В редакции «Журнала крестьянской молодежи» было весело и шумно. По коридору и лестницам бегали парни и девушки чуть постарше Сережи, куда-то спешили, громко разговаривали и смеялись. Узнав, что Сережа принес стихи, какая-то Рита в очках и соломенной шляпе подхватила его под руку и провела к самой дальней двери по коридору.

— Здесь у нас стойло Пегаса. Жора! К тебе!

Сережу встретил загорелый парень с цыганскими глазами, простецки улыбнулся и усадил рядом с собой.

— Нарочно в Москву, в редакцию? Уже печатался у нас в журнале?

Он расспрашивал о школе, комсомольцах, преподавателях, даже о спектаклях, которые ставили в Абанере, о любимых песнях ребят, понимающе поддакивал, но не заикался о стихах.

— Тридцать выпускников стали учителями? Здорово! Чего же ты нам об этом не написал?

Сережа виновато пожал плечами.

— Ну, ну, давай стихи! — засмеялся парень и взял тетрадь в клеенчатом переплете.

У Сережи захватило дух. Вот сейчас решится его судьба! Парень читал что-то чересчур медленно, неопределенно гмыкал, с шумом втягивал ноздрями воздух, словно хотел понюхать стихи, а по скуластым щекам, перекатываясь, бегали желваки. Раза два в комнату заглядывала очкастая Рита, корчила кислую рожицу и бесшумно закрывала дверь, а он все листал страницы и жевал губами.

Наконец он откинулся на спинку дивана и снова стал простецким парнем.

— Знаешь, Сергей, что? Стихи у тебя плохие.

Сережа чуть не подскочил с дивана.

— Плохие, — безжалостно повторил парень и добродушно улыбнулся. — Образов настоящих нет. Книжное, наносное, чужое.

— Но ведь вы печатали… — только и смог выговорить Сережа.

Веселые глаза редактора стали грустными.

— Разве мало печатается посредственных и даже плохих стихов? — Он тронул Сережу за плечо и опять развеселился. — Ты не обижайся, Зорин, ладно? Давай почитаем вместе. Ну, вот хоть эти строчки.

Разве можно так писать?..

— Почему же нет? — ничего не понял Сережа.

— Так ведь рожь колосится зеленая. А где ты видел зеленую зарницу?

Сереже стало стыдно. Как он раньше об этом не подумал?

— А чего ты про новую деревню нагородил?

«Парным душистым молоком!..» Экий ты, право! Да ведь не у каждого бедняка есть, что водой запивать. Бывает и хлеба-то нет.

Сережа сидел, как прибитый. Все, о чем говорил этот скуластый, похожий на цыгана парень, была правда, и ее увидел Сережа только сейчас.

Тут в комнату вбежала Рита и, размахивая руками, заговорила о какой-то верстке, которая никак не вмещается в полосу.

— Погоди, Риточка, сядь, посмотри стихи Зорина.

Потом пришел еще какой-то паренек с бритой головой и трубкой в зубах, медлительный, неразговорчивый, и они стали читать Сережину тетрадь втроем. И все трое сказали: стихи жидковаты, печатать нельзя, но способности у автора есть.

— Это, Зорин, стихи не твои. Не ворованные, но не твои, — глянул на Сережу бритоголовый и, наверно, в десятый раз разжег трубку, которая все время гасла.

У Сережи пересохло горло. Его судили почти такие же, как он, ребята, но они знали больше, и не верить им было нельзя. Рите, кажется, стало жалко поэта.

— А не очень мы того?.. Не чересчур? Ты, Жора, отчаянный придира. Тут есть хорошие строчки. Рожь может колоситься, как зарница. И зарница зеленой быть. Есть же у Есенина «розовый конь».

— У Есенина розовый конь изображает розовое детство. А зеленая зарница что?

— Так ты не убивай Зорина совсем.

— Я и не убиваю. Вот он живой сидит.

И все трое весело засмеялись.

— Пиши, старайся, — сказал, подумав, Жора. — Будет хорошо — напечатаем, не будет — забракуем… Тебя куда работать назначили?

Сережа пробормотал что-то не очень внятно, ребята из редакции поглядели на него с удивлением, а Рита сказала:

— Устроишься — напиши. Обязательно.

Он вышел из редакции, подавленный и разбитый. Продавщица в белом переднике насмешливо скосила глаза, когда он один за другим, выпил три стакана газированной воды и попросил еще. Потом вспомнил, что с утра ничего не ел. Купив у лоточницы горячих пирожков, юноша присел на бульваре под липами и, не чувствуя вкуса, жевал, пока кулек не опустел.

«Не подведешь, Сережка? Я с тебя за это спрошу… — стояли в голове слова Чуплая. — Значит, подвел. Что теперь? Идти на вокзал и ехать обратно? Нет, так нельзя, надо подумать, разобраться. А что, если ребята из редакции неправы? Ведь сказала же Рита, есть хорошие строчки. О «зарнице» они даже поспорили. А что наказывал Чуплай? «По-боевому действуй, понапористей!..» Надо сходить еще в какую-нибудь редакцию, а сперва найти, где переночевать».

Переночевать оказалось не так просто. В трех гостиницах, куда заходил Сережа, не было мест, а в четвертой его встретил за зеркальными дверями степенный швейцар в расшитой позументом тужурке и, осмотрев вошедшего с головы до ног, сочувственно сказал: «Вам, молодой человек, куда-нибудь попроще надо». Швейцар не ошибся, у Сережи не хватило бы денег уплатить в этой гостинице и за один день.

Юноша спрашивал прохожих и милиционеров, где остановиться, ездил по Москве из конца в конец на трамвае, ходил по улицам, переулкам и везде слышал: «Мест нет».

От долгой ходьбы ныли ноги, от множества впечатлений и шума болела голова. Вечером измученный Сережа приехал на вокзал, надеясь скоротать ночь на диване. Но только он сел и закрыл глаза, бородатый носильщик тронул его за руку.

— Тут что, ночлежка? Езжай, парень на Преображенку в Дом крестьянина.

Сережа опять сел в трамвай и поехал за Яузу. Там пропала последняя надежда: Дом крестьянина был закрыт на ремонт. Юноша постоял у запертых ворот и без всякой цели пошел по улице. Было еще светло, но на столбах загорелись фонари, вспыхнули разноцветные вывески магазинов. Сережу обгоняли сотни людей, молодых, старых, юрких, как кузнечики, ребятишек и таких же, как он, юношей и девушек. Люди разговаривали, смеялись, все знали, куда идут, а Сережа не знал.

В тенистом переулке он увидел за палисадником большое серое здание, а на нем знакомое слово «Школа». Во дворе пожилая женщина в поношенном халате, наверно уборщица, красила парты. А если попроситься переночевать? Сейчас каникулы, школа пустая. После минутного раздумья он подошел к женщине и, запинаясь, проговорил:

— Здравствуйте, тетенька… Я из Абанера… В гостиницах совсем нет мест. Может, разрешите пробыть до утра? Где-нибудь в коридоре…

Женщина вскинула голову.

— Во-первых, я вам не тетенька, а заведующая школой, во-вторых, школа не постоялый двор для прохожих.

— Я не прохожий! — обиделся Сережа. — Я… учитель.

Он сам не знал, как у него сорвалось это слово, но оно произвело впечатление. Морщины на лбу заведующей разошлись, она опустила кисть в ведерко и пристально посмотрела на юношу.

— Коллега?! Почему же учитель ходит по Москве и ищет ночлег?

Сережа не очень толково объяснил. Он только закончил школу второй ступени, но еще не получил назначение и вот приехал посмотреть столицу.

— У вас есть какие-нибудь документы?

— В чемодане на вокзале.

Заведующая опять посмотрела на Сережу и улыбнулась.

— Придется выручить коллегу. Анисья Егоровна! — окликнула она женщину с ключами, которая вышла из флигеля. — Вот учителю из села негде ночевать. Устройте его в классе, где не начали красить. Раскладушку поставьте, подушку, одеяло принесите… Да, да, из лагерного запаса.

Сережа вошел в класс и увидел на доске размашистую надпись: «Последний день, учиться лень!» А ниже было нацарапано угловатыми буквами: «Дуралей-бармалей заблудился у дверей!»

Сереже показалось, это написано про него. Будто кто-то зло посмеялся над ним. Он бежал от школы и не мог убежать. В Москве его снова приютила школа.

Редакция толстого журнала ничуть не походила на редакцию «ЖКМ». Здесь никто не бегал, не суетился, но не было и той простоты, как на Воздвиженке. Немолодая женщина с голыми руками и чересчур красными губами подозрительно поглядела на юношу и сказала, что члены редколлегии заняты, а его сможет принять консультант в три часа дня.

Без пяти минут три к двери, возле которой сидел Сережа, подошел человек в белоснежном безукоризненно отглаженном костюме и моложавым лицом, снисходительно кивнул головой: «Ко мне?» и, щелкнув замком, очень вежливо пригласил посетителя в комнату. Улыбаясь, он протянул руку к листочкам, свернутым в трубочку.

— Ну-с, что вы принесли?

Это были стихотворения, которые Сережа не показал вчера в редакции «Журнала крестьянской молодежи» и сейчас с тревогой поглядывал, как к ним отнесется консультант.

Холеные пальцы выстукали какую-то мелодию на столе, пухлые губы опять снисходительно улыбнулись.

— Ну, что же, молодой человек. Стихов пока нет. Рифмованная проза, вирши…

Сережа густо покраснел. Его стихи, написанные от души и сердца, — вирши! Он возненавидел этого человека со снисходительной улыбкой и не верил ни одному его слову. А тот, кажется, был доволен впечатлением, которое произвел на бедного поэта, и густым бархатным баритоном что-то говорил об архитектонике стиха.

— А зачем нужна эта архитектоника? — перебил Сережа, чувствуя, что говорит глупость, только чтобы сказать наперекор.

— А вы понимаете, о чем спрашиваете?

— Понимаю.

Консультант откинулся на спинку стула, пухлые губы вытянулись.

— У вас своя поэтическая точка зрения? Оригинально!.. Зачем же вы пришли сюда?

Сережа поднялся, забрал листочки и, ничего не сказав, вышел. Глотнув на улице свежего воздуха, он кое-как пришел в себя. Вот теперь все. Больше он никуда не пойдет. Ему хотелось изорвать листочки, а заодно и тетрадь в синем клеенчатом переплете.

Он долго сидел на диване, не замечая движения и шума города. Потом пересчитал деньги. В карманах набралось 90 копеек мелочи да в кошельке лежали две новенькие трешницы. Значит, домой ехать не на что. Ну, и пусть. Все равно домой — стыдно. Руки, ноги есть, с голоду не умрет.

Подумав, Сережа решил искать работу завтра, а сегодня еще немножко посмотреть Москву. Решение о завтрашнем дне немного успокоило его.

Покружив по улицам и переулкам, он вышел на Тверскую, долго стоял возле памятника Пушкину и, купив у цветочницы самый большой букет цветов, положил на мраморную плиту.

С площади Пушкина он попал на какую-то неширокую улицу, и вдруг глаза юноши остановились на табличке с золочеными буквами. Еще редакция журнала! А что, если зайти сюда и показать всего одно стихотворение «Прощание с Абанером»?

Было 5 часов, редакция оказалась закрытой, но это не огорчило Сережу. Появилась надежда на счастливое завтра.

А на другой день он опять сидел в редакции. На этот раз судьей Сережи был сухой, морщинистый старик с редкими волосами на голове и слезящимися глазами, которые он все время утирал платочком. Левый глаз немного косил, и старик, читая, поворачивал голову. Сереже казалось, прошло очень много времени с тех пор, как прищуренный глаз начал обшаривать листок.

— Стихи неплохие. От чистого сердца, — наконец сказал тот с расстановкой. — Верно, еще не зрелые, печатать их нельзя, но какая-то искорка тут есть.

Сережа чуть не задохнулся от радости. Он был готов расцеловать милого старичка.

— Я не печатать! Просто так!.. Для выпускного вечера!..

— Да, да! — сочувственно сказал старик. — Это хорошо, что вы пишете, ищете, мечтаете. Без этого юности нельзя… Ищите!.. Получится, если у вас хватит терпения. Если будете очень много работать. С утра до вечера и с вечера до утра. Каждый день, каждый час. Сможете?

— Да! — горячо ответил Сережа.

Потом они еще долго говорили о стихах, размерах, рифмах, образах. Сережа с жадностью ловил каждое слово собеседника и не спрашивал, зачем нужна архитектоника.

— Видите ландыш? — показал старик на букетик в стакане, и усталые глаза помолодели. — Уловите его девственную прелесть, запах, чистоту. Сумеете раскрыть тайну цветка, у вас будет образ. Опишите хоть один день революции, новое, что родится на глазах. И чтобы, читая написанное вами, люди поднимались на борьбу, делались лучше, человечнее. До свидания, юноша милый!

Сережа навсегда запомнил эти слова, горячо пожал сухую руку старичка и, полный радостного чувства, спустился по каменным ступеням.

Было ясное утро. Его встретило на улице солнце и сотни блестящих зайчиков, которые вспыхивали в зеркальных окнах и стеклах автомобилей. Где-то в глубине пряталась мысль, что все три редакции оценили его стихи примерно одинаково, но отнеслись по-разному, а вот этот старичок с косым глазом еще сумел разглядеть какую-то искру. И сознание того, что в нем есть искра, радовало Сережу так же, как радовал солнечный день.

Стоп! Куда он идет? Надо на биржу, искать работу. А где биржа? Сережа удивился, когда над домами показались вздыбленные кони Большого театра, а через минуту он подошел к знакомому скверу, где был вчера вечером.

Но ему пришлось удивиться еще больше. По аллее шел Лойко с обнаженной головой и перекинутым через руку плащом.

— Аркадий Вениаминович! — закричал Сережа и чуть не попал под машину.

— Зорин, Сережа!.. — изумился Лойко, крупно шагнул навстречу и долго не отпускал Сережину руку.

Они сели на скамью возле фонтана. Сереже показалось, что на площадь к Большому театру пришло тепло Абанера, ласка и уют родного дома.

— Ну, как вы? — спросил учитель. — Одобрили ваши стихи? По глазам вижу — одобрили.

— Нет, раскритиковали! — засмеялся Сережа. — Но я все равно… Все равно доволен.

И неожиданно для себя рассказал, как его встретили ребята в «ЖКМ», как высек консультант толстого журнала, что сказал старик, которому он так благодарен.

— И куда вы теперь?

— Работать! Хоть землю копать, хоть дрова пилить.

Аркадий Вениаминович задумался.

— Все это можно. И дрова и землю. Я тоже одно время плел корзины. А Бородин пришел и сказал — для людей невыгодно, если я буду корзины плести. Вот и я вам скажу, невыгодно для людей, если станете дрова пилить. А кто за вас детей учить будет?

Сережа порывисто поднялся.

— Так разве я?..

Глаза Лойки мягко улыбнулись.

— Вот если бы несколько лет назад мне кто-нибудь сказал, что я буду работать в школе имени Коммунистического Интернационала и добровольно останусь в Абанере, я бы назвал такого человека сумасшедшим… — Лойко доверчиво посмотрел на юношу. — Я здесь по делу брата… Помните, Сережа, письмо, с которым я пришел к Бородину? Евграф Васильевич был прав. Мой брат арестован. Его будут; судить здесь, в Москве…

Лицо учителя сделалось серым, он, как в былые времена, опустил голову.

Сережа понял, об этом спрашивать не надо.

— А что в городке? Все наши разъехались?

— Да, да… — очнулся Аркадий Вениаминович. — Почти все. Рая воспитателем в детском саду работает, а Назар Назарович так и не появлялся. Фима домик Евникии школе отдала, там библиотеку размещают.

Они долго сидели в садике, не замечая шума города, потока людей и бесстрашных голубей, которые разгуливали под ногами. Воспоминания о школе и Абанере были неистощимы, как струи фонтана, журчавшего рядом. А на прощанье Аркадий Вениаминович снова сказал Сереже:

— Так подумаете о школе?

Юноша неопределенно пожал плечами. Ловко улыбнулся и будто между прочим прибавил:

— Я на минуту заходил в Наркомпрос. Там в Сибирь учителей вербуют. Пожалуй, вас возьмут. Если домой не собираетесь… — И, стесняясь, вынул бумажник. — Вы, наверно, истратились в дороге? Возьмите двадцать рублей… Потом когда-нибудь…

— Нет! Нет! — замахал руками юноша. — Деньги у меня есть!

Он глядел вслед учителю, пока тот не затерялся в толпе. Сереже опять показалось, будто он в Абанере. Он постоял еще немного, подошел к справочному бюро и спросил, как пройти в Наркомпрос.

Женщина с задумчивыми глазами встретила его сдержанно.

— Закончили школу с педагогическим уклоном и не на работе! Это как же так?

— Да так, — виновато пожал плечами Сережа.

— А зачем же вам в Сибирь понадобилось ехать?

Юноша опустил голову.

— Покажите-ка свидетельство об окончании.

Хорошее свидетельство, а может быть, недостаток учителей на востоке помогли юноше. В тот же день он получил назначение и немного денег на дорогу, написал письмо домой, а на другой день утром сел в поезд Москва — Владивосток.

Утомленный событиями последних дней, Сережа проспал почти сутки, выпил бутылку молока и снова задремал под мерный стук колес.

Было раннее ясное утро, когда Сережа открыл глаза, потянулся и почувствовал необыкновенную легкость в теле и прилив сил. Он высунулся в открытое окно, в лицо пахнул свежий ветер. Поезд перевалил Урал и мчался по равнине, у которой не было конца и края. Толпы белоствольных берез бежали за поездом, мелькали озера в сизой дымке, стаи уток взлетали возле самой насыпи.

Сибирь!.. А ведь здесь такое же солнце и такое же небо! Нет, солнце ярче, а небо выше. Сережа вдохнул полной грудью. И воздух здесь какой-то другой, пряный, ядреный.

Было радостно и немножко грустно. Прощай, юность, мечты, розовый куст! Прощай, мой Абанер!..