На рассвете Ричард Браун исчез. Остальные, хмурые, но смирившиеся со своей участью, молча собрались, и под руководством угрюмого коротышки по имени Оукс мы продолжили путь на юг.

Что-то изменилось за ночь: впервые с момента отправления из Риджа Джейми слегка расслабился. Хоть я и чувствовала себя совершенно разбитой, эта перемена принесла некоторое утешение, а вместе с ним и любопытство – что же произошло? Не по той ли самой причине куда-то поспешил Ричард Браун?

Впрочем, Джейми ничего не сказал, лишь осведомился о руке, до того одеревеневшей, что не сразу удалось согнуть пальцы. Он по-прежнему не сводил глаз с наших спутников, однако и они явно успокоились. Я даже почти перестала бояться, что они потеряют терпение и повесят нас на первом суку, несмотря на присутствие Тома Кристи.

Словно в согласии с общей разрядкой атмосферы, погода неожиданно прояснилась, от чего настроение еще больше поднялось. Нельзя сказать, что наши отношения нормализовались, и все же без постоянного злобствования Брауна остальные по крайней мере иногда проявляли вежливость. Дорожные тяготы всех вымотали; мы катились по неровной колее, словно шарики из детской игры, то и дело наталкиваясь друг на друга, пыльные, молчаливые, объединенные к концу дня хотя бы усталостью, если ничем иным.

В Брунсвике все стало иначе. За пару дней до того Оукс явно чего-то ждал, и, когда мы приблизились к первым домам, он испустил протяжный вздох облегчения. Поэтому я даже не удивилась, еще издали заприметив Ричарда Брауна возле придорожной таверны, где мы остановились освежиться. Удивило меня другое: едва Браун шепнул Оуксу пару слов, как вдруг без всякого предупреждения он и еще двое навалились на Джейми, выбив из рук чашку, и прижали к стене.

Я выронила свою чашку и бросилась к ним, но Ричард Браун вцепился мне в руку и потащил к лошадям.

– Пусти! Ты что?! Пусти, кому говорю!

Я лягнула его и уже намеревалась выцарапать ему глаза, однако он схватил меня за запястья железными ручищами, словно зажал в тиски, и позвал на подмогу. Вдвоем они затащили меня на лошадь, хотя я орала во всю мощь легких. Со стороны Джейми тоже раздавались крики и всеобщий шум – из таверны вышли местные поглазеть на происходящее. Никто из них, впрочем, не стал вмешиваться в разборки большой группы вооруженных людей.

Том Кристи яростно протестовал; я успела заметить, как он барабанит по чьей-то спине – увы, безрезультатно. Человек, сидящий сзади, обхватил меня рукой за талию, дернул к себе так, что дух вышибло, и мы поскакали вперед, оставив исчезающий в пыли Брунсвик – и Джейми.

Мои яростные протесты, требования и вопросы не возымели никакого результата, не считая приказа угомониться, подкрепленного резким тычком в живот.

Трясясь от страха и бешенства, я подчинилась и только сейчас заметила, что Том Кристи все еще с нами, явно взволнованный.

– Том! – крикнула я. – Том, вернитесь! Они его убьют! Им надо помешать! Пожалуйста!

Кристи вздрогнул, приподнялся на стременах и посмотрел назад, на Брунсвик, затем повернулся к Ричарду Брауну и что-то прокричал.

Браун покачал головой, придержал вожжи, чтобы Кристи мог с ним поравняться, и, наклонившись, начал объяснения. Услышанное Тома явно не устроило, однако после бурной перепалки он сдался и подъехал ко мне.

– Ему не причинят вреда, – сказал Кристи, повышая голос, чтобы заглушить стук копыт и громыхание упряжи. – Браун дал слово.

– И вы ему поверили?!

Том встревоженно покосился на Брауна, который ехал во главе отряда, затем оглянулся на Брунсвик. На его лице отразилась было нерешительность, но он поджал губы и покачал головой.

– Все будет хорошо, – пообещал он, пряча глаза, и, несмотря на дальнейшие мольбы, замедлил шаг и вскоре отстал.

В горле першило от крика, болел живот, скрученный в узел от страха. Теперь, когда Брунсвик остался позади, мы замедлили скорость, и я сосредоточилась на восстановлении дыхания, чтобы голос не дрожал.

– Куда вы меня везете? – спросила я, безуспешно пытаясь избежать вынужденной близости с человеком, сидящим позади.

– В Нью-Берн, – ответил он с ноткой мрачного удовлетворения. – Уж там-то мы наконец от тебя избавимся.

* * *

Путь в Нью-Берн отложился в памяти мутным пятном страха, волнения и физического дискомфорта. Хотя я понятия не имела, что меня ждет, все размышления на эту тему утопали в тревоге за Джейми.

Единственной надеждой разузнать хоть что-нибудь оставался Том Кристи, однако он тщательно меня избегал, и это пугало еще сильнее. Его привычная апатия сменилась волнением. А вдруг он знает или подозревает, что Джейми убили, но не хочет это признавать – то ли передо мной, то ли перед самим собой?

Остальные явно поддерживали желание моего спутника избавиться от меня как можно скорее: мы останавливались только по необходимости, чтобы дать лошадям передохнуть. Мне предлагали еду, но кусок не лез в горло. К тому времени, как мы добрались до Нью-Берна, я совершенно вымоталась – и физически, и от бесконечных переживаний.

Большинство осталось в пабе на окраине города; Браун и еще один тип привезли меня к просторному дому из беленого кирпича – резиденции шерифа Толливера и по совместительству городской тюрьме, как с удовольствием объяснил мне Браун.

Шериф, мрачный красавчик, окинул меня заинтересованным взглядом с примесью возрастающего отвращения по мере того, как Браун расписывал мои грехи. Ни возражать, ни защищаться уже не хотелось: комната то и дело расплывалась перед глазами, и все усилия были направлены на то, чтобы устоять на ногах. Я даже толком не слышала, о чем говорят Браун с шерифом.

Прежде чем меня увели в дом, рядом неожиданно возник Том Кристи.

– Миссис Фрэзер, – произнес он тихо. – Поверьте, ваш муж в безопасности. Я бы не стал брать на душу грех его смерти – или вашей…

Впервые за много… дней? недель?.. он смотрел прямо на меня, и напряженный взгляд серых глаз одновременно смущал и странным образом успокаивал.

– Доверьтесь Господу, – прошептал Том. – Господь избавит праведников от опасностей.

Резко сжав мою руку, он повернулся и отошел.

* * *

Для тюрьмы восемнадцатого века не так уж плохо – могло быть и хуже. Женское отделение состояло из маленькой комнаты в задней части дома, которая раньше служила кладовой. Какой-то рвущийся на свободу узник отколупнул большой кусок штукатурки и обнаружил, что под ним лежит слой дранки, а под ней – кирпич, с первого взгляда поражавший своей непрошибаемостью.

Окон не было. На полке у двери горел масляный светильник, оставляя углы в темноте. Отхожего ведра я не заметила; густая едкая вонь ударила в нос сразу же, как только шериф втолкнул меня в комнату, и я рефлекторно начала дышать через рот.

Позади глухо захлопнулась дверь, в замке заскрежетал ключ.

В углу на узкой кровати без матраса возвышалась некая масса, укрытая потертым одеялом. Немного погодя масса зашевелилась и села; я увидела маленькую пухлую женщину без чепца, в одной рубахе, неряшливой со сна. Она уставилась на меня, моргая, словно мышь соня.

– Уфф-ф-ф, – сказала она, потирая глаза кулаками, как ребенок.

– Простите, что побеспокоила, – вежливо произнесла я.

Меня до сих пор бил озноб, и не хватало воздуха. Я прижала ладони к двери, чтобы унять дрожь.

– Ничего страшного, – ответила сокамерница и неожиданно зевнула, как бегемот, демонстрируя набор изношенных, но вполне годных коренных зубов. Моргая и рассеянно причмокивая, она вытащила откуда-то потрепанные очки и водрузила на нос. Голубые глаза, многократно увеличенные линзами, горели любопытством. – Как тебя звать?

– Клэр Фрэзер, – ответила я, пристально наблюдая за реакцией, – вдруг она уже наслышана о моем преступлении? Синяк на груди – след от камня – начал желтеть и был хорошо заметен.

– А… – Она прищурилась, словно пытаясь меня вспомнить, затем пожала плечами. – Деньги есть?

– Немного.

Джейми заставил меня взять почти все деньги – не бог весть сколько: монеты в каждом кармане на поясе, обвязанном вокруг талии, и пара прокламаций в корсете.

Женщина, гораздо ниже меня, с большими обвисшими грудями, складками жира напоминала подушку; ее платье и корсет свисали с крючка на стене. Она казалась вполне безобидной, и я позволила себе слегка расслабиться: по крайней мере, сейчас я в относительной безопасности и мне не грозит внезапное нападение или насилие.

Меж тем сокамерница спрыгнула с кровати, мягко приземлившись на заплесневелую солому.

– Ну так позови старую каргу и пошли за «голландией», – предложила она весело.

– Кого?

Вместо ответа женщина подбежала к двери, мягко переваливаясь, и забарабанила в нее:

– Миссис Толливер! Миссис Толливер!

Почти сразу же дверь отворилась, явив высокую тощую женщину, похожую на рассерженного аиста.

– Право, миссис Фергусон, вы совершенно несносны! Я как раз шла навестить миссис Фрэзер.

Она величественно повернулась спиной к моей сокамернице и чуть заметно кивнула мне.

– Миссис Фрэзер, я миссис Толливер.

У меня оставалась доля секунды на то, чтобы выбрать правильную реакцию, и я выбрала благоразумную – хотя и унизительную – линию смиренного подчинения.

– Благодарю, миссис Толливер, вы очень добры, – пробормотала я, низко кланяясь и тщательно избегая ее взгляда.

Надзирательница вздрогнула и прищурила глаза, словно птица, высматривающая в траве червяка, но я к тому времени успела придать лицу подобающее выражение, и она расслабилась, не заметив сарказма.

– Не за что, – ответила она с ледяной любезностью. – Я буду обеспечивать ваше проживание и питание. Вам полагается одна порция еды в день, если захотите больше – пожалуйста, за ваш счет. Таз для умывания приносится раз в день, помои выливаете сами, а…

– Да брось ты свою нудятину, Мейзи! – вмешалась миссис Фергусон с фамильярностью старой знакомой. – У нее есть деньги! Будь хорошей девочкой, принеси нам бутылку джина, а потом уж расскажешь, что к чему.

Узкое лицо миссис Толливер вытянулось в неодобрении, однако глаза заинтересованно блеснули. Надзирательница втянула нижнюю губу, оглянулась через плечо и быстро шагнула ко мне.

– Шиллинг, – прошептала она, протягивая руку.

Я бросила шиллинг ей в ладонь, и монета шустро исчезла под передником.

– Вы пропустили ужин, – объявила миссис Толливер, возвращаясь к обычному неодобрительному тону. – Но раз вы только что прибыли, я сделаю для вас исключение.

– Вы очень добры, – повторила я.

Дверь снова закрылась, блокируя свет и воздух.

Звук ключа, поворачивающегося в замке, посеял во мне крошечную искорку паники, и я мысленно ее затоптала. Я чувствовала себя пустым телом, до бровей набитым порохом страха, неопределенности и потери; хватит одной искры, чтобы вспыхнуть и сгореть дотла.

– Она что, пьет? – спросила я, поворачиваясь к сокамернице и напуская на себя невозмутимый вид.

– А кто не пьет-то, когда наливают? – философски заметила миссис Фергусон и почесала ребра. – Фрэзер, говоришь… А ты не та самая…

– Та самая, – оборвала я ее довольно грубо. – И не хочу об этом говорить.

Ее брови взметнулись вверх.

– Как скажешь. В карты умеешь?

– В мушку или вист? – осторожно уточнила я.

– Брэг знаешь?

– Нет.

Джейми с Брианной играли время от времени, но я никогда не интересовалась правилами.

– Ничего, я научу.

Порывшись под матрасом, миссис Фергусон достала потрепанную колоду карт и ловко раскрыла веером, помахивая у себя под носом и улыбаясь.

– Дай угадаю. Тебя посадили за мошенничество с картами?

– Меня? Да что ты! – ответила она, нисколько не обиженная. – За подделку.

К своему удивлению, я рассмеялась. Меня все еще слегка потряхивало, но миссис Фергусон обещала быть приятным отвлечением.

– Давно ты здесь? – спросила я.

Та почесала голову, только сейчас поняла, что не надела чепец, и выудила его откуда-то из недр постели.

– Месяц или около того, – миссис Фергусон кивнула на дверной косяк. Обернувшись посмотреть, я увидела, что он испещрен дюжинами засечек – от старых и грязных до свежих, обнажающих желтое дерево. Желудок снова неприятно заныл.

– Тебя уже судили?

Она покачала головой, блестя очками.

– Нет, слава богу. Я слышала, что все судьи попрятались кто куда. Вот уже два месяца никого не приговаривали.

Плохие новости…

Очевидно, мысли отразились на лице – миссис Фергусон наклонилась и сочувственно похлопала меня по руке.

– Я бы на твоем месте не торопилась, дорогуша. Пока не осудят, не повесят. И хотя доводилось мне встречать тех, кто говорит: мол, ожидание их убивает, никто от этого еще не помер. Зато потом я видела их на конце веревки. Жуткое дело…

Тон ее был почти небрежен, однако рука непроизвольно коснулась мягкой белой шеи, и крошечный кадык дернулся.

Я тоже сглотнула, чувствуя ком в горле.

– Я невиновна…

Даже я сама услышала, как неубедительно это прозвучало.

– Конечно, дорогуша! – Миссис Фергусон пожала мне руку. – Стой на своем! Не позволяй им себя запугать, ни в чем не признавайся!

– Не стану, – сухо заверила я.

– Однажды сюда ворвется толпа, – предрекла она, кивая головой. – Толливера повесят, если не пошевелится. Его тут не любят.

– Странно, а вроде такой красавчик…

Я не понимала, как оценить подобную перспективу. Повесить Толливера – это ладно, однако в памяти еще были свежи враждебные настроения в Сейлсбери и Хиллсборо. А если они не ограничатся шерифом? Пожалуй, лучше официальный процесс, чем погибнуть от рук разъяренной толпы. С другой стороны, всегда есть возможность сбежать в суматохе…

Ну хорошо, и куда ты пойдешь?

Не найдя ответа на этот вопрос, я засунула его на дальнюю полку и вернулась к миссис Фергусон, которая все еще держала перед собой карты.

– Хорошо, только не на деньги.

– Ну что ты! Боже упаси! Но что-нибудь все-таки надо поставить, а то неинтересно. Давай играть на фасоль?

Она отложила карты, достала из-под подушки маленький мешочек и высыпала из него горстку белой фасоли.

– Здорово, – отозвалась я. – А когда закончим, посадим их, подождем, пока вырастет гигантский стебель, пробьет крышу, и тогда мы убежим.

Миссис Фергусон расхохоталась, и мне стало немного легче.

– Твои бы слова да богу в уши! Я сдаю первая, ладно?

* * *

Брэг оказался разновидностью покера, и, хотя я достаточно прожила с карточным шулером, чтобы распознать его за версту, миссис Фергусон играла вроде бы честно – во всяком случае пока. До прихода миссис Толливер я успела выиграть сорок шесть фасолин.

Дверь открылась без церемоний, и вошла надзирательница, держа перед собой трехногую табуретку и кусок хлеба. Последний служил одновременно моим ужином и предлогом для посещения, поскольку она сунула его мне с громким комментарием:

– Вот, миссис Фрэзер, заморите червячка до завтра!

– Спасибо, – тихо ответила я.

Хлеб оказался свежим; вместо масла его наспех мазнули свиным жиром. Я жадно откусила кусок, достаточно оправившись от шока, чтобы почувствовать зверский голод.

Миссис Толливер глянула через плечо – горизонт чист, – тихо закрыла дверь, поставила табуретку и достала из кармана широкую бутылку из синего стекла, наполненную какой-то прозрачной жидкостью. Вытащив пробку, она щедро глотнула, конвульсивно двигая узкой длинной шеей.

Миссис Фергусон молча наблюдала за процессом с видом беспристрастного аналитика, словно сравнивала поведение миссис Толливер с предыдущими случаями.

Наконец та опустила бутылку и какое-то время стояла неподвижно, затем передала мне и рухнула на стул, тяжело дыша.

Я по возможности незаметно вытерла горлышко рукавом и сделала символический глоток. Это и впрямь был джин, густо приправленный ягодами можжевельника, чтобы скрыть дрянное качество, но довольно крепкий.

В свою очередь, миссис Фергусон тоже отпила приличный глоток, и так мы передавали бутыль по кругу, обмениваясь любезностями. Утолив первую жажду, миссис Толливер существенно оттаяла и сделалась чуть ли не дружелюбной. Тем не менее я дождалась, пока бутылка почти опустеет, и лишь тогда задала самый волнующий вопрос:

– Миссис Толливер, те люди, что привезли меня… Вы, случайно, не слышали, они не упоминали моего мужа?

Надзирательница поднесла кулак к губам, подавляя отрыжку.

– Мужа?

– Насчет того, где он, – пояснила я.

Она поморгала, тупо уставившись в пространство стеклянными глазами.

– Я не слышала… Разве что Толли знает…

Миссис Фергусон протянула ей бутылку – мы сидели рядом на кровати, больше негде было, – чуть не свалившись в процессе.

– А может, спросишь у него? – намекнула она.

Миссис Толливер неловко поежилась.

– Ой, нет… Он со мной такое не обсуждает. Не мое дело.

Я обменялась взглядом с миссис Фергусон. Та едва заметно покачала головой – лучше не настаивать.

Делать нечего… Я собрала остатки терпения и попыталась прикинуть, сколько бутылок джина я смогу себе позволить и какой от них будет прок.

* * *

В ту ночь я лежала неподвижно, вдыхая сырой спертый воздух с миазмами плесени и мочи. От Сэди Фергусон, лежащей рядом, исходил слабый запах застарелого пота, перебиваемый мощной струей джина. Я попыталась закрыть глаза, но каждый раз накатывали волны клаустрофобии: оштукатуренные стены придвигались все ближе и ближе… Я судорожно вцепилась в грубую ткань матраса, еле сдерживаясь, чтобы не броситься на запертую дверь. Так и вижу себя со стороны, молотящую кулаками, срывающую ногти в кровь о твердое дерево, и никто не слышит моих криков, никто не придет…

А что, такое вполне возможно. Вечером миссис Фергусон просветила меня на тему непопулярности шерифа Толливера. Если на него нападет и вытащит из дома разъяренная толпа – или, к примеру, он сам сбежит, – вряд ли они с женой вспомнят про заключенных.

Тогда найдут нас – и убьют в припадке ярости. Или не найдут, а возьмут и подожгут дом. Кладовая построена из кирпича, а вот прилегающая кухня – из бревен; несмотря на сырость, дом вспыхнет как факел, останется лишь одна чертова кирпичная стена…

Я старательно сделала глубокий вдох, невзирая на запахи, выдохнула и решительно закрыла глаза.

«Довольно для каждого дня своей заботы»[54] – любимое выражение Фрэнка и, в общем-то, вполне разумное.

Смотря каким выдался день, возразила я мысленно.

Правда?

Вопрос прозвучал настолько явственно, что я даже уловила – или вообразила? – сдержанную иронию, присущую Фрэнку.

Ну вот, пожалуйста, приходится вести философские споры с призраком! А я думала, хуже уже не будет…

Зато мое внимание сошло с заезженной колеи тревоги. Я почувствовала некое приглашение – или искушение? Желание поговорить с ним, спрятаться в разговор, пусть даже односторонний… и воображаемый.

Нет, я не стану тебя использовать. Нехорошо, что я вспоминаю о тебе лишь тогда, когда нужно отвлечься.

А просто так не вспоминаешь?

Вопрос всплыл в темноте закрытых век. Я словно воочию видела его лицо, поднятую бровь, легкую улыбку. Странно: я так давно не думала о нем, что уже должна была забыть, как он выглядит, – однако не забыла.

Наверное, это и есть ответ на твой вопрос. Спокойной ночи, Фрэнк.

Я повернулась на бок, лицом к двери, вновь закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на процессах, происходящих в теле, – это частенько помогало, приносило утешение. Прислушиваться к журчанию крови в сосудах, к глубинному бурлению органов, мирно функционирующих без малейшего управления с моей стороны – все равно что сидеть в саду и слушать жужжание пчел в ульях…

Так, стоп! Сердце подпрыгнуло от воспоминаний, словно от укуса пчелы…

Я сосредоточилась на своем сердце: физический орган, толстые мягкие полости, тонкие клапаны… И болезненные пустоты.

Джейми… Зияющая дыра, холодная и гулкая, словно трещина в леднике.

Бри. Джемми. Роджер. И Мальва – крошечная, незаживающая язва…

Прежде мне удавалось игнорировать шуршание и тяжкие вздохи соседки, а вот руку, скользнувшую вдоль шеи к моей груди, не заметить было трудно. Я медленно выдохнула. Совершенно без всяких усилий моя грудь легла в ее ладонь, сложенную горстью; большой палец нежно провел по спине вдоль позвоночника.

Потребность в утешении, жажда поддержки… Я и сама не раз принимала и отдавала ее, часть хрупкой паутины человечества, постоянно рвущуюся и обновляющуюся. Однако в прикосновениях Сэди Фергусон содержалось нечто большее, чем желание тепла в темную ночь.

Я подняла ее руку, осторожно сжала пальцы и решительно отвела от себя, положив на ее собственную грудь.

– Нет… – тихо сказала я.

Она помедлила, придвинулась теплыми бедрами, повторяя изгибы моего тела, предлагая убежище.

– Никто не узнает, – прошептала она, все еще надеясь. – Я помогу тебе забыть… ненадолго…

Ее рука нежно, приглашающе погладила меня по бедру.

Если бы она действительно смогла, я бы, может, и поддалась… Нет, это не мой путь.

– Нет, – сказала я тверже и отодвинулась, насколько позволяла кровать – дюйма на полтора. – Извини.

Какое-то время она молчала, затем тяжело вздохнула.

– Ну ладно… Может, потом…

– Нет!

Шум на кухне стих, и в доме воцарилась тишина – не та, что бывает в горах, колыбели ветвей, шепчущих ветров и бездонной глубины звездного неба… Нет, то была тишина города, потревоженная дымом, туманным отсветом очага и свечи; наполненная дремотными мыслями, освобожденными в темноте от здравого смысла.

– Можно я тебя обниму? – спросила она с тоской в голосе, касаясь моей щеки. – Больше ничего!

– Нет, – повторила я, но все же взяла ее за руку, и мы уснули, целомудренно и крепко, держась друг за друга.

* * *

Сперва мне показалось, что нас разбудил ветер, стонущий в камине, чья задняя часть выходила в нашу каморку, однако стон постепенно перешел в громкий утробный крик и внезапно оборвался.

– Господи всемилостивый! – Сэди Фергусон на ощупь искала очки, моргая со сна. – Что это было?

– Женщина рожает, – ответила я, распознав характер звуков. – Причем давно.

Я соскользнула с кровати и вытряхнула из башмаков таракана и пару чешуйниц, укрывшихся в носках.

Целый час мы слушали попеременно стоны и крики.

– Когда же это кончится? – спросила Сэди, нервно сглатывая. – Разве ребенок не должен уже родиться?

– Всяко бывает, – рассеянно ответила я, прижимаясь ухом к двери.

Неизвестная женщина находилась на кухне, в десяти футах от меня. Периодически доносился приглушенный голос Мейзи Толливер с нотками сомнения, но большей частью мы слышали только ритмичные стоны, дыхание и визг. Сэди прижимала к голове подушку в надежде заглушить крики.

Еще через час я не выдержала и забарабанила в дверь каблуком ботинка, стараясь перекричать вопли:

– Миссис Толливер!

Заскрежетал ключ в замке, и в камеру хлынула волна света и воздуха. Сперва я рефлекторно зажмурилась, затем проморгалась и различила фигуру женщины, стоявшую на коленях у очага лицом ко мне. Мокрая от пота негритянка, подняв голову, завыла, словно волчица, и миссис Толливер отчетливо вздрогнула.

– Прошу прощения…

Я решительно протолкнулась мимо нее. Она не сделала попытки меня остановить, и я уловила сильный запах джина.

Негритянка опустилась на локти, тяжело дыша, задрав кверху неприкрытый зад; живот свисал, как спелая гуава, облепленный мокрой сорочкой.

За короткий промежуток между схватками я выяснила, что воды отошли прошлой ночью и это ее четвертый ребенок. Миссис Толливер добавила, что она – заключенная рабыня. О последнем я и сама могла догадаться по лиловатым рубцам на спине и ягодицах.

В остальном от миссис Толливер было мало толку; мне с трудом удалось добиться от нее тряпок и тазика с водой. Я обтерла потное лицо роженицы. Сэди Фергусон осторожно высунула очкастый нос из камеры, но на первом же вопле поспешно спряталась.

Шли роды при ягодичном предлежании плода, и следующие четверть часа выдались напряженными. Наконец я сумела выудить покрытого слизью малыша. Кожа у него была бледно-голубого оттенка, он не шевелился.

– Мертвый, – разочарованно произнесла миссис Толливер.

– Хорошо, – хрипло откликнулась мать и закрыла глаза.

– Вот еще! – возразила я, поспешно перевернула ребенка лицом вниз и похлопала по спинке. Никакой реакции. Я поднесла восковое личико к своему, накрыла нос и рот губами, высосала слизь и выплюнула на пол, ощущая привкус ртути, затем подула ему в ротик и подождала, держа малыша, мягкого и скользкого, как свежая рыба… Дрогнули реснички, и синие глазки – темнее цвета кожи – уставились на меня со смутным интересом.

Он судорожно вдохнул, и я вдруг засмеялась, почувствовав, как в животе поднимаются пузырьки радости. Кошмарные воспоминания – искорка жизни, угасающая у меня на руках, – отступили. Этот ребенок светился изнутри мягким, чистым пламенем.

– О… – Миссис Толливер наклонилась посмотреть и расплылась в улыбке.

Малыш заплакал. Я перерезала пуповину, завернула ребенка в тряпки и осторожно передала в руки миссис Толливер, надеясь, что та его не выронит. Затем я переключилась на мать, которая жадно пила из тазика, проливая воду на уже мокрую рубашку.

Она легла на спину и молча позволила себя обмыть, бросая на ребенка враждебные взгляды.

Из глубины дома раздались шаги, и к нам присоединился шериф.

– Толли! – Миссис Толливер, измазанная родовыми жидкостями, протянула ему ребенка. – Смотри, живой!

Тот слегка опешил, глядя на жену, но потом, видимо, заразился счастьем, исходящим от нее поверх запаха спиртного. Он наклонился и осторожно коснулся свертка; его суровое лицо слегка расслабилось.

– Вот и славно, Мейзи. Привет, маленький…

Тут он заметил меня. Я стояла на четвереньках у очага, пытаясь вымыть пол остатками воды.

– Это миссис Фрэзер приняла ребенка, – с готовностью объяснила миссис Толливер. – Он лежал наоборот, но она так ловко его достала… Мы уж думали, мертвенький – совсем не шевелился, а она заставила его дышать! Правда здорово, Толли!

– Здорово, – повторил шериф с куда меньшим энтузиазмом, одарил меня суровым взглядом, затем перевел его на новоиспеченную мать – та ответила мрачным равнодушием. Потом он жестом велел мне подняться, коротко кивнул и молча препроводил обратно в камеру.

Тут только я вспомнила, в чем меня обвиняют. Неудивительно, что моя непосредственная близость к ребенку заставила его слегка нервничать.

Я была вся грязная и мокрая, а камера – жаркой и душной, и все же чудо рождения новой жизни до сих пор покалывало в ладонях радостными иголочками. Я устало присела на кровать с мокрой тряпкой в руках, безотчетно улыбаясь.

Сэди взирала на меня с уважением, смешанным с долей отвращения.

– Фу, какая мерзость! Неужели всегда так?

– Более-менее. Разве ты никогда не присутствовала при родах? И сама не рожала? – удивилась я.

Она энергично замотала головой и суеверно сложила из пальцев «козу», так что я невольно рассмеялась.

– Даже если б я когда-нибудь захотела подпустить к себе мужчину, меня бы отвратила одна мысль об этом!

– Вот как? – Я запоздало вспомнила ночные попытки. Значит, Сэди предлагала не только утешение. – А как же мистер Фергусон?

– Он был фермером и гораздо старше меня. Умер от плеврита пять лет назад.

А скорее, никогда не существовал в природе, подумала я. У вдовы куда больше свободы, чем у девушки или замужней женщины. Уж она-то способна о себе позаботиться…

Прежде я не обращала внимания на звуки, доносящиеся из кухни, но тут раздался грохот, а за ним ругань шерифа. Ни миссис Толливер, ни ребенка слышно не было.

– Забирает черную тварь обратно в камеру, – пояснила Сэди с такой злобной интонацией, что я удивленно вскинула голову. – Разве ты не знала? Она душила своих малышей. Теперь ее смогут повесить.

– А… – вяло откликнулась я. – Нет, не знала.

Звуки стихли. Я сидела, уставившись на светильник, до сих пор ощущая в ладонях новую жизнь.