Над резным карнизом вьется алый флаг на ветру, словно птица машет крыльями. Вон у птицы голова, вон хвост, который то вытягивается, то снова пропадает. Сейчас птица поднимется и улетит на поля, запорошенные первым пушистым снегом. Нет, не улетает, все машет крыльями, и к ней со всех сторон деревни идут мужики, бабы, старики, ребята. На школьном крыльце стоят пастух Емелька в дырявом зипуне, кузнец Петряй, черный как цыган, и приезжий солдат с винтовкой, а рядом с ними Сережин отец. Сняв шляпу и распахнув пальто (ему, наверно, не холодно), он громко читает какую-то бумагу. Вместе с клубами пара с губ слетают круглые, как шар, слова и долго стоят в застывшем воздухе. Толпа жадно слушает, а люди подходят еще и еще.

— Декрет о земле!

— Слышь ты!

— Ленин!..

Это как же Сережа попал в Бугры? Значит, он снова маленький? Конечно, маленький, Абанер — это просто сон. Вон в стороне, у ворот чернобородый лавочник Захар Минаевич с хромым мельником глядят на Сережу.

— Это чей пащенок? Учителев? Такой же разбойник будет!..

Вот так жалит крапива.

— Папа не разбойник!.. Он учитель, Илья Порфирьевич!..

Лавочник с мельником сердито отворачиваются.

Потом мужики и бабы, и Захар Минаевич, и кузнец Петряй куда-то пропали. Нет, Абанера не было, Сережа опять дома.

Сидят отец с матерью за столом и пьют морковный чай. Если положить в чашку лепешку сахарина — ух как сладко!.. Только отец ничего не понимает в сахарине, уткнулся в газету «Бедноту». А мама грустная, грустная. И тоже не пьет чай, только мешает ложечкой в стакане.

— Ты бы, Илья Порфирьевич, уехал куда-нибудь. Переждал пока что. Белые-то к Волге подходят.

Это она папу Ильей Порфирьевичем зовет. Будто он совсем не папа. Он говорит, это у нее учительская привычка.

Белых Сережа не видал, а вот красные вчера уходили в лес. Верхом, на конях, с винтовками. В партизанский отряд беляков бить.

Папа, наверно, не боится беляков и не поднимает головы от газеты.

— Нельзя, Пашенька! И так в Совете никого не осталось.

— А почему белые — белые, а красные — красные? — спрашивает Сережа.

Ласковая мамина ладонь ложится на Сережину голову.

— Красный цвет — цвет нашего знамени, Сереженька! Поэтому и армия называется Красной.

— А Женька лавочников говорит, красным крышка. Белые у папы на спине звезды вырежут.

Папа наконец откладывает газету, глотает чай и улыбается.

— Пожалуй, и вырезали бы, да руки коротки.

— А если к Буграм беляки подойдут, мы тоже стрелять будем.

— Кто это — мы?

— Да все мальчишки.

Сережа вытащил из кармана самопал.

— Вот сюда порох, а в дырку спичку.

В задумчивых папиных глазах бегают смешинки.

— Подари-ка мне пистолет, Сергей! Станут мне на спине звезду вырезать — я из него — паф! паф!..

Хороший самопал, Сережа его сам из стреляной гильзы сделал, но для папы ему ничего не жаль.

А может, все-таки есть Абанер? Вместе с Женькой поступали. Пешком 20 верст от Бугров шли. Сережа ногу натер, онуча в лапте подвернулась. И лямка от котомки с хлебом больно нарезала плечо. Сели под елочками отдохнуть, Женька пристал, покажи, как складывать дроби.

— Так ты во вторую группу поступаешь, а я в первую… И в гимназии еще не учился.

Женька выпустил клуб папиросного дыма прямо Сереже в нос.

— Мы в гимназии алгебру учили. Алгебру помню, а дроби маленько позабыл.

Если Женька дроби забыл и поступает во вторую группу, так почему Сереже нельзя во вторую? Ах да, экзамен!.. Ну, и пусть экзамен!..

…На классной доске длиннющий пример с четырехэтажными дробями, квадратными и фигурными скобками. По спине побежали мурашки. Сережа никогда не решал такого. Может, уйти, пока не поздно? В соседнем классе экзамен в первую группу, там, наверно, полегче. С кафедры сошел человек с грустными глазами и роздал листочки.

Дрожащей рукой Сережа написал фамилию, опять посмотрел на четырехэтажный пример. Не решить!.. А вот задача, кажется, не очень трудная. Собравшись с мыслями, он стал решать задачу. Первое действие, второе. Ну да, задачу он осилит. Немного погодя он потрогал вспотевший лоб и написал ответ.

А пример?!. Пусть дроби четырехэтажные, но ведь можно их складывать, сокращать? Если раскрыть первые скобки?.. Раскрываются. Теперь еще одни. Что-то получается. Однако скоро Сережа запутался в действиях, как в дремучем лесу, сделал по-другому, еще больше запутался и перечеркнул все.

Тихо скрипели перья, подростки морщили лбы, Женька кусал и облизывал губы. Сережа снова посмотрел на пример и шлепнул себя ладонью по лбу. Какой же он дурак! Спутал квадратные скобки с фигурными! Сломав от нетерпения карандаш, он взял ручку и принялся решать снова. Теперь пошло на лад, ход за ходом распутывался хитроумный узел. Ура! Здесь можно сократить! Он переписал пример в четвертый раз, потом в пятый. Вместо миллионов в числителе и знаменателе остались совсем небольшие числа, потом они еще сократились, в ответе четырехэтажного примера получилась единица. Из-за этой несчастной единицы он так измучился, столько выстрадал, перепортил бумаги!.. Сережа тихо засмеялся и открыл глаза.

…В окна врывалось яркое солнце, радужные пятна бегали по стенам. Напротив стоял топчан Вальки, слева — Евгения Новоселова. Широко раскинув руки, Валька улыбался во сне и сладко посапывал носом.

Есть Абанер!.. Есть!.. И Сережа учится во второй группе! А дома об этом еще не знают. Хорошо проснуться утром, когда впереди у тебя хорошо. Опять будут заливистые звонки, веселые перебежки из кабинета в кабинет, опять заведующий Бородин будет показывать электрическую машину, старая химичка, немножко похожая на колдунью, толочь серу в ступке, наливать кислоту в пробирки, а вечером чудаковатый музыкант соберет ребят на хор.

Сережа вскочил с постели, распахнул окно. Лес был залит радужным светом. Вперемежку с зеленой хвоей трепетали желтые, рыжие и красные блики увядающих осин. В комнату пахнул пряный запах смолы, настоя трав и грибов.

Мальчик одевался, мурлыкая под нос:

Что же еще здравствуй? Ах, да!..

Дверь широко распахнулась, на пороге показался Чуплай.

— Сай илет, кутырет! — сказал он громко.

Валька приподнял черную стриженую голову, Новоселов высунулся из-под одеяла, протер глаза.

— Не понимаете? Это я по-марийски здоровкаюсь. У нас в комнате печку перекладывают. Пустите хромого черемисина пожить?

Жить вместе с этим злющим Чуплаем! Сережа с Валькой посмотрели друг на друга, Женька равнодушно зевнул.

— Живи!.. — не очень охотно ответил Сережа.

— Так ведь я тоже не русский. Я еврей, — прибавил Валька и стал натягивать штаны.

— Все равно: русский, француз, татарин! — махнул рукой Чуплай. — Не против марийца? Хорошо! Сай!

Только сейчас Сережа заметил, что глаза у Чуплая узкие, скулы немного выдаются вперед. Не скажи Чуплай, что он мариец, об этом и не подумал бы никто. И про Вальку никто не говорил — не русский.

— Э-э, да у вас мелюзга собралась! — оглянулся Чуплай. — Один товарищ гимназист побольше.

— Они подрастут! — снисходительно уверил Женька и раскрыл перед Чуплаем портсигар.

Ребята с любопытством разглядывали вещи хромого. Деревянный чемоданчик, стопка книг, шлем с красноармейской звездой, бритва.

— Тебе, Чуплай, может, возле окна холодно, так я могу туда, а ты на мое место возле печки… — нерешительно предложил Валька.

Чуплай усмехнулся.

— Спи, Валька, возле печки. Только едва ли… возле нее согреешься. Дров-то у городка нет.

«А он не очень злой», — подумал Сережа.

Когда Валька принес из кухни чайник с кипятком, Чуплай весело крякнул, достал из чемоданчика полдесятка огурцов и бросил на стол.

— Ешьте, ребята!

Сережа вытащил из котомки остатки сала и две засохшие воблы.

— Копченка запылилась, а совсем свежая.

У Вальки нашлось две головки чесноку. Женька глянул исподлобья и поставил на стол горшочек с медом.

— Эка, мы разбогатели! — засмеялся Чуплай.

Ребята, обжигаясь, пили кипяток, ели огурцы, сало, рыбу, даже Валькин чеснок пошел в ход. Вместе с хромым марийцем в комнату пришла необыкновенная простота.

«Да он совсем не злюка!» — опять подумал Сережа.

— Давайте, ребята, коммуну устроим! Чтобы у нас в комнате все общее было!

— Устроим!.. — подхватил Валька. — Кто что принесет — всем поровну.

Женька промолчал, поглядывая на Чуплая, а тот, не спеша, жевал сало и, обжигая губы о железную кружку, дул на кипяток.

— Так это не настоящая коммуна будет. У нас в марийской деревне в прошлом году коммуна организовалась. Плуги, лошади общие, работают вместе, а едят кто как захочет.

— Конечно, кто как захочет… — буркнул Женька, но Сережа упрямо сказал:

— Пусть не настоящая, а мы все-таки устроим!

— Даешь коммуну! — гаркнул Валька.

Чуплай допил чай, отставил кружку.

— Пусть будет по-вашему. Все согласны?

Ребята недоверчиво посмотрели на Женьку, он пожал плечами.

— Я — за!..

С этого дня ребята по-братски делили хлеб, картошку, луковицы, вместе пили и ели. За кипятком на кухню можно сбегать всегда, а в обед повариха накладывала в котелки гороховицу, овсяную или пшенную кашу. Разносолов на кухне не водилось, абанерцы посмеивались: «Каша кашу погоняет», но ходили за обедами, просили добавки, и повариха не отказывала.

Недели через две к Женьке приехал отец. Увидев в окно, как он привязывает к столбу жеребца, сын торопливо затоптал папиросу.

— Вы, ребята, не проболтайтесь, что я курю. Да и про коммуну не надо… Отец у меня такой… Старорежимный.

Захар Минаевич был сегодня чересчур добрый. Он снял картуз с широким, как сковорода, верхом, замахнулся перекреститься, но увидел в углу вместо иконы портрет Карла Маркса, стал со всеми здороваться за руку.

— Здравствуйте, соколики! Значится, науку двигаете? Вот эта котомочка Сергею Ильичу от папашки и мамашки. А вот этот кулечек… Кто здесь часовщиков сын?.. Ты, чернявенький? Тогда, значится, бери. Заехал на базар в Смоленске, там меня и словила еврейская милость часовщикова Хая, пристала как банный лист — свези сыночку гостинец. Больно, говорит, Валька боек, в каждую дыру затычка. Скажи, чтобы не лез, куда не надо… Извиняйте, ежели не ладно сказал.

Сыну, кажется, не нравилась медоточивая речь отца, Женька хмурился и отворачивался. Чуплай заторопился на занятия, следом за ним вышли Сережа и Валька.

После уроков Клава остановила Сережу на улице.

— Почему от вас Новоселов уходить собрался?

— Куда уходить?

— К нам на квартиру просится. Вон его отец с моей мамой разговаривает.

Лавочник стоял у калитки и, размахивая руками о чем-то упрашивал женщину, а та неуверенно покачивала головой.

— Пуд муки в месяц мне подспорье, на плату не обижаюсь и сварю и постираю. Да ведь у меня дочь не маленькая. Парень на квартире!.. Неловко…

Захар Минаевич решительно потряс бородой.

— Не сомневайся, Евдокия Романовна. Я ему три шкуры спущу, ежели что… Тут другое, объедают его. Я эту голодную кишку не прокормлю.

— Ах, так?!. — Сережа повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

В тот же день Женька ушел из общежития, а собирая вещи, виновато улыбнулся.

— У моего батьки мысли допотопные. «Ты, говорит, избалуешься без присмотра». И определил меня к Евдокии Романовне. Ну, да ненадолго. Не старый режим — командовать… Может, закурим на прощание?

Но никто закуривать не стал.

…Однажды вечером в комнату коммунаров вошли заведующий школьным городком Бородин и его заместитель Скворечня. Сережа с Валькой решали задачи, Чуплай подбивал подметку к сапогу. На столе стояла коптилка, сделанная из чернильницы, желтый язычок пламени метался по сторонам.

— Добрый вечер! — весело поздоровался Бородин. — Мы на минутку, взглянуть на вашу коммуну.

Пламя коптилки осветило высокий лоб, мохнатые брови, задумчивые глаза.

Бородин пристально осмотрел комнату, остановился возле рисунка в простенке, одобрительно гмыкнул.

— У вас и художники есть! Это кто елку рисовал? Да тут еще что-то вроде стихотворения.

Так кто художник и поэт?

Валька пальцем показал на Сережу, все улыбнулись, а Сережа отвернулся. Бородин присел на придвинутую табуретку, его заместитель Скворечня, высокий, подтянутый, с холеным лицом тоже сел, но прежде подозрительно глянул на скамейку и смахнул с нее невидимую соринку.

— Хвалитесь, хорошо живете, а почему Новоселов ушел? — спросил Бородин.

— Гимназисту здесь не климат.

— Не понимаю, почему вы его гимназистом зовете? Он такой же гимназист, как вы китайцы.

— А разве гимназисты не такие? — вытаращил глаза Валька.

— Не такие, Валя, не все. Преподавал в гимназии, знаю.

— Вы, в гимназии!..

— Ну, да! Чего удивился?

— Вы коммунист, а там контрики сидели.

Бородин весело расхохотался.

— Эх, Валя, Валя! Да ведь и Ленин в гимназии учился.

Вот этого не знал даже Чуплай. Ребята глядели удивленно, у Вальки раскрылся рот.

— Нам за гимназией еще тянуться надо, догонять, — похлопал Вальку по плечу Скворечня.

— Нет, почему догонять? — не согласился Бородин. — Нам надо построить новую школу. Сумеем, товарищи?

— Обязательно! — за всех ответил Валька. — Еще лучше сделаем.

— Добро! — похвалил Бородин.

Скворечня пощупал постели, приподнял одеяла и укорил:

— На голых досках спите. Экие вы, право!.. Сходите на конный двор, набейте наволочки соломой.

Бородин сказал, что пришел на минутку, но не торопился уходить и расспрашивал, как ребята готовят уроки, что едят, кто их родные. Узнав, что родители Вальки беженцы, он особенно тепло поглядел на мальчика.

— Учись, паренек, учись! Раньше бы ты до алгебры едва ли дотянулся!.. Ну, Зорина спрашивать не буду. У его отца я сам когда-то учился. Передавай Илье Порфирьевичу привет… Будьте здоровы, товарищи!

Ребята проводили гостей до порога. Чуплай нерешительно передернул плечами.

— Евграф Васильевич, а как с дровами? Зима-то вот-вот…

Бородин помолчал и ответил жестко:

— Если не заготовим, будем замерзать. А заготовляем из рук вон плохо. Так, Назар Назарович?

Заместитель развел руками. Сегодня группа проболталась в лесу. Вместо кубической сажени напилили полвоза. Топор потеряли, а какой-то бездельник часы на колокольне раньше времени отбил.

— Прибавьте, Назар Назарович, — вмешался Чуплай. — Пилы тупые, топоры с топорищ падают. А напильники вы на складе держите, не доверяете.

— И не буду доверять!..

Начинать такой разговор было совсем некстати. Бородин раздумал уходить и снова сел на табуретку.

— Давайте разберемся… Напильники выдадим, пилы наточим. Да ведь надо и дисциплину укреплять. Всяким звонарям по рукам бить. Комсомольцы подумали об этом?

— Обсуждали на ячейке, — сказал Чуплай. — По два часа в день до весны будем заготовлять. Надо не по часам, а дать задания. Мы прикинули, по пяти кубических сажен на группу. Дайте нам день, наша группа пять кубов поставит.

— Прохвастаете!.. — зевнул Скворечня и повернулся к Бородину. — Я вам говорил, Евграф Васильевич, как быть с заготовкой. Но тот не ответил и о чем-то напряженно думал, поглядывая на ребят.

Сереже не терпелось: чего Евграф Васильевич упрямится?

— Мы одни пойдем! Свою руководительницу Клавдию Ивановну не подведем!

— Одни, сами с усами! А кто будет отвечать, если Зорин себе ноги отрубит? — снисходительно проговорил Скворечня. — Спокойной ночи, ребята.

Бородин поднялся и неожиданно сказал:

— Хорошо, дадим день. Но чтобы не подкачать, пять кубов поставить. А за порядок с тебя, Чуплай, спрос.

— Есть! — коротко ответил Чуплай.

— А свет! Свет! — спохватился Валька. — Керосину бы хоть полфунта!..

В глазах Бородина мелькнула грустная улыбка.

— Нету, Валя, даже грамма нет.

— Керосином учащихся городок не обеспечивает, — вежливо напомнил Назар Назарович.

Сереже показалось, словно стало еще темнее в комнате и больше запахло чадом коптилки. Бородин взялся за ручку двери и опять остановился.

— Будет свет! Станем строить электростанцию.

— Свою электростанцию!.. — чуть не подпрыгнул от радости Сережа. — Вот хорошо!..

— Хорошо, да не очень, — поправил Бородин. — Денег нет. Будем строить своими силами. Хотите, коммунары, жить со светом, в тепле, готовьте дрова, стройте станцию. Больше ничего обещать не могу.