Обед получился еще более тягостным, чем я ожидал. Само помещение было частично повинно в этом. Худые женщины Марии Лоуренсии и голые тела Матисса выглядели так, словно их поместили в рассол. Индийские маски щерили зубы со всех сторон и углов, лишая присутствующих аппетита. Просторный стеклянный стол, вокруг которого нас рассадили, был уставлен мексиканской керамикой с намалеванными овощами, но мне они напоминали нечто, оставшееся после вскрытия патологоанатома. В свое время Лоррен покровительствовала всему, чему только можно было покровительствовать. Когда она строила дом, ее страстью стали декораторы. В то время очередная чудесная идея Лоррен заключалась в том, чтобы каждая комната проектировалась отдельным художником.

Тот, который оформлял столовую, вероятно, болел язвой желудка.

В столь неаппетитном окружении только желудок Дороти Фландерс функционировал нормально. Похоже, эта монументальная женщина не ощущала напряжения, сметая одно обильное блюдо за другим.

Кроме нее, никто почти не ел. Лоррен вообще ни к чему не притронулась. По целым месяцам она поддерживала свою энергию листиком салата или глотком сметаны. Сменив свой ковбойский костюм на изысканное темно-бронзовое платье, она сидела во главе стола, тщетно пытаясь развлечь гостей. Но увы, этот обед, наверное, был одним из самых худших в истории ее дома.

Ирис и я, будучи примером счастливой супружеской пары, изо всех сил старались выполнять свои обязанности, но тонкий ручеек нашей псевдооживленной беседы иссяк уже при подаче супа. Полный Френч сидел тихо, а Дуг Даусон жадно обгладывал куриную ножку.

Мими тоже старалась помалкивать. Она нашла на столе цветок гвоздики и теперь, вдыхая его аромат, вероятно, ждала, что из лепестков вылетит мотылек, который деликатно поцелует ее в лоб. Разводящиеся супруги, видимо, никогда не слышали о правилах хорошего тона. Доктор Вицкоф и его красивая жена сидели рядом вытянутые и унылые, как фигуры на старинных гравюрах. Жанет Лагуно меланхолично склевывала что-то из тарелки. Волосы у нее были взъерошены, а платье образовало складки в самых неожиданных местах. Внезапно она едко проговорила:

— Лоррен, ты не должна была сегодня вечером выставлять такое хорошее серебро. Стив обязательно его украдет.

Князь с олимпийским спокойствием посмотрел на нее и усмехнулся. А Лоррен закричала:

— Что за глупости, Жанет? Я уверена, что ты клевещешь на князя!

— Он бы обокрал меня вконец, останься я с ним еще на неделю. — Жанет злобно взглянула на своего хладнокровного мужа. — Если уж ты решилась собрать здесь этих ужасных типов, могла бы, по крайней мере, избавить меня от соседства со Стивом. По-моему, животных кормят не в столовой.

Этот краткий диалог настроения никому не улучшил. В наступившей тишине я принялся раздумывать, почему эти грое дураков приняли нелепое приглашение Лоррен. По ее мнению, они были воодушевлены возможностью примирения с женами, но в действительности для них это было абсолютно неприемлемо. Впрочем, они же бросили свои дела в Сан-Франциско и охотно последовали за своими супругами. Почему? Чем больше я над этим размышлял, тем меньше мне это нравилось.

В основном меня беспокоил Вилли Фландерс, костыль которого опирался на кресло. Занимая почетное место справа от хозяйки, он, вероятно, не слышал ни одного слова из болтовни Лоррен. Неестественно прямо сидел он перед нетронутой тарелкой, и лишь глаза пылали на его квадратном лице бывшего боксера. Наверняка он целиком погрузился в мысли о жене. Если бы он хоть раз взглянул на нее или с ней заговорил, напряжение немного упало бы. Но он застыл, точно мумия, с неестественной Улыбкой на лице.

На корабле мне частенько встречались моряки, пребывающие в шоке после бомбардировки. Сперва они вот так же сидели абсолютно спокойные, с такой же мертвой гримасой на лице. А потом внезапно впадали в бешенство.

Я так боялся непредвиденных осложнений, что даже ладони у меня вспотели.

Лоррен завела разговор о трудностях, связанных с поисками садовников в период войны, и Вилли Фландерс неожиданно наклонился к ней.

— Если вам требуется садовник, выставляю свою кандидатуру. Я не особенный специалист, но многому научился на ферме отца еще юношей.

Говорил он как бы нехотя, но в его голосе слышались опасные нотки.

Руки Лоррен коснулись ожерелья с прекрасно подобранными жемчужинами.

— Но вы, наверное…

— Когда-то я был боксером. Может, никто из вас этого не знает. Боксером довольно хорошим. Когда я женился, у меня были шансы стать чемпионом Штатов в полутяжелом весе. И деньги я тогда имел.

Теперь он быстро произносил слова в приливе неконтролируемого гнева. Если бы я прежде не видел людей на грани нервного срыва, то сказал бы, что он пьян.

— Затем наступил Перл-Харбор. Простой моряк не может рассчитывать на приличный заработок, спросите об этом поручика Дулича. Около пятидесяти долларов в месяц. Ну, а потом эта нога… — Он засмеялся. — Немного стоит боксер без ноги. И я должен был что-то делать…

— Но вы же…

— Да. Когда я поступил на флот, у меня в банке было тридцать тысяч долларов. С женой я все устроил по-хорошему, она могла получать наличными с моего счета. Как говорила сама, на домашние расходы.

Лицо его скривилось. Страшно было смотреть на обнаженные чувства этого человека.

— Меня не смогли удержать в морском госпитале, так я спешил к жене. Даже не задержался, чтобы получить протез и научиться ходить на нем. И угадайте, господа, что я обнаружил на своем банковском счету? Пятнадцать долларов семьдесят пять центов.

Самым ужасным было то, что Дороти Фландерс не переставала есть. Прекрасная и возвышенная, как идол, она сидела, не делая ни малейшего усилия, чтобы удержать этот полный бешенства поток слов.

— Пятнадцать долларов и семьдесят пять центов? — Теперь Вилли обращался к жене. — За два года ты истратила все мои сбережения. Но для тебя это было ничто. Бог знает, сколько простаков во Фриско тебе удалось обмануть!

Его руки, сжатые в кулаки, задрожали.

— И эта женщина, на которой я женился, эта девка, готовая пойти с каждым, обжирается тут и молчит. Знаете, что бы я с ней сделал, если бы имел больше мужества? Я бы… я…

Он внезапно умолк, спрятав лицо в ладони. Судорожные рыдания, похожие больше на лай собаки, сотрясали его тело. До этой минуты, хотя я и не чувствовал спокойствия, пестрое общество Лоррен меня забавляло. Но теперь я возненавидел людей за то, что они так малодушно наблюдали за тем, какие беды принесла война, их не затронувшая, Вилли Фландерсу.

Теперь все взоры устремились на Дороти, точно в спектакле, где очередная реплика принадлежала ей. Она подняла глаза, потом отложила вилку и лениво провела рукой по светлым волосам.

— Боюсь, после такого монолога один из нас должен будет уйти из-за стола, — процедила она. — Но, наверное, не я. У меня искреннее желание закончить десерт.

Я готов был убить ее в эту минуту.

Но Вилли Фландерс словно ничего не слышал. Он нащупал свой костыль, поднялся и заковылял в сторону двери.

На лице Лоррен появилось смущение. У нее действительно было доброе сердце, она не могла смотреть на людские невзгоды.

— Бедный парень, — вздохнула она. — Бедный… бедный…

Она даже рванулась пойти за ним, но я ее удержал.

— Нет, Лоррен, нужно оставить его одного.

Я знал, что он не стерпит ничьей жалости, и Лоррен тоже это поняла. Двери за Вилли захлопнулись.

Наш обед, если его можно так назвать, продолжался.

Никто не разговаривал. Все, и я в том числе, с облегчением приветствовали предложение Лоррен перейти в охотничий зал пить кофе и ликеры.

В молодости Лоррен провела целый год в сердце черного материка и дебрях Южной Америки, пережив там короткое, но страстное увлечение охотой на диких животных. Охотничий зал сделался памятником того сумасбродного времени: он был украшен шкурами и рогами всех известных крупных зверей.

Эта комната, по-моему, не соответствовала целям угощения гостей кофе и ликерами, но в доме Лоррен ни одно помещение ни для чего не годилось.

Гурьбой ввалившись в зал, мы убедились, что Вилли Фландерс уже сидит там в углу. И хотя бывший моряк был еще бледен, сильное волнение у него прошло. Он даже не посмотрел на жену, которая прошла мимо и начала быстро накачивать себя тминной настойкой.

Никто ни словом не обмолвился об инциденте за столом, правда, никто и не знал, что о нем думать.

Лишь бы как-то отвлечься, мы с Ирис стали разглядывать одну из стеклянных витрин с мелкими трофеями. В ней красовались духовые трубки и отравленные стрелы, которыми, вероятно, амазонские туземцы пытались засыпать Лоррен. Однако самым ужасным предметом в комнате была кукла «Лоррен» в натуральную величину, сидящая в кресле, напоминающем трон. Несколько лет назад необыкновенно талантливая художница попросила нашу хозяйку позировать ей, и полученного от позирования результата Лоррен не перенесла. Но по какой-то непонятной причине все же оставила эту куклу, которая теперь, наряженная в длинное зеленое платье, скалила зубы в идиотской улыбке. Мы с Ирис осматривали это чудовище, не зная, как выдержать до конца вечера.

Наверное, Лоррен тоже задумалась над этим спустя несколько напряженных минут, в течение которых разобщенные пары позвякивали чашечками с кофе; она вдруг взвилась на ноги и заулыбалась в приступе энергии, предвещающем новую чудесную мысль.

— Друзья, здесь страшно скучно, — громко объявила она. — Поедем в ренский клуб Дуга и поиграем. Ведь нет ничего лучше рулетки!

По мнению Лоррен, лучшим лекарством от неприятной ситуации были движение и разные забавы. Не знаю, правильна ли эта теория, но я еще никогда не видел, чтобы какое-нибудь предложение было принято с большим энтузиазмом. Все буквально выбежали из комнаты за плащами и накидками. Мы с Ирис помчались в нашу спальню, полосатую, точно зебра. Наверняка она представляла собой творение декоратора, имевшего безудержное пристрастие к выпивке.

Ирис, без сомнения, в жизни была интересней, чем на рекламных снимках. Жестом, свидетельствовавшим о волнении, она отбросила назад волосы.

— Питер, ответь, пожалуйста, ты считаешь этот отпуск неудачным? Ведь они страшные люди! Ты действительно хочешь ехать в Рено?

Мне было прекрасно известно пристрастие Ирис к игровым автоматам, и я ее поцеловал.

— Поедем, котенок. Лоррен попала в крайне неприятное положение. Хоть кто-то из доброжелателей должен быть при ней? Кроме того, я уже привык, что моя жена — кинозвезда. Я буду тобой гордиться.

Ирис взглянула на меня недоверчиво.

— Ты серьезно?

— Ну конечно. Одевайся, котенок.

Ирис накинула на плечи пелерину и подошла ко мне.

— Объясни, почему все эти мужья приняли столь неудачное приглашение Лоррен?

— Сам не пойму.

— Бедный Вилли Фландерс. Думаешь, он и вправду хочет убить Дороти?

— Я бы не винил его за такое маленькое преступление. Это превосходно повлияло бы на Дороти.

— А вдруг у него действительно убийство на уме? — вслух размышляла Ирис. — Тогда я буду замешана в преступлении, и меня выставят из Голливуда на основании параграфа, гласящего, что «…участие в позорных действиях чревато…» и так далее. Разве это не чудесно?

Жена подошла к столику, выдвинула ящик, достала оттуда безобразную пузатую копилку в виде свинки и спрятала ее в сумку.

— Готово, едем в Рено и покажем, на что мы способны, — заявила она.

В задачу этой ужасной свинки входило спасение Ирис от себя самой перед игровыми автоматами. Некий атавистический инстинкт боролся в ней со склонностью к азарту, и она тешила свою совесть, покупая на вырученные деньги облигации военного займа. Для меня она тоже купила такую странную свинью, но я запер ее в чемодан под кроватью. А Ирис без всякого стеснения таскала свинку повсюду, бросая во вместительное брюшко выигранную монету.

Шагая вместе с Ирис и свинкой по коридору, мы заметили, как щупленькая Мими Бурнет скользнула в комнату Дуга Даусона. Мими принадлежала к тому типу женщин, которые входят в комнаты других людей украдкой. Впрочем, меня нисколько не удивило, что невеста Френча тайком встречается с женихом Лоррен. И без того здешняя жизнь была довольно запутанной.

В холле мы увидели, что собрались первыми, и зашли в охотничий зал. Возле витрины с отравленными стрелами стояли двое: князь Лагуно и Дороти Фландерс, выглядевшая еще более обольстительной в белом горностаевом манто и длинных кожаных перчатках до локтей. Услышав наши шаги, они вздрогнули и резко обернулись.

Я смущенно пробормотал:

— Извините, если помешали…

— А чем вы можете помешать? — процедила Дороти. — Или, по-вашему, у князя какие-то сомнительные намерения относительно меня?

Князь Лагуно походил на элегантную ящерицу с безукоризненным европейским воспитанием. Он усмехнулся, блеснув зубами, и тихим голосом с оксфордским акцентом проговорил:

— Я рассказывал миссис Фландерс об индейцах Амазонки, господин поручик. Это простые люди. Они открыли кураре, один из сильнейших ядов в мире. Достаточно одной капле попасть в кровь, и самому крепкому мужчине придет конец. Они используют кураре на охоте и для уничтожения других индейцев. — Он искоса посмотрел на Дороти. — Кураре благородное оружие, если употреблять его с искусством, например для казни потенциального преступника. Как по-твоему, Дороти?

Дороти зевнула.

— Стив, я уверена, что ты излагаешь необыкновенно мудрые вещи, но на их обдумывание у нас нет времени. Во всяком случае, у меня. — Она взяла его под руку. — Пошли, а то Лоррен будет волноваться.

Они вышли из комнаты. Я взглянул на Ирис, она смотрела на меня.

Пока князь говорил, я подошел к витрине с индейским оружием и стал рассматривать отравленные стрелы. Они были уложены в три ряда. Я бездумно пересчитал стрелы в первой группе. Их оказалось шесть. В другой тоже шесть. А при взгляде на третий ряд у меня сильно заколотилось сердце. Присмотревшись внимательнее, я увидел между стрелами углубление в зеленом сукне и понял, что их положение было недавно изменено. Я пересчитал следы углублений: шесть.

Это могло означать только одно. Кто-то забрал шестую стрелу и расположил оставшиеся так, чтобы случайный зритель не обнаружил недостачи. Я осторожно приподнял дверцу витрины: она не была заперта.

Ко мне подошла Ирис.

— Что ты разглядываешь, Пит?

Я быстро отвернулся. То, о чем я подумал, было слишком драматично, чтобы рассказывать это даже Ирис.

— Что разглядываю? — безразличным тоном повторил я. — Ничего специально… Да, ничего.