Я думаю, мужчины всегда были по большей части тупой и бесчувственной массой. Их эмоции покрыты рубиновой тканью.

Они противятся чувствительности и завершенности, исходящим от женщин — цементу, скрепляющему все воедино. Когда наши сторожа оставляют переговорник открытым, я слышу, как снаружи Падрейк бормочет о том, какого мужчину он возьмет в свой Круг Дружбы, мучаясь над именами, то это имя, то другое. Круг Дружбы! Все они ищут что-нибудь, что снова соберет нас вместе, что-нибудь, что поддержит их и пронесет сквозь эти ужасные времена.

Не раздеваясь, Бекетт вытянувшись лежал на своей спартанской раскладушке в крохотной комнате ДИЦ. Он заложил руки за голову, чувствуя костяшками пальцев комковатую подушку. Единственным источником света в комнате были часы с подсветкой на столе возле его головы. Полтретьего ночи. Глаза Бекетта были открыты. В горле у него застрял комок, который он никак не мог проглотить.

«Слава Богу, моя семья пока в безопасности», — думал Бекетт.

Вся эта зона северного Мичигана была оцеплена войсками.

«Мы идем по пути Франции и Швейцарии».

«Распались».

Он знал, что стоит только закрыть глаза, как сознание заполонят воспоминания об умирающей Ариене Фосс.

— Я замерзаю! — не переставала она жаловаться.

Впрочем, между жалобами Фосс снабжала их клинической картиной своих симптомов, как они виделись изнутри сознанию, окончательно настроившемуся на медицинские детали.

В палате госпиталя были светло-зеленые стены и твердый пластиковый пол, покрытый пятнами засохшего антисептика. Окон не было. Лишь картина с горным пейзажем висела на стене, создавая иллюзию пространства за стенами стерильной комнаты. Линии проводов в сером изоляционном покрытии выходили из-под ложа Фосс, прячась в коробке электронной системы, наблюдавшей за ее жизненными показателями. Лишь одна прозрачная трубочка сбегала из капельницы в ее правую руку: раствор Рингера.

Со своего кресла возле ее кровати Бекетт мог держать в поле своего зрения и монитор, и пациентку. Губы Фосс шевелились. Звука не было, глаза закрыты. Губы шевельнулись снова, потом послышалось:

— Был наплыв той странной разновидности дезориентации, — прошептала она. — Вы уловили это?

— Да, Ари.

— И с Дореной тоже? Что она говорит?

Бекетт подвинул лампу ближе к тетради на своих коленях и сделал пометку.

— У нас скоро будет доклад от Джо, — сказал он.

— Скоро, — прошептала Фосс. — Что это означает?

— Через час или около того.

— Через час или около того меня уже здесь может не быть. Эта штука быстрая, Билл. Я это чувствую.

— Я хочу, чтобы вы мысленно вернулись назад, — сказал Бекетт. — Какой первый симптом заставил вас заподозрить, что это чума?

— На моей правой стопе этим утром появилось белое пятно.

«Белые пятна на конечностях», — записал Бекетт.

— А раньше ничего? — спросил он.

Фосс открыла глаза. Зрачки были остекленевшими, веки — опухшими. Ее кожа была бледной и бескровной, как у мертвеца. Почти такого же цвета, как и подушка под головой. Кукольные черты обрюзгли, вьющиеся волосы спутались и были влажными от пота.

— Вспоминайте, — приказал Бекетт.

Фосс закрыла глаза, потом прошептала:

— Ах, нет.

— Что? — Он склонился к ее голове.

— Это не могло быть симптомом, — прошептала она.

— Что?

— Позавчера я проснулась с мозолями, как у черта.

Бекетт быстро начал записывать.

— Вы это тоже протоколируете? — шепотом спросила Фосс.

— Вообще все, что может оказаться важным. Что еще?

— Я приняла ванну и… Иисусе! У меня болит кишечник.

Бекетт сделал пометку, потом сказал:

— Вы приняли ванну.

— Это было странно. Казалось, что вода никак не нагреется как следует. Я думала, что это проклятые сантехники, но была туча пара, и кожа у меня покраснела. Хотя мне было холодно.

«Сенсорное искажение», — записал Бекетт, потом:

— Вы не обливались холодной водой?

— Нет. — Фосс медленно качнула головой из стороны в сторону. — И я была голодна. Я съела два завтрака. Я думала, это просто весь этот беспорядок и… вы знаете.

— Вы не щупали себе пульс?

— Не думаю. Я не помню. Господи, меня это обеспокоило, так много есть. Меня всегда тревожит набираемый вес. Куда вы поместили Дорену?

— Чуть дальше по коридору. Мы поставили ультрафиолетовые излучатели и антисептические распылители в проходе между комнатами. Мы решили, что это хорошая идея… просто на всякий случай.

— На случай, если одна из нас получила порцию чумы, а вторая нет. Хорошая мысль. Что это за дрянь в капельнице?

— Просто раствор Рингера. Мы собираемся попробовать немного новой крови. Вам нужна лейкоцитарная стимуляция.

— Значит, она уже добралась до костного мозга.

— Мы в этом не уверены.

— Как только я увидела то белое пятно у себя на лодыжке, Билл, думаю, что уже тогда все поняла. У меня кишки стали, словно комок льда. Но мне не хотелось об этом думать. Вы заметили пятно у Дорены на руке?

— Да.

— Сделайте основательное вскрытие, — сказала Фосс. — Отыщите все, что сможете. — Она закрыла глаза, потом снова открыла.

— Я долго была без сознания?

— Секунду.

— Нет! Когда вы принесли меня сюда?

— Около часа.

— Это обрушилось, словно тонна кирпича, — сказала Фосс. — Я помню, как вы сажаете меня на край кровати, чтобы помочь надеть халат, а потом — ап!

— У вас упало давление.

— Я так и думала. А что с другими женщинами в ДИЦ? Это распространяется?

— Боюсь, что так.

— Дерьмо! — Она помолчала мгновение, потом: — Билл, не думаю, что от вашей антисептической обработки будет много толку. Я думаю, что носителями являются мужчины.

— Боюсь, что вы правы, — Бекетт откашлялся.

— Какая температура?

— Сначала был жар, а сейчас снижается — девяносто девять и семь десятых. — Бекетт посмотрел на монитор. — Сердцебиение сто сорок.

— Собираетесь попробовать наперстянку?

— Я заказал немного ланоксина, но мы еще обсуждаем это. На Дорену он не слишком подействовал.

— Вскрытие, — прошептала Фосс. — Ищите фибробласты.

Он кивнул.

— Боже, — сказала она. — В печени ощущения, как в использованном футбольном мяче.

Бекетт сделал пометку.

— Вы пробовали интерферон… Дорене? — прошептала Фосс.

— Да.

— И что?

— С тем же успехом можно было применять дистиллированную воду.

— Я заметила, что моя сиделка — мужчина. Насколько плохо обстоят дела с другими женщинами?

— Плохо.

— Что вы делаете?

— Мы перекрыли все помещения. Нам повезло, что этот комплекс строился так, чтобы противостоять радиоактивному заражению.

— Думаете, любая из них может подхватить чуму?

— Слишком рано что-то говорить.

— Есть ли какие-то идеи насчет того, как это сюда попало?

— Любой из нас мог занести это. Лепиков думает, что это он. Он говорит, что никак не может связаться со своей семьей в Советском Союзе.

— Данзас из Бретани, — прошептала Фосс.

— Но он уже давно там не был.

— Лепиков, — сказала она. — Он получил все виды инструктажа, прежде чем был послан сюда. Годелинская на это жаловалась. Специалисты, эмиссары… Лепиков уверен, что у него ослабленная форма.

— У вас есть какие-нибудь симптомы? — спросила она.

— Небольшой насморк и легкая лихорадка, но это было еще пять дней назад.

— Пять дней, — прошептала Фосс. — А я уже умираю.

— Мы предполагаем, что инкубационный период не больше трех или четырех дней, — пояснил Бекетт. — Может быть, даже меньше. Мужчине может потребоваться пара дней, чтобы стать активным носителем.

— Легкая форма для мужчин, смертельная — для женщин, — прошептала Фосс, потом громче: — Этот Безумец — грязный сукин сын! Они все еще думают на О'Нейла?

— Никто в этом больше не сомневается.

— Думаете, он тоже носитель?

Бекетт пожал плечами. Не было смысла рассказывать ей про Сиэтл и Такому. С нее и так достаточно.

— Я бы хотел свести воедино ваши симптомы.

— Может быть, на это времени у нас больше не будет, так что давайте сейчас.

— Не сдавайтесь, Ари!

— Вам легко говорить, — она молчала почти целую минуту, потом сказала:

— Расстройство желудка в то утро, когда я чувствовала себя возбужденной. Потом жажда. У Дорены было то же самое?

— Идентично.

— Головная боль. Боже, временами это просто невозможно терпеть. Сейчас еще сносно. Вы даете мне какое-то обезболивающее через капельницу?

— Пока нет.

— У меня болят соски, — сказала Фосс. — Я вас уже просила, чтобы вы сделали лучшее чертово вскрытие в своей жизни?

— Я помню.

Тихонько зашел Данзас и шепнул Бекетту:

— Дорена Только что умерла.

— Я слышала, — сказала Фосс. — Вот еще одно, Билл. Обостренный слух. Все так чертовски громко! Вы можете привести мне рабби?

— Мы пытаемся, — начал Данзас.

— Прекрасное время для меня вернуться к… Проклятье! Мой трахнутый желудок в огне! — Она посмотрела мимо Бекетта на Данзаса. — Этот Безумец просто грязный садист. Он должен знать, в какой муке умирают его жертвы.

Бекетт раздумывал, не стоит ли ей рассказать о том, что большинство женщин впадали в кому и умирали, не просыпаясь. В конце концов он решил об этом умолчать. Не было смысла демонстрировать, что попытка сохранить Ариене жизнь лишь продлевала ее боль.

— О'Нейл, — прошептала она. — Интересно, чувствовала ли его жена какую-нибудь… — Фосс закрыла глаза и замолчала.

Бекетт приложил ладонь к артерии на ее шее. Он наклонился к монитору: кровяное давление шестьдесят на тридцать. Пульс падает.

— Каждый антибиотик, опробованный нами на Дорене, только ухудшал ее состояние, — пояснил Данзас. Но, возможно, мы могли бы попробовать какие-нибудь хемо-препараты…

— Нет! — Это была Фосс, голос ее был неожиданно громким и резким. Она повернулась и пристально посмотрела на Бекетта. — Ничего не рассказывайте моему мужу про боль.

Бекетт проглотил комок в горле.

— Я не буду.

— Скажите ему, что это было очень легко… очень спокойно.

— Может быть, немного морфина? — предложил Бекетт.

— С морфином я не смогу думать. А если я не смогу думать, то не смогу и рассказывать вам, что со мной происходит.

В комнату вошел санитар в белой куртке поверх армейской формы. Это был молодой мужчина с мелкими невыразительными чертами лица. Его именная бирка гласила: «Диггинс». Он перепугано уставился на неподвижную фигуру Фосс.

Бекетт мрачно посмотрел на него.

— Вы ищете подходящий тип крови с ослабленной инфекцией?

— Да, сэр. У донора подтвержденная инфекция мочевого пузыря. Он уже на кушетке.

— Количество лейкоцитов? — спросил Бекетт.

— Доктор Хапп сказал, что достаточно высокое. Точных цифр у меня нет.

— Тогда давай его сюда. Он просто вызвался сдавать кровь.

Диггинс остался стоять на том же месте.

— Это правда, сэр, что мы все переносчики этой штуки? Все мужчины здесь?

— Вероятно, — буркнул Бекетт. — Тот донор, Диггинс.

— Простите, сэр, но снаружи задается масса вопросов… закрытые двери и все такое.

— Нам придется это просто выдержать, Диггинс! Вы собираетесь доставить сюда донора?

Диггинс немного поколебался, потом сказал:

— Я посмотрю, что я могу сделать, сэр.

Он повернулся и поспешил прочь из комнаты.

— Дисциплина катится к черту, — улыбнулась Фосс.

Бекетт посмотрел на монитор — пульс восемьдесят три, кровяное давление пятьдесят на двадцать пять.

— Какое у меня давление? — спросила Фосс.

Бекетт сказал ей.

— Так я и думала. Я испытываю некоторые затруднения с дыханием. Мне холодно. Дрожат ли у меня ноги?

Бекетт приложил руку к ее правой ступне.

— Нет.

— А ощущение именно такое. Знаете, Билл, я кое-что поняла. Я не боюсь смерти. Умирание освободило меня от всего дерьма. — Фосс замолчала, потом добавила слабым голосом: — Не забудьте, дружок — лучшее чертово вскрытие…

Не услышав продолжения, Бекетт взглянул на монитор. Он мог почувствовать, как ее пульс угасает под его рукой. Монитор показывал десять ударов в минуту, и частота продолжала снижаться. Кровяное давление резко упало. Как раз пока Бекетт смотрел на приборы, он почувствовал, как пульс замер под его пальцами. Монитор издал резкий и продолжительный электронный визг.

Данзас обошел вокруг кровати и отключил приборы.

В наступившей внезапно тишине Бекетт снял свою руку с шеи Фосс. По его щекам катились слезы.

— Будь он проклят! Будь он проклят! — бормотал он.

— Мы договорились, что будем проводить вскрытие в операционной, — сказал Данзас.

— Отвяжись, ты, кровожадный французский зануда! — заорал Бекетт.