Прошло два жарких, влажных дня в душной темноте; я буквально чувствовала, как в каждой щелочке моего тела поселяются грибки и плесень, не говоря уже о вездесущих тараканах, которые явно вознамерились отгрызть мне брови всякий раз, как только гасили свет. Ботинки стали мягкими и липкими внутри, волосы свисали сальными прядями, и по примеру Сэди Фергусон большую часть времени я проводила в сорочке.

Поэтому, когда миссис Толливер велела нам помочь со стиркой, мы бросили играть в мушку – Сэди выигрывала – и кинулись исполнять, чуть ли не отталкивая друг друга.

Во дворе было куда жарче и не менее сыро, чем в камере: из котла поднимались клубы пара, отчего наши сорочки из грубого полотна стали совсем прозрачными от пота, а лицо облепили мокрые пряди волос. Зато здесь не было клопов, и, хотя солнце немилосердно палило, отчего у меня сразу покраснели нос и руки, – что ж, и за это стоило быть благодарной.

Я спросила миссис Толливер о своей недавней пациентке; надзирательница со страдальческим видом поджала губы и покачала головой. Прошлой ночью шериф отсутствовал, и, судя по нездоровой бледности, дама провела долгую одинокую ночь в компании бутылки джина.

– Вам лучше присесть в теньке и выпить… воды, как можно больше, – посоветовала я. Чай или кофе более эффективны, но в колонии они на вес золота – вряд ли жена шерифа могла позволить себе такую роскошь. – Если у вас найдется ипекакуана или немного мяты…

– Благодарю за ценные советы, миссис Фрэзер! – отбрила она, покачнувшись; ее щеки лоснились от пота.

Я пожала плечами и принялась вытаскивать белье пятифутовой деревянной мешалкой, до того изношенной, что потные руки скользили по отполированному дереву. Мы старательно выстирали, выполоскали, отжали белье, обжигая руки, развесили сушиться и обмякли в скудном теньке у дома, передавая друг другу жестяной ковшик с теплой водой из колодца. Миссис Толливер, невзирая на высокое социальное положение, вдруг присела рядом.

Я повернулась к ней, чтобы предложить ковшик, но она уже закатила глаза и медленно обмякла на груде сырого белья.

– Померла? – поинтересовалась Сэди Фергусон и огляделась по сторонам, явно оценивая шансы на побег.

– Не… Похмелье, да еще солнечный удар.

Я нащупала пульс – учащенный, однако вполне устойчивый. Я уже и сама начала прикидывать, не лучше ли оставить ее захлебываться в собственной рвоте и сбежать как есть, босиком и в сорочке, но меня опередили мужские голоса, доносящиеся из-за угла дома.

Их было двое: констебль Толливера – я его видела лишь мельком, когда меня привезли люди Брауна, – и щегольски одетый незнакомец в камзоле с серебряными пуговицами и шелковом жилете, испорченном пятнами пота. Гость нахмурился, озирая сцену разгульного непотребства.

– Это и есть заключенные? – уточнил он с ноткой отвращения.

– Да, сэр, – откликнулся констебль. – По крайней мере те, что в сорочках. Вон та – жена шерифа.

Ноздри Серебряных Пуговиц на миг втянулись и снова раздулись.

– Которая из них повитуха?

– Это я, – откликнулась я, выпрямляясь и принимая вид, полный достоинства. – Меня зовут миссис Фрэзер.

– Вот как, – отозвались Пуговицы скучающим тоном, словно ему было все равно – хоть королева Шарлотта. Он пренебрежительно оглядел меня с головы до ног, затем повернулся к потному констеблю: – В чем ее обвиняют?

Тот озадаченно нахмурился, переводя взгляд с Сэди на меня и обратно.

– Э-э… Одна вроде сидит за подделку, а вторая за убийство. А вот кто из них кто…

– Я – убийца, – храбро выступила вперед Сэди. – А она – замечательная повитуха!

Я удивленно покосилась на нее, но Сэди едва заметно покачала головой и поджала губы.

– Хм-м… Ну ладно. У вас есть платье… мадам?

Я кивнула. Серебряные Пуговицы коротко приказал:

– Оденьтесь, – и повернулся к констеблю, достав из кармана большой шелковый платок и утирая лицо: – Значит, я ее забираю – передайте мистеру Толливеру.

– Так точно, сэр, – заверил его констебль, неуклюже кланяясь и расшаркиваясь. Он глянул на миссис Толливер в отключке, затем перевел строгий взгляд на Сэди: – Эй, ты! Занеси ее внутрь. Живо!

Сэди поправила пальцем затуманенные от пара очки.

– Да, сэр! Сию минуту, сэр!

У меня не было возможности переговорить с Сэди – я едва успела надеть корсет и платье и захватить свою сумку, прежде чем меня препроводили в экипаж – тоже довольно потрепанный, со следами былого величия.

– Не могли бы вы объяснить, кто вы и куда меня везете? – поинтересовалась я через пару-тройку перекрестков; мой спутник смотрел в окно с отсутствующим выражением лица.

Вопрос застал его врасплох, и он озадаченно моргнул, словно только сейчас понял, что перед ним одушевленный объект.

– Прошу прощения, мадам. Мы едем во дворец губернатора. У вас есть чепец?

– Нет.

Он поморщился, словно ничего другого не ожидал, и снова углубился в раздумья.

Предыдущий губернатор, Уильям Трион, не успел закончить постройку особняка – его отослали в Нью-Йорк. Теперь же огромный дом возвышался во всей красе, грациозно раскинув лужайки и клумбы вдоль подъездной дороги, только вместо величественных деревьев торчали тоненькие саженцы. Экипаж подкатил к центральному входу, однако мы – разумеется – обогнули дом, зашли с черного входа и спустились в подвальное помещение, отведенное для слуг.

Здесь меня поспешно втолкнули в комнату горничной, вручили расческу, тазик и кувшин с водой и велели привести себя в порядок.

Мой спутник – его звали мистер Уэбб, судя по почтительному приветствию кухарки – нетерпеливо дожидался, пока я наспех умылась и причесалась, затем схватил меня за руку и потащил наверх. Мы поднялись по узкой черной лестнице на второй этаж, где нас встретила испуганная молоденькая горничная.

– О, сэр, наконец-то вы пришли! – Она присела в реверансе перед мистером Уэббом, бросив на меня любопытный взгляд. – Это повитуха?

– Да. Миссис Фрэзер – Дилман, – он представил девушку по фамилии, согласно английской моде именования домашних слуг.

Девушка привела меня в просторную, изящно обставленную комнату: кровать с балдахином, комод орехового дерева, резной шкаф и кресло. Впрочем, общее впечатление несколько портила груда белья, предназначенного на штопку, перевернутая корзинка с шитьем, из которой вывалились нитки, и коробка с детскими игрушками. На постели возвышался небольшой холмик – видимо, это и была миссис Мартин, жена губернатора.

Дилман снова присела в реверансе и пробормотала мою фамилию. Губернаторша оказалась пухленькой и округлой – учитывая поздний срок беременности, – с маленьким острым носиком и близорукими глазками, чем живо напомнила миссис Крольчиху авторства Беатрикс Поттер. Впрочем, отнюдь не характером.

– Это еще кто? – спросила она, высовывая неряшливую голову в чепце.

– Повитуха, мэм, – отчиталась Дилман, снова приседая. – Вы хорошо спали, мэм?

– Нет, конечно! – сварливо отозвалась та. – Чертов младенец пинал меня в печень, всю ночь тошнило, знобило, и простыни мокрые от пота! Мне сказали, что в округе нет ни одной повитухи. – Она бросила на меня раздраженный взгляд. – Откуда вы ее выкопали, из тюрьмы, что ли?

– Вообще-то да, – ответила я, снимая с плеча сумку. – Какой у вас срок, как давно вам нездоровится, когда вы в последний раз ходили по-большому?

Губернаторша слегка заинтересовалась и жестом выпроводила Дилман из комнаты.

– Как, говорите, вас зовут?

– Фрэзер. Вы испытываете признаки ранних родов? Схватки? Кровотечение? Периодические боли в спине?

Она бросила на меня косой взгляд, но все же начала отвечать на вопросы, из которых я со временем диагностировала острый случай пищевого отравления: скорее всего, вчерашние остатки устричного пирога, поглощенного – со множеством другой пищи – в припадке аппетита, присущего беременным.

– Значит, у меня нет лихорадки? – переспросила миссис Мартин.

– Нет. Во всяком случае, пока, – уточнила я ради очистки совести. Неудивительно, что она боится лихорадки: в городе свирепствовал особенно жестокий вирус – пару дней назад умер секретарь губернатора, и Дилман осталась единственной здоровой горничной.

Я помогла губернаторше перебраться в кресло, куда она осела, словно помятый торт со сливками. В комнате было жарко и душно; я открыла окно в надежде слегка проветрить.

– Боже правый, миссис Фрэзер, вы хотите меня прикончить? – Миссис Мартин вцепилась в одеяло и вздернула плечи, словно я впустила в комнату лютую метель.

– Скоро закроем. Сейчас вам нужен свежий воздух и легкий перекус. Как по-вашему, осилите немного гренок?

Губернаторша задумалась, осторожно трогая уголки губ языком.

– Пожалуй. И чашку чая. Дилман!

Дилман отправили за чаем и гренками – когда же я в последний раз видела настоящий чай? – а я принялась собирать более подробный анамнез.

Сколько всего беременностей? Шесть… Тут на ее лицо набежала тень, а взгляд невольно упал на деревянного щенка, валявшегося у очага.

– Дети дома? – с любопытством спросила я. Никаких следов детей я, правда, не заметила – даже в особняке такого размера шестерых не спрячешь.

– Нет, – вздохнула она и рассеянно сложила руки на животе. – Мы отправили девочек к сестре в Нью-Джерси пару недель назад.

Еще несколько вопросов, и принесли чай с гренками. Я оставила ее и принялась перетряхивать влажную постель.

– Это правда? – неожиданно спросила миссис Мартин, заставив меня вздрогнуть.

– Что именно?

– Говорят, вы убили беременную любовницу своего мужа и вырезали у нее из живота ребенка…

Я закрыла глаза и прижала тыльную сторону ладони ко лбу. Господи, она-то откуда знает?

Наконец я обрела дар речи.

– Она не была его любовницей, и я ее не убивала. А что касается остального – да, так и есть.

Какое-то время губернаторша смотрела на меня с отвисшей челюстью, затем резко ее захлопнула и прикрыла руками живот.

– Вот и доверь Джорджу Уэббу найти мне повитуху! – воскликнула она и, к моему немалому удивлению, рассмеялась. – Он не знает?

– Полагаю, что нет, – в высшей степени сухо ответила я. – Во всяком случае, я ему не говорила. А вам кто сказал?

– О, вы у нас фигура известная, миссис Фрэзер. Только о вас и говорят! У Джорджа, конечно, нет времени для сплетен, но даже он наверняка слышал – просто у него плохая память на имена. Зато у меня хорошая.

Румянец постепенно возвращался на ее лицо. Миссис Мартин откусила еще один кусочек гренки, прожевала и энергично проглотила.

– Правда, я не была уверена, что это вы…

Она закрыла глаза с некоторым сомнением и подождала. Судя по всему, гренка благополучно достигла желудка, и губернаторша снова принялась за еду.

– И что же теперь, когда вам известно?.. – осторожно поинтересовалась я.

– Ну, не знаю… Никогда раньше не видела убийц.

Она проглотила последний кусок и облизала кончики пальцев, а затем вытерла их салфеткой.

– Я вовсе не убийца!

– Ну а что вам еще говорить, – резонно заметила губернаторша, с интересом обозревая меня поверх чашки. – Вы не выглядите испорченной – хотя, надо сказать, респектабельной тоже.

Она подняла ароматную чашку и отпила с блаженным выражением лица. Я вспомнила, что с утра ничего не ела, кроме скудной плошки несоленой каши без масла.

– Мне надо все обдумать. – Миссис Мартин поставила чашку на блюдце. – Отнесите на кухню, и пусть пришлют суп и немного сэндвичей. Кажется, ко мне действительно возвращается аппетит!

* * *

И что теперь?

Меня так резко выдернули из тюрьмы и поместили в резиденцию губернатора, что я чувствовала себя матросом, высадившимся на сушу после многих месяцев скитаний по морям, – с непривычки шатало и покачивало. Я послушно спустилась на кухню, забрала поднос с восхитительно пахнущим супом и отнесла миссис Мартин, действуя на автомате, словно робот. К тому времени, как она меня отпустила, мозг начал потихоньку функционировать, хоть и не в полную силу.

Итак, я в Нью-Берне и – благодарение Богу и Сэди Фергусон – за пределами тошнотворной каталажки шерифа Толливера. Здесь сейчас Фергус и Марсали; значит, самое логичное и по сути единственное решение – сбежать и пробраться к ним, а уж они помогут найти Джейми. Я отчаянно цеплялась за слова Тома Кристи, что Джейми жив, не допуская и мысли о других вариантах.

Однако сбежать из губернаторского дворца оказалось не так-то просто: все входы тщательно охранялись, а моя попытка заговорить стражника увенчалась лишь неожиданным появлением мистера Уэбба, который цепко взял меня за руку и повел наверх, в душную комнатку на чердаке, где и запер.

Здесь было лучше, чем в камере, но и только. Кровать, ночной горшок, таз, кувшин и комод с кое-какой одежкой. В комнате давно не жили – на всем лежал тонкий налет пыли, и, хотя в кувшине еще осталась вода, в ней успели утонуть мотыльки и прочие мелкие насекомые. Кроме того, я обнаружила маленькое, насмерть закрашенное чердачное оконце; после долгих усилий удалось его открыть, и я жадно вдохнула горячий влажный воздух.

Я разделась, вытащила из кувшина дохлых насекомых и ополоснулась, как смогла, без мыла и шампуня, – чистое блаженство после недели в поту и грязи. Помедлив, я достала из комода поношенную хлопковую сорочку, не в силах надеть свою, затасканную и влажную от пота.

Почувствовав себя куда лучше, я встала у окна, расчесывая мокрые волосы, – на комоде нашлась деревянная гребенка, хотя зеркала в комнате не оказалось, – и попыталась разглядеть происходящее внизу.

По обозримому периметру усадьбы стояла стража. Интересно, здесь всегда так? Вряд ли: вид у людей напряженный, держатся настороже. Вот кто-то приблизился к воротам, и стражник тут же агрессивно выставил ружье.

Перед дворцом на небольшом холмике, доминирующем над городом и гаванью, размещались шесть пушек; вокруг толпились солдаты в форме – похоже, морская пехота, я не очень разбираюсь в мундирах. Среди них находились двое в штатском; немного высунувшись, я разглядела высокую, крепко сбитую фигуру мистера Уэбба, а рядом с ним – какого-то коротышку. Последний прогуливался вдоль линии пушек, заложив руки за фалды сюртука, а пехотинцы – или кто бы то ни был – отдавали ему честь. Вероятно, я наблюдала самого губернатора, Джосайю Мартина.

Меня вдруг ужасно потянуло в сон: сказалось напряжение последнего месяца, да и воздух, горячий и душный, давил сверху огромной ладонью.

Я легла на кровать и провалилась в сон.

* * *

Посреди ночи меня разбудили и позвали к миссис Мартин: у той снова начался приступ несварения. В дверях мелькал полноватый коротышка с длинным носом, в колпаке и ночной сорочке; лицо у него было озабоченное. Коротышка одарил меня суровым взглядом, однако не сделал попытки вмешаться, а мне было не до него. К тому времени, как кризис миновал, губернатор – если это был он – благополучно исчез. Пациентка заснула, а я улеглась на коврик возле кровати, как собака, подложив под голову свернутую нижнюю юбку, и благодарно отключилась.

Когда я проснулась, было уже совсем светло, огонь в камине погас. Стоя у двери, миссис Мартин капризным тоном звала Дилман.

– Противная девчонка! – воскликнула она, поворачиваясь. – Наверное, подхватила лихорадку, как и остальные. Или сбежала.

Насколько я успела понять, некоторые слуги в доме слегли, а многие просто дезертировали, боясь заразиться.

– Вы точно уверены, что у меня нет малярии? – Миссис Мартин прищурилась на себя в зеркало, высунула язык и критически его осмотрела. – Какая-то я желтоватая…

На самом деле у нее был нежно-розовый цвет лица, чуть бледноватый от ночной тошноты.

– Держитесь подальше от рыбных пирогов в жаркую погоду, не ешьте ничего крупнее собственной головы за один присест, и все будет в порядке, – ответила я и, подавляя зевок, глянула в зеркало через ее плечо. Господи, бледная, под глазами темные круги, а волосы… ну, почти чистые, и на том спасибо.

– Мне нужно пустить кровь, – решила миссис Мартин. – Самое надежное лечение от полнокровия – доктор Сибелиус всегда так говорит. Пожалуй, три-четыре унции, а потом слабительное. Доктор Сибелиус считает, что слабительное в таких случаях исключительно помогает.

Она села в кресло, закатала рукав халата и томно выставила руку.

– В верхнем левом ящике ланцет и чашка, миссис Фрэзер, будьте любезны.

При мысли о кровопускании с утра пораньше меня затошнило. Что касается слабительного доктора Сибелиуса, им оказалась спиртовая настойка опия – не самый лучший выбор для беременной женщины.

Последовавшую ожесточенную дискуссию о преимуществах кровопускания (судя по живому блеску в глазах, ее куда больше возбуждала перспектива лечь под нож в руке убийцы) бесцеремонно прервал мистер Уэбб.

– Я вам помешал, мэм? Прошу прощения. – Он кратко поклонился губернаторше и повернулся ко мне: – Наденьте чепец и идите за мной.

Я молча повиновалась, оставив возмущенную миссис Мартин в целости и сохранности.

На этот раз мы спустились по широкой парадной лестнице, отполированной до блеска, и вошли в просторную комнату, уставленную книжными стеллажами. За столом, заваленным бумагами, перьями, сургучом и прочей атрибутикой бюрократа восемнадцатого века, сидел губернатор, на сей раз напудренный, в парике и элегантном костюме. Вид у него был раздраженный и негодующий, совсем как у жены.

– Что такое, Уэбб? – недовольно воскликнул он. – Мне нужен секретарь, а ты кого привел – повитуху?

– Она подделывала документы, – рубанул тот напрямик, чем остановил дальнейший поток возмущения.

Губернатор уставился на меня, слегка приоткрыв рот.

– А… – протянул он уже другим тоном. – Вот как…

– Меня лишь обвиняют в подделке, – вежливо вмешалась я. – Суда не было.

При звуках моей образованной речи брови губернатора взметнулись вверх.

– Вот как… – повторил он еще медленнее и с сомнением оглядел меня с головы до ног. – Где ты ее вообще нашел?

– В тюрьме, – Уэбб бросил на меня равнодушный взгляд, словно на предмет мебели вроде ночного горшка. – Когда я искал повитуху, мне рассказали, что эта женщина совершила буквально чудо с одной рабыней, тоже заключенной. А поскольку дело было срочное… – Он пожал плечами с легкой гримасой.

– Хм-м-м… – Губернатор достал из рукава платок и задумчиво промокнул пухлую шею. – Вы умеете писать разборчиво?

По легенде мне положено уметь. К счастью, это было правдой: в своем времени я, конечно, нацарапала немало рецептов шариковой ручкой, но теперь приучилась четко и ясно писать пером, чтобы мои медицинские записи были понятны тому, кто прочтет их после меня.

Губернатор кивнул на небольшой столик в углу.

– Сядьте.

Он поднялся, порылся в бумагах, выбрал одну и положил передо мной.

– Перепишите начисто.

Это было короткое письмо в Королевский Совет: губернатор излагал опасения, грозящие данному органу, и откладывал запланированную встречу. Я выбрала перо, нашла серебряный ножик, заточила на свой вкус, откупорила чернильницу и принялась за дело, чувствуя на себе пристальное внимание обоих мужчин.

Сложно сказать, долго ли продержится мое самозванство – губернаторша может раскрыть блеф в любую минуту, – однако пока что у меня больше шансов ускользнуть в роли мошенницы, чем убийцы.

Тем временем губернатор взял результат моего труда, просмотрел и положил на стол, удовлетворенно хмыкнув.

– Сойдет. Сделайте еще восемь копий, а потом займитесь этими. – Повернувшись к своему столу, он сгреб охапку корреспонденции, положил передо мной, и мужчины – я не представляла, какова должность Уэбба, но судя по всему, тот был близким другом губернатора – вернулись к обсуждению текущих дел, начисто меня игнорируя.

Я механически выполняла задачу; скрип пера, стандартные ритуалы посыпания песком, промокания, встряхивания действовали успокаивающе. Переписка занимала незначительную долю мозга: большей частью я беспокоилась за Джейми и обдумывала планы побега.

Через некоторое время я могла бы – что вполне логично – прерваться под предлогом навестить миссис Мартин. Если удастся сделать это без сопровождения, у меня будет несколько секунд относительной свободы – можно метнуться к ближайшему выходу. С другой стороны, все двери охраняются. К тому же во дворце имелся солидно укомплектованный шкафчик с лекарствами – трудно будет придумать, за чем пойти к аптекарю, да и одну вряд ли отпустят.

Пожалуй, стоит дождаться ночи; если удастся выбраться, у меня будет по крайней мере несколько часов, прежде чем заметят мое отсутствие. Хотя, если меня снова запрут…

Я усердно продолжала писать, изо всех сил отгоняя образ тела Джейми, тихонько покачивающегося на ветру в какой-нибудь глухой лощине. Кристи дал мне слово, и, не имея ничего другого, я упрямо за него цеплялась.

Уэбб с губернатором продолжали вполголоса переговариваться о вещах, о которых я не имела понятия; большей частью разговор обтекал меня, словно звук моря, бессмысленный и успокаивающий. Через некоторое время Уэбб подошел ко мне с указаниями, как правильно запечатывать письма и куда адресовать. Я уже хотела было спросить, почему он сам не приложит руку к срочным канцелярским делам, но вовремя заметила пальцы, немилосердно скрюченные артритом.

– У вас очень хороший почерк, миссис Фрэзер, – снизошел он в какой-то момент и холодно улыбнулся. – Жаль, что вы, к примеру, не убийца.

– Почему это? – изумилась я.

– Ну, вы же грамотная, – ответил он, в свою очередь удивленный моим невежеством. – Если бы вас судили за убийство, можно было бы ходатайствовать за неподсудность духовенства светскому суду, и тогда вы обошлись бы публичной поркой и клеймением лица. А вот подделка… – Уэбб покачал головой, поджимая губы. – Особо тяжкое преступление, никаких поблажек. Если вас осудят, то наверняка повесят.

Чувство благодарности к Сэди Фергусон подверглось моментальной переоценке.

– Вот как, – отозвалась я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. – Что ж, будем надеяться, правосудие свершится и меня отпустят.

Уэбб издал приглушенный звук, напоминающий сдавленный смешок.

– Ну да, конечно! Разве что ради губернатора.

После этого мы продолжили работу в молчании.

Позолоченные часы за моей спиной пробили полдень. Словно по команде в этот же момент вошел дворецкий и осведомился, примет ли его светлость делегацию городских представителей.

Губернатор кивнул, поджав губы, и в кабинет вошли шестеро или семеро горожан в лучших сюртуках, хотя было видно, что это простые торговцы, а не купцы или законники. Слава богу, я никого не узнала.

– Сэр, мы пришли спросить, – начал один из них, представившийся Джорджем Гербертом, – почему вы убрали пушки?

Уэбб, сидящий рядом, слегка напрягся, однако губернатор явно был готов к разговору.

– Пушки? – переспросил он с самым невинным выражением лица. – Так ведь лафеты ремонтируют! В этом месяце мы, как обычно, дадим залп в честь дня рождения королевы. При осмотре выяснилось, что деревянные части местами прогнили. Разумеется, пока их не починят, о стрельбе не может быть и речи. Может, вы желаете осмотреть лафеты?

Губернатор приподнялся, словно собирался лично их сопровождать, но в его тоне было столько иронии, что визитеры покраснели и отказались.

Затем последовали взаимные расшаркивания приличия ради, и делегаты ушли, едва ли успокоенные. Когда за ними закрылась дверь, Уэбб громко и протяжно выдохнул.

– Черт бы их побрал! – пробормотал губернатор. Вряд ли эти слова предназначались для лишних ушей, и я деловито склонила голову над бумагами.

Уэбб поднялся и подошел к окну, выходящему на площадку: видимо, хотел убедиться, что пушки на месте. Чуть вытянув шею, я осторожно выглянула из-за его спины. Так и есть: все шесть пушек лежали на траве – безобидные бронзовые полешки.

Из последовавшего разговора, приправленного крепкими выражениями в адрес «бунтарей, которые имеют наглость допрашивать королевского губернатора, словно чистильщика сапог!», я поняла, что пушки убрали из страха перед самими горожанами – а ну как захватят и направят на дворец? До меня постепенно доходило, что дело движется куда быстрее, чем я ожидала. Была середина июля, однако на календаре 1775-й – почти год до того, как Мекленбургская декларация перерастет в официальную декларацию независимости объединенных колоний, – а королевский губернатор всерьез опасается открытого бунта.

Если того, что мы видели по пути из Риджа на юг, было недостаточно, то день, проведенный с губернатором, окончательно меня убедил – грядет война.

Днем я поднималась наверх – увы, в сопровождении бдительного Уэбба – проверить пациентку и уточнить, не болен ли кто-нибудь еще. Миссис Мартин впала в апатию, жалуясь на духоту и противный климат, скучала по своим дочерям и страдала от отсутствия горничной – ей пришлось самой причесывать волосы! Впрочем, самочувствие у нее наладилось, о чем я и доложила губернатору по возвращении.

– Как вы думаете, она выдержит путешествие? – спросил он, нахмурившись.

Я поразмыслила немного и кивнула.

– Пожалуй. Состояние слегка нестабильное после пищевого расстройства, но к завтрашнему дню должно пройти. С беременностью никаких трудностей не вижу. У нее были сложности с предыдущими родами?

Губернатор густо покраснел и покачал головой.

– Благодарю вас, миссис Фрэзер, – сказал он, слегка кивнув. – Извини, Джордж, я должен поговорить с Бетси.

– Он собирается отослать жену? – спросила я Уэбба, когда мы остались с ним вдвоем.

На сей раз Уэбб проявил себя почти живым человеком: он нахмурился и рассеянно кивнул.

– У него родственники в Нью-Йорке и Нью-Джерси – там безопаснее, да и с девочками к тому же. У нее три дочери.

– Три? Она же сказала шесть… – Я резко умолкла. Шесть беременностей вовсе не означают шесть живых детей.

– Трое сыновей умерли от лихорадки, – пояснил он, глядя вслед своему другу, и покачал головой: – Не везло им здесь…

Тут Уэбб спохватился, и живой человек вновь исчез за холодной маской клерка. Он протянул мне очередную кучу бумаги и вышел, не дав себе труда поклониться.