиной шаги, обернулся. Это был Джесс, без шапки и перчаток, очень возбужденный.
— «Уайкем» бросил якорь, сэр, —произнес он на одном дыхании. — Его...
— Ложитесь! Вас увидят.
— Простите. — Он опустился на корточки. — Моторка уже идет к берегу. Высланы четыре самолета. А через две минуты поднимутся четыре или пять бомбардировщиков. Они летят медленнее, но...
— Бомбардировщики! — перебил я его с внезапным чувством раздражения. — Бомбардировщики? Что они вообразили? Что здесь, второй фронт, что ли?
— Да нет, сэр... Они разбомбят траулер, если Смолвуд удерет от нас с этим секретным прибором. Ему не удастся уйти даже на сотню ярдов!
— К черту их секретный прибор! Неужели для них ничего не значат человеческие жизни?.. Что это, Джекстроу?
— Огни, доктор Мейсон. — Он указал на берег фиорда, где группа людей, высадившаяся с траулера, уже одолела две трети расстояния, отделяющего их от края ледника. — Думаю, подают световые сигналы.
Теперь и я увидел маленький, но яркий огонек, вспыхивающий через неравномерные интервалы. Несколько секунд мы молча следили за ним, а потом я услышал голос Джесса:
— Это азбука Морзе, сэр. Только не наша.
— Вряд ли они стали бы сигнализировать по-английски специально для нашего удобства, — сухо проговорил я. Я старался говорить спокойно, чтобы скрыть терзавший меня страх, почти отчаяние, но мой голос, я сам это почувствовал, прозвучал неестественно деловито: — Это предупреждение нашим друзьям — Смолвуду и Коразини. Если мы видим людей с траулера, то и они нас наверняка заметили. Весь вопрос в том, понимают ли их сигналы Смолвуд и Коразини?
Пять секунд спустя я получил ответ на этот вопрос: до нас донесся внезапно усилившийся рев «ситроена». В бинокль мы увидели, что за рулем сидит Коразини. Он прекрасно понял предупредительные сигналы и, забыв всякую осторожность, рванул тягач вперед на максимальной скорости. Этот отчаянный шаг граничил с безумием, так как никто в здравом уме не рискнул бы повести тягач с такой скоростью по изрезанному трещинами ледяному склону. Или, может быть, он не знает, что подвергнуть себя такой опасности почти равносильно самоубийству.
Через несколько секунд я пришел к убеждению, что он этого не знает. Во-первых, я был уверен, что и Коразини и Смолвуд не из тех, кто поддается панике в минуту опасности, а во-вторых, им вовсе не обязательно рисковать жизнью. Им можно было с таким же успехом уйти и унести с собой секретный прибор, если бы они покинули тягач и стали бы осторожно пробираться к берегу пешком, прикрываясь заложниками. Может быть, они это предусмотрели на крайний случай?
Я лихорадочно пытался отгадать их намерения, понять, что они думают. Думают ли, что мы, подобно им, считаем самым главным этот секретный прибор, а человеческую жизнь ни во что не ставим? Разве им не приходит вДолову, что, имея такого меткого стрелка, как Джекстроу, мы расстреляем их, как только они сойдут на лед? Эти мысли еще проносились у меня в голове, а я уже знал, как надо действовать. Время для размышлений миновало. Если они не остановят тягач, они все разобьются насмерть, а если каким-нибудь чудом и съедут на берег, то потом убьют своих заложников.
Но если их сейчас остановить, то, может быть, Маргарет и Ливии останутся живы, по крайней мере в данный момент. Ведь для Смолвуда и Коразини они — единственный шанс на спасение, и преступники будут до последней минуты оттягивать их убийство. Но что, если я проиграю, как проиграл в последний раз?
— Вы можете подбить тягач? —спросил я Джекстроу, и мой голос показался мне самому безжизненным и монотонным. Он утвердительно кивнул.
— Вы не посмеете этого сделать! — в страстном протесте закричал Веджеро. Куда подевалась его манера растягивать слова? — Ведь они их убьют! Убьют!.. Боже мой, Мейсон, если вы действительно любите эту малышку, вы не должны. ..
— Замолчите! — яростно выкрикнул я, схватил моток каната, подхватил винтовку и свирепо добавил: — Вы думаете, что они отпустят вашего отца живым? Тогда вы просто спятили!
Секундой позже я уже бежал, пересекая узкую полосу льда, которая вела к ближайшей расселине. Я невольно вздрогнул и пригнул голову, когда первая пуля Джекстроу пролетела всего в нескольких футах от меня и, пробив капот «ситроена», с металлическим грохотом попала в двигатель. Но «ситроен» продолжал двигаться. Я перепрыгнул через узкую трещину, на миг оглянулся, увидел, что Хилкрест, Джесс, Веджеро и еще двое из товарищей Хилкреста следуют за мной, и снова бросился вперед, лавируя и петляя среди трещин и гребней ледяной поверхности.
«Зачем побежал Веджеро? — подумал я. — Безоружный, с больными руками, он будет только обузой. Что может сделать человек, который практически лишился рук?»
Но мне скоро предстояло узнать, что может сделать такой человек.
Мы бежали наперерез к тому месту, где должен был оказаться тягач, если Джекстроу не удастся его остановить. Теперь Джекстроу стрелял поверх наших голов, но мы все равно слышали тонкий ноющий звук каждой пули и звон и скрежет металла, когда она попадала в цель. Однако двигатель каким-то чудом продолжал работать.
Мы были уже на полпути, когда услышали, что скорость тягача резко изменилась: характерный высокий, завывающий звук, когда тягач начинает двигаться независимо от мотора.
Коразини, теперь я отчетливо видел его даже без бинокля, должно быть, заметил, что теряет управление на скользком склоне, и попробовал затормозить. А потом, когда мы находились уже менее чем в ста ярдах от тягача, после долгой паузы со стороны Джекстроу (очевидно, он менял обойму) еще одна пуля угодила в изрешеченный капот, и мотор заглох столь внезапно, словно выключили зажигание.
«Ситроен» остановился на покатом склоне. Это было удивительно, я никак этого не ожидал. Но сомнений не было, тягач не просто остановился, его остановили намеренно. Об этом недвусмысленно свидетельствовал визгливый скрежет изношенных тормозов.
А потом я увидел почему. В кабине водителя происходило какое-то странное движение, и, когда мы приблизились, мы поняли, в чем дело: в кабине боролись Коразини и Солли Ливин, и, как ни странно, Солли Ливин, кажется, одерживал верх. Он набросился на Коразини, когда тот сидел за рулем, и, опрокинув его на спину, молотил его по лицу своей лысой головой. А Коразини, зажатый в узком пространстве, как в ловушке, не мог использовать свою намного превосходящую силу.
И вдруг дверца кабины со стороны водителя резко распахнулась, мы видели это совершенно отчетливо, так как находились ниже тягача, когда тот остановился, и оба противника, продолжая бороться не на жизнь, а на смерть, вывалились из кабины.
Теперь мы поняли, почему Ливии дрался головой: его руки были связаны за спиной. Атаковать Коразини, находясь в таком положении, было уже само по себе отчаянной храбростью, но Солли не суждено было получить заслуженное вознаграждение за свою самоотверженность. Как раз в тот момент, когда мы приблизились, Коразини удалось высвободить свой пистолет и выстрелить в упор в Солли Ливина, который, беспомощно упав на спину, еще пытался схватить противника за ногу.
Я опоздал на какую-то долю секунды. Даже когда я бросился на Коразини и выбил у него из рук пистолет, который отлетел в сторону и заскользил по склону, я знал, что опоздал. Солли Ливин уже безжизненно лежал на снегу, еще до того, как пистолет Коразини упал в глубокую расселину.
А потом меня оттолкнули в сторону, и Джонни Веджеро склонился над безмолвно распростертым телом отца. Казалось, прошла целая вечность, но на самом деле он простоял над ним не более трех секунд, замерев в неподвижности. Потом с окаменелым лицом повернулся к Коразини.
Быть может, то, что я увидел в глазах Коразини, было вспышкой страха, сознанием того, что его путь внезапно оборвался, но я не мог бы поклясться в этом, слишком стремительным был поворот головы, внезапный бросок в сторону обледенелых моренных пород, за которыми можно было укрыться и которые виднелись в десятке ярдов от нас. Но каким бы стремительным ни было его движение, Веджеро оказался проворнее. Он схватил бегущего Коразини, и оба рухнули на лед, вцепившись друг в друга, нанося друг другу удары ногами, в зловещем, отчаянном молчании людей, сознающих, что наградой, ожидающей победителя, будет его собственная жизнь.
— Бросьте пистолет! — Голос Смолвуда прозвучал отрывисто, и этот крик заставил меня мгновенно обернуться: я увидел лишь белое, напряженное лицо Маргарет Росс, ее темные глаза, затуманенные болью и страхом. Я невольно поднял руку с пистолетом.
— Бросьте оружие! — Голос Смолвуда звучал непреклонно. Его голова едва виднелась из-за плеча Маргарет, за спину которой он прятался. Он ловко прикрывался ею, как щитом. Со свойственной ему храбростью и холодной расчетливостью он выжидал, пока что-нибудь не отвлечет наше внимание. — Бросьте оружие, вы и ваш товарищ! Ну, живо!
Я поколебался, взглянул на Хилкреста, кроме меня только он был вооружен, оценил наше местоположение и снова резко повернулся к Смолвуду, так как послышался хлопок выстрела из пистолета с глушителем и внезапный вскрик Маргарет Росс. Она схватилась за левую руку чуть-чуть пониже локтя.
— Говорят вам, живо! Следующий выстрел будет ей в плечо. — Голос его был угрожающе тихим, лицо выражало непреклонную решимость. Я ни секунды не сомневался, что он поступит так, как сказал. Хилкрест и я бросили оружие в одно и то же время.
— А теперь столкните его вон в ту расселину!
Мы сделали, как он приказал, и стояли, бессильные что-либо предпринять. Нам оставалось только следить за этой жестокой, смертельной схваткой на льду.
Ни один из противников не мог еще подняться на ноги, для этого было слишком скользко, и они перекатывались друг через друга. То один оказывался наверху, то другой. Оба обладали большой физической силой, но Веджеро сильно мешали усталость, оставшаяся с прошлой ночи, его искалеченные руки и бинты. Из-за них он не только не мог схватить Коразини, но не мог и нанести ему жесткий, твердый удар. Несмотря на это, схватка была жестокой. Эти искалеченные руки, которыми, как я ему сказал, он никогда не сможет боксировать, выколачивали, выбивали из Коразини саму жизнь. Я вспомнил, с какой силой Веджеро ударил меня вчера утром, и на миг во мне вспыхнуло что-то вроде жалости к Коразини. Но тут же я подумал, что Смолвуд готов убить Маргарет так же хладнокровно, как раздавил бы муху. Я снова взглянул на неподвижную фигуру у наших ног, и тень жалости бесследно исчезла из моей души.
Смолвуд тоже следил за ними, как всегда не мигая, с ничего не выражающим лицом, держа их под прицелом и подстерегая момент, когда он сможет всадить в Веджеро пулю. Но Веджеро теперь все время был под Коразини. Обхватив его одной рукой за шею, он другой рукой наносил в побелевшее лицо Коразини короткие удары, заставляющие того каждый раз вскрикивать. Наконец, сверхъестественным усилием Коразини оторвался от Веджеро и бросился не к Смолвуду, где он был бы в безопасности, а под защиту моренных скал, где ему уже не было спасения. Веджеро, со свойственной ему быстротой и ловкостью кошки, вскочил и бросился за ним так стремительно, что даже снайперская пуля Смолвуда пролетела мимо.
— Позовите сюда Нильсена! — Очевидно, Смолвуд сообразил, что происходит сейчас за моренной грядой, так как в тоне его появилось что-то дикое и нетерпеливое. Он метнул взгляд в сторону Джекстроу. В этот момент Джекстроу вместе с двумя людьми Хилкреста бегом пересекали ледник и были уже на расстоянии пятидесяти ярдов, не более. — Пусть бросит винтовку в расселину!
— Джекстроу! — Я вдруг почувствовал, что охрип. — Бросьте винтовку, иначе он убьет мисс Росс.
Джекстроу, проехавшись на ногах по льду, остановился, секунду постоял в нерешительности, в ответ на мой повторный отчаянный крик осторожно уронил винтовку в ближайшую расселину и медленно направился к нам.
— Мейсон, он пошевелился... Он жив! — Хилкрест вдруг схватил меня за руку, указывая на Ливина.
Мне ни разу не пришло в голову осмотреть Ливина, мне казалась смешной сама идея, что такой профессионал, как Коразини, может дать промах. Но сейчас, невзирая на возможную реакцию Смолвуда, я встал на колени и наклонился к самому лицу Ливина. Хилкрест был прав: он дышал, слабо, поверхностно, но дышал, и я увидел тонкую полоску крови, тянувшуюся от виска почти до затылка. Я поднялся на ноги.
— Ушибы... Возможно, сотрясение мозга, но это и все. — Я невольно оглянулся через плечо на скалы. — Коразини уже не вернется, чтобы добить его...
Не нужно было зорких глаз, чтобы видеть истинность моих слов. Невидимая схватка за скалами продолжалась с немой свирепостью диких существ, в безмолвном ожесточении, которое страшней, чем самые безумные проклятия и вопли. В тот самый момент, когда Смолвуд соскочил с борта кузова, толкая перед собой Маргарет Росс, и направился к скалам, раздался хриплый душераздирающий крик, от которого у меня по телу побежали мурашки, и все мы, включая и Смолвуда, застыли на месте. Вслед за криком послышался долгий, завывающий стон агонии, который оборвался так же внезапно, как и возник. А потом — ни криков, ни стонов, ни шороха скользящих по льду ног, ни прерывистого, тяжелого дыхания двух дерущихся людей. Наступила тишина, прерываемая только леденящими кровь равномерными, ритмичными звуками, похожими на удары копра.
Смолвуд быстро оправился от оцепенения и был уже у самых скал, как вдруг из-за них вышел Веджеро и оказался с ним лицом к лицу. Смолвуд отпрянул в сторону, прикрываясь своим пистолетом, но Веджеро медленно прошел мимо, направляясь к нам. Лицо его было все в ссадинах и кровоподтеках, бинты на руках, пропитанные кровью, разматываясь, волочились вслед за ним по льду.
— Конец? —спросил я.
— Да, конец.
— Отлично, — совершенно искренне сказал я. — Ваш отец жив, Джонни! Он только ранен, ничего серьезного.
Его израненное лицо преобразилось, недоверие сменилось радостью, и он опустился на колени возле Солли Ливина. В тот же момент я увидел, что Смолвуд целится в спину Веджеро.
— Не стреляйте, Смолвуд! У вас осталось только четыре патрона.
Его взгляд устремился на меня, холодный, пустой взгляд убийцы. Потом смысл моих слов дошел до него, выражение его лица чуть-чуть изменилось, и он кивнул, как будто я сделал ему разумное предложение. Он обернулся к Джекстроу, стоящему ближе всех, и приказал:
— Принесите мне рацию!
Тот повиновался, и, пока он был в кузове тягача, Веджеро медленно поднялся на ноги.
— Похоже, я малость поспешил, — пробормотал он и посмотрел в сторону скал, но на лице его не было сожаления, только равнодушие. — У меня полдюжины свидетелей... Вы все видели, он бился насмерть... Ваша очередь, Смолвуд.
— Коразини был идиотом, — презрительно ответил тот. Черствость этого человека была просто потрясающей. — Я вполне могу обойтись и без него... Поставьте рацию здесь, Нильсен, и ступайте к своим друзьям, пока я не подойду к своим. Или вы их еще не заметили?
Мы их действительно не заметили. Но теперь увидели, что первый из группы, сошедшей с траулера, уже взбирается по льду на обрыв ледника. Через несколько секунд наверху оказалось уже с полдюжины людей. Они бежали, что-то крича, скользя и падая, в нашу сторону со всей скоростью, на какую только были способны.
— Это, так сказать, делегация встречающих. — Смолвуд позволил себе слегка улыбнуться. — Стойте здесь, пока мы с мисс Росс не подойдем к ним. Стойте и не двигайтесь! Девушка пойдет со мной. — Он командовал, как победитель, бесспорный и абсолютный победитель, но ни в голосе, ни в лице его не было, как и прежде, никаких чувств. Он наклонился, чтобы взять рацию, но тотчас же выпрямился и взглянул на небо.
Я тоже услышал встревожившие его звуки и понял, что они означают, раньше Смолвуда. Буквально через две секунды после того, как мы услышали этот звук, в небе появилась четверка изящных и легких истребителей. Они со свистом пронеслись над нашими головами, сделали вираж, разбили строй и тут же появились снова, уже на меньшей скорости, описывая тесный круг над языком фиорда. Я недолюбливаю авиацию и ненавижу звуки реактивных самолетов, но никогда в жизни их появление не казалось мне столь желанным, а их звуки такими чудесными, как в эту минуту!
— Реактивные истребители, Смолвуд! — воскликнул я в крайнем волнении. — Истребители с авианосца. Мы вызвали их. — Он смотрел на идущие по кругу самолеты, по-волчьи приподняв тонкие губы и оскалившись, а я продолжал уже спокойнее: — Они имеют приказ стрелять в каждого, кто будет спускаться с ледника, но особенно в тех, кто несет в руках чемодан или что-либо подобное.
Это была ложь, но Смолвуд не мог этого знать. Появление в небе самолетов должно было показаться ему подтверждением правоты моих слов.
— Не посмеют, — медленно проговорил он. — Они ведь могут убить девчонку!
— Какой же вы все-таки идиот! — презрительно сказал я. — Человеческая жизнь для них ничто по сравнению с секретным механизмом. Уж вы-то должны об этом знать, Смолвуд! Этим летчикам приказано выследить и расстрелять двух человек, идущих вниз по леднику. В этой одежде мисс Росс не отличишь от мужчины, особенно с воздуха. Они подумают, что это вы и Коразини, и тут же сметут вас с лица земли.
Я знал, что Смолвуд мне поверит, и он поверил сразу. Это соответствовало его психологии убийцы и его черствому безразличию к человеческой жизни. Но он обладал храбростью, в этом я не могу ему отказать, и его первоклассный мозг ни на миг не прекращал своей деятельности, искал выход.
— Зачем же спешить, — спокойно и непринужденно сказал он. — Пусть себе кружат сколько угодно. Могут даже выслать другие самолеты им на смену, это не имеет никакого значения. Пока я с вами, меня никто не тронет. А через час-другой стемнеет, тогда я и уйду. А пока держитесь возле меня, джентльмены! Не думаю, чтобы вы добровольно пожертвовали жизнью мисс Росс.
— Не слушайте его! — с отчаянием выкрикнула Маргарет Росс. В голосе ее были слезы, лицо исказилось от боли. — Уходите, пожалуйста, уходите все! Ведь он все равно пристрелит меня. Так пусть это случится сейчас... — Она закрыла лицо руками. — Мне теперь все равно, все равно...
— Но мне не все равно! — в сердцах воскликнул я. Мягкие слова, слова сочувствия здесь были неуместны. — Нам всем не безразлично. И не отчаивайтесь! Все будет хорошо, вот увидите!
— Хорошо сказано, по-мужски, — одобрительно заметил Смолвуд. — Только, дорогуша, я бы не придавал большого значения его последним словам.
— Почему вы не сдаетесь, Смолвуд? — спокойно спросил я. У меня не было ни надежды, ни намерений убедить этого человека: я говорил лишь для того, чтобы выиграть время, так как заметил нечто такое, от чего сердце у меня как будто подпрыгнуло в груди. Осторожно двигаясь по правой стороне ледника, от того самого места, где была наша засада, пробирались гуськом около двенадцати человек. — С авианосца уже взлетели бомбардировщики, и наверняка они несут бомбы. Бомбы и зажигалки.
Эти люди, высадившиеся с «Уайкема», были в форме защитного цвета, а не обычного темно-синего. Тем не менее это, наверное, были все-таки моряки, хотя у них могли быть и солдаты для каких-нибудь совместных маневров. Они были хорошо вооружены. В руках командира блестел пистолет, какой по традиции носят с собой морские офицеры, командующие высадившимися на берег отрядами, на груди у него висел автомат, ствол которого он сжимал левой рукой. Так же были вооружены еще трое, у остальных были карабины.
— Они сделают все возможное, чтобы не упустить вас живым, Смолвуд, — продолжал я, — по крайней мере, не выпустить вас живым из фиорда. Ни вас, ни ваших друзей, встречающих вас, ни ожидающих вас на траулере...
Господи, как медленно они идут! Почему кто-нибудь из них не выстрелит и не уложит Смолвуда на месте? В тот момент мне не пришло в голову, что пуля не только прошьет Смолвуда, но и убьет девушку, которую он крепко держал перед собой... Но если нам удастся еще на некоторое время отвлечь его внимание и если никто из стоящих рядом со мной не выдаст ни одним движением мышц на лице...
— Они разбомбят ваш траулер, Смолвуд, — поспешно продолжал я. Приближающиеся люди размахивали руками, их голоса уже доносились до нас. А я старался заглушить их и удержать взгляд Смолвуда на себе. — Они взорвут его так, что он разлетится ко всем чертям... И он, и этот ваш механизм. Так какой же смысл...
Слишком поздно! Смолвуд тоже услышал их голоса. Еще раньше, чем я заговорил, он обернулся и увидел, куда указывают размахивающие руки, посмотрел через плечо и снова повернулся ко мне. Лицо его исказил звериный оскал, его монолитное спокойствие наконец заколебалось.
— Кто это? — злобно прорычал он. — Что им здесь нужно? Отвечайте, иначе девушке несдобровать!
— Эти люди с эсминца, который находится в соседнем заливе, — твердо ответил я. — Это конец, Смолвуд! Хорошо еще, если вам удастся предстать перед судом.
— Убью девчонку! — дико прошептал он.
— А они убьют вас. Им приказано любой ценой вернуть ракетное устройство. Игра закончена, Смолвуд! Отдайте пистолет!
Он выругался мерзко, отвратительно. Я впервые слышал от него такие слова. Он вскочил в кабину водителя, втолкнул перед собой девушку, размахивая пистолетом так, чтобы мы все оставались под прицелом. Я понял, что он решился на отчаянный шаг, и бросился к кабине.
— Вы с ума сошли! — закричал я. — Вы угробите и себя, и девушку...
Раздался пистолетный хлопок, я почувствовал жгучую боль под правым плечом и упал навзничь на лед как раз в тот момент, когда Смолвуд отпустил тормоза «ситроена».
Большой тягач тотчас же тронулся с места, и его зловещие гусеницы прошли всего в каких-нибудь нескольких дюймах от меня. И то благодаря Джекстроу, который одним прыжком очутился рядом со мной и едва успел оттащить меня в сторону. Иначе гусеницы прошли бы по моей голове. В следующее мгновение я был уже на ногах и бежал за тягачом. Джекстроу следовал за мной по пятам. В тот момент я даже не чувствовал адскую боль чуть пониже плеча.
Почти полностью потеряв управление, тягач развивал все большую скорость и вскоре оторвался от нас. Сначала мне казалось, что Смолвуд пытается управлять тягачом, но я тут же понял, что всякие попытки в этом роде были бы совершенно безнадежны: пять тонн стали вырвались из-под контроля, как будто в них вселился дух безумия. Тягач заносило то в одну, то в другую сторону, в конце концов он описал полную дугу вокруг своей оси и понесся вниз по леднику, к большим глыбам породы, торчащим из-под ледяной коры на дальнем углу поворота.
Как он не рухнул в одну из расселин и не врезался ни в один из ледяных гребней, до сих пор остается для меня загадкой, но он действительно избежал этой опасности. Такой же загадкой оставалось для меня, как я и Джекстроу не простились с жизнью, когда стремглав бежали вниз по леднику, уже не в состоянии остановиться, перепрыгивая через расселины, к которым в нормальных условиях не решились бы подступиться, и скользя с разбегу на подошвах там, где поскользнуться значило погибнуть.
Нас отделяло от тягача ярдов двести, когда тягач наскочил на ледяную глыбу, завертелся сумасшедшим волчком и со страшной силой врезался задним бортом в самую крупную глыбу на изгибе поворота.
Мы еще были в пятидесяти ярдах от него, когда из кабины выскочил, вернее, вывалился Смолвуд с рацией в руке, а вслед за ним Маргарет. То ли она бросилась на него, то ли просто наткнулась, оступившись, но только оба поскользнулись, упали и в следующее мгновение исчезли из вида.
Вдруг я услышал стаккато орудийных выстрелов, казалось, что они рвутся у нас над головой. Когда я бросился на лед — не для того, чтобы уберечься от огня, а чтобы задержаться и не соскользнуть в расселину, в которую, должно быть, попали Смолвуд и Маргарет, — я увидел два истребителя, идущих на бреющем полете, и красное пламя, вылетающее из их орудий. Какой-то миг, перекатываясь и скользя, я больше ничего не видел, но затем перед моим взором вновь возникли ледник, падающие снаряды, вздымающие смертельный барьер из рвущейся стали, и ниже по склону люди с траулера. Они лежали лицом вниз, спасаясь от летящей на них шрапнели. Даже в этот краткий миг я успел заметить третий истребитель, вынырнувший с северной стороны. В точности повторяя курс первых двух, он уходил вслед за ними. Они не сделали ни одной попытки уничтожить людей с траулера, очевидно, им дали строжайшие указания стрелять только в крайнем случае и избежать ненужного кровопролития. Впрочем, в этом и не было необходимости, так как одно было совершенно явно: люди с траулера уже не причинят нам никаких неприятностей. И люди, и траулер теперь могли беспрепятственно удалиться, поскольку прибор был для них недосягаем. Они больше никого не интересовали.
Опережая Джекстроу, с мучительно бьющимся сердцем и почти обезумев от страха, я побежал к расселине у скалы и заглянул через край. Эта расселина, сужаясь в глубину до двух футов, уходила вниз футов на пятнадцать, и ее дном был прочный каменный шельф, своего рода карниз, высеченный в скале тысячелетними передвижениями льда. Маргарет и Смолвуд стояли во весь рост, оглушенные, это было видно, но, кажется, целые и невредимые. Упали они неглубоко и к тому же могли замедлить падение, цепляясь за стены расселины. Смолвуд, оскалившись, поднял на меня глаза и приставил пистолет к виску Маргарет.
— Веревку, Мейсон, — мягко сказал он. — Бросьте мне веревку. Эта расселина скоро закроется. Лед движется.
Это была правда. Я знал, что это правда. Все ледники двигались, и некоторые, особенно здесь, на западном побережье Гренландии, с удивительной быстротой. Словно в подтверждение слов Смолвуда, лед под моими ногами застонал и содрогнулся, сдвинувшись дюйма на два вперед.
— Скорее! — Необыкновенное самообладание не покидало Смолвуда, голос его звучал настойчиво, и лицо его, хоть он и сжимал губы, было спокойно.
— Скорее! Или я убью ее!
В этом я нисколько не сомневался.
— Сейчас брошу, — спокойно ответил я.
Мысли мои необыкновенно прояснились. Я знал, что жизнь Маргарет висит на волоске, но никогда в жизни не действовал так хладнокровно, никогда в жизни не владел собой так, как в эти мгновения. Я размотал веревку, которую держал на плече.
— Ловите!
Он протянул обе руки, стараясь схватить веревку, и я, прижав руки к бокам, в тот же момент спрыгнул на него. Он видел, как я прыгаю, но, запутавшись в веревочных петлях и имея перед собой лишь узкое пространство расселины, не имел никаких шансов. Я угодил ему ногами в плечо и вытянутую руку, и мы оба рухнули на каменный карниз.
Как я уже говорил, он был необыкновенно силен для своего роста, но сейчас у него не было никаких шансов. Мое падение его несколько оглушило, но это компенсировалось моей слабостью и потерей крови из раны в плече.
И все равно у него не было никаких шансов. Я сомкнул руки на его жилистой шее и, хотя он отчаянно пытался вырваться из этих тисков и осыпал ударами мою незащищенную голову, сдавливал ему горло все сильнее и сильнее, бил его головой о голубые, слоистые стены расселины, пока не почувствовал, что он обмяк в моих руках. И тогда я заторопился: пора выбираться наверх, так как между ледяной стеной и отшлифованной поверхностью скалы оставалось не более восемнадцати дюймов.
Не считая Смолвуда, я был здесь один. Хилкрест и его люди уже успели спустить в расселину Джекстроу, он обвязал Маргарет вокруг пояса веревкой и, как только ее подняли, поднялся вслед за ней.
Я готов был поклясться, что моя схватка со Смолвудом длилась не более десяти секунд, но потом узнал, что она продолжалась целых три-четыре минуты.
Первое, что ясно дошло до моего сознания, это голос Джекстроу, быстрый и настойчивый, а также прикосновение веревки к моему плечу.
— Скорее, доктор Мейсон! Расселина может сомкнуться в любой момент!
— Сейчас... Но сначала еще одну веревку, пожалуйста. — Я показал на рацию около моих ног. — Мы слишком долго везли ее с собой, столько выстрадали из-за нее, так что не бросать же ее здесь!
Буквально секунд через двадцать, после того как я выбрался из расселины, сокрушительная стена придвинулась к скале еще на дюйм или два, и в тот же момент до нас снова донесся голос Смолвуда. Он приподнялся, опираясь на руки и колени, и неотрывно, словно не веря своим глазам, смотрел вверх на сужающееся пространство над головой.
— Бросьте мне веревку! — Он уже видел, как рука смерти протягивается к нему, но все еще владел своим голосом, и лицо его выглядело бесстрастной маской. — Ради Бога, бросьте мне веревку!
Я вспомнил о кровавых следах, которые оставил после себя Смолвуд: о мертвом пилоте и трех убитых членах экипажа, о полковнике Гаррисоне, Брустере и мисс Денсби-Грегг. Вспомнил о том, что он привел Мари Ле Гард и Малера почти к могиле, о том, как часто он угрожал смертью девушке, которая сейчас, вся дрожа, опиралась на мою руку. И, думая обо всем этом, я взглянул на Джекстроу, который держал в руке моток веревки. На его лице я увидел выражение той же непреклонности, той же мрачной неумолимости, которые наполняли мою душу.
И тогда Джекстроу подошел к краю расселины, поднял высоко над головой туго свернутый моток веревки и швырнул его на Смолвуда. Потом, не сказав ни слова, отступил от расселины.
Мы отвернулись, Джекстроу и я, и, поддерживая с обеих сторон Маргарет Росс, медленно пошли навстречу офицеру, возглавлявшему десантный отряд. Мы шли и чувствовали, как ледник содрогается под нашими ногами и миллионы тонн льда медленно сползают в море к началу Кангалакского фиорда.