Утром Фима с трудом открыла дверь на крыльцо. Ай, сколько снегу навалило! Ночью разыгралась метель, но сейчас вьюга стихла, на улице было тихо и тепло. В предрассветных сумерках белели сугробы, черной стеной надвинулся бор, дыша прямым запахом смолы.

Проваливаясь по колено, девушка отгребла снег, сходила на ключ за водой, растопила печку. Надо было накормить больную. Фима сварила овсяную кашу, налила стакан молока и понесла завтрак за перегородку.

Неужели тетка умерла? Монашка лежала, вытянувшись, длинная, неподвижная, сухая. У больной перекосило рот, закрылся глаз, правая рука повисла плетью. Но здоровый глаз гневно косился, больная что-то промычала.

Фима вспомнила, наступил пост, тетка есть молоко не будет, и убрала стакан. Потом принялась кормить ее с ложечки и почти насильно заставила сделать несколько глотков. У старухи опять сердито замигал глаз, послышалось бессвязное мычание. Фима поняла — тетка просит оставить ее в покое.

Сейчас можно подумать о себе. Девушка печально поглядела на книги и тетради, бережно сложенные на полке. Нет, вторая ступень не для нее! Выучиться захотела, учительницей стать. Где уж ей, нищенке!

…Беднее ее матери — Натальи-бобылки в деревне не было. Сколько себя помнила Фима, своего хлеба хватало до ползимы. А потом мать надевала на девочку котомку с лямкой через плечо и, перекрестив, провожала в дорогу: «Иди, доченька, свет не без добрых людей».

Когда Фима подросла, бобылка отдала дочь в работницы к богатому мужику. Чего только не делала Фима у хозяина! И детей нянчила, и стирала, и полы мыла, и навоз возила. А случилось такое — одна дорога порченой девке — в монастырь.

Била земные поклоны молодая монашка о холодный церковный пол, обливалась слезами и молила бога: «Очисти меня от блудной скверны!..»

Но бог не внял мольбе грешной девушки, да и за тех, кто принял ангельский чин, не заступился. Когда распустили монастырь, Фима первый раз подумала: «А может, его, бога-то, нет совсем?» Но тут же испугалась греховной мысли и положила сорок поклонов перед иконой Магдалины, которая перед тем, как стать святой, тоже претерпела блуд.

Тетенька сперва близко подходить племяннице к охульникам из коммуны не разрешала, а потом смилостивилась и позволила поступить посудницей на кухню, но чтобы Фима уши затыкала куделькой и не слушала, о чем говорят безбожники.

Повариха была очень довольна старательной Фимой и однажды сказала:

— Чего бы тебе, Фимушка, не поступить во вторую ступень?

— Ой, что вы!.. — испугалась Фима.

— Подумай, девка, не мотай головой!

— Забыла я все. В четвертый класс ходила, да когда это было.

— Новая учительница, Клавдия Ивановна, тебя подготовить хочет. Сама насылалась. Подумай, милая, не все тебе при тетеньке быть.

Взяло Фиму сомнение. Не безбожница говорит, не коммунарка, а повариха Евдокия Романовна. Да как же это так?.. Пришел день, Клавдия Ивановна увела посудницу на квартиру и стала с ней заниматься.

И опять: «А может, его, бога-то, нет совсем?..»

Пересилила коммуна бога, поступила бывшая монашка во вторую ступень. Тетка открещивалась от племянницы и на глаза показываться не велела. Нечего делать, ушла Фима в общежитие.

Да надолго ли? Снова к тетеньке вернулась, как ее паралич расшиб. Не бросать же немощную. Значит, есть бог, и он Фиме учиться не велит.

В углу, в зелени фикусов и гераней, тихо посвистывала любимица Евникии желтая канарейка и беспомощно билась о решетку клетки.

— Не мечись, пичужка, у нас с тобой одна доля!.. — грустно сказала Фима и тихонько всплакнула.

За окном послышались шаги. Опять, наверно, старухи к тетеньке. Снова будут ахать, креститься, уговаривать Фиму звать попа соборовать болящую. Как они опротивели!..

Фима хотела запереть двери, но не успела. К изумлению девушки, в комнату вместо старух вошли Клавдия Ивановна, Мотя Некрасова, Клава, а за их спинами мелькнула веселая рожица Раи.

— Здравствуй, Фима, как живешь? — улыбаясь, сказала учительница и подала руку.

— Здравствуйте!.. — растерялась Фима. — Вы ко мне?..

— К кому же еще? — высунулась Рая. — По заданию ячейки и учкома.

— Пришли тебя в школу звать, — подтвердила Мотя.

Это было так неожиданно, что Фима не сразу поняла, о чем говорят Рая с Мотей.

— Так разве можно мне… теперь?..

— Почему же нет? — удивилась Клавдия Ивановна. — Да ты хоть пригласи гостей сесть. Садитесь, девушки, видите, наша Фима не в себе.

«Наша Фима!» Ее так обрадовало это «наша», что на глазах заблестели слезы. Она поспешно утерлась платком, бросилась подвигать стулья, вытащила из-за перегородки старое кресло, в которое важно уселась Рая и подмигнула.

— Я от этого сиденья хоть святости наберусь!

— Погоди, Рая, — остановила Клавдия Ивановна. — Сперва о деле. Ты правильно сделала, Фима, что не бросила тетку… Да, да, кто бы она ни была. А вот учебу не следовало бросать.

Фима слушала и чувствовала, как заново рождается жизнь. Какие они хорошие! И Клавдия Ивановна, и девочки, и ребята! Клава обняла ее за плечи: «Не печалься, не надо!»

Клавдия Ивановна расспрашивала, как Фима живет, чем питается, есть ли в доме дрова. Девушка покраснела. Каждый день какие-то старухи приносили блины и пироги, просили «помолиться за болящую». Ей было стыдно, она не решалась сказать об этом и молчала, закусив губы.

— А ты бери обед в школьной столовой, — сказала Мотя.

— И никому не кланяйся! — добавила Клавдия Ивановна.

Было воскресенье, гости просидели у Фимы до обеда, рассказывали новости. Скоро на пруду расчистят каток, Василь Гаврилыч хочет поставить к Новому году оперетку, Женька Новоселов стал теперь очень смирным.

В руках Фимы появился чайник, но гости решительно отказались от чая.

— Значит, завтра на уроки придешь? — спросила, поднимаясь, Клавдия Ивановна.

— Приду… — потупилась Фима. — Только по математике… По математике я очень отстала.

— Знаем. Будем просить Аркадия Вениаминовича с тобой позаниматься.

— Клавдия Ивановна, а я была у Лойко, — вернулась от дверей Рая. — Сегодня утром ходила, босиком, в халате его застала. Хотят, говорю, учком и ячейка просить вас с Фимой позаниматься. «Пожалуйста, говорит, с удовольствием!» Велел сегодня в 6 часов Фиме прийти.

— Ах, ты, горе-партизан! — изумилась учительница. — «Босиком, в халате!» Ты бы еще в полночь его разбудила… Чего делать? Собирайся, Фима, к шести часам.

— Фиму хотели к Зорину по математике прикрепить, — вспомнила Клава. — Да его Василь Гаврилыч декорации заставил рисовать.

— «Зорин, Зорин»! — передразнила Рая. — У тебя каждое третье слово — Зорин.

Клавдия Ивановна опять укоризненно поглядела на «горе-партизана», но ничего не сказала.

Проводив гостей, Фима долго стояла на крыльце, пока подруги и учительница не скрылись за домами и не стали слышны их веселые голоса. Они ушли и унесли с собою жизнь. Еще ниже опустился потолок, темнее стали вылинявшие обои. Вырваться отсюда поскорее, вырваться!

Из угла укоризненно глядел спаситель и не одобрял мысли девушки.

— А может, тебя и нет совсем!.. — рассердилась Фима.

Чем ближе стрелки часов подвигались к шести, тем больше Фима чувствовала непонятное смущение. Хорошо ли прийти на квартиру? Скажет, в воскресенье отдохнуть не дадут. Нет, он так не скажет, сам позвал. А зачем позвал? Увидеть, что она не знает, где плюс, где минус?..

В половине шестого Фима собралась и села на стул, поглядывая на разбитые ходики. Маятник стучал, а стрелки не двигались. Наверно, испортились часы.

Она увидела учителя у ключа. Аркадий Вениаминович зачерпнул ведро воды и стал подниматься по лестнице. «В легоньком пальто, в ботинках без галош! Простудится!» — подумала Фима.

Услышав за собой шаги, Лойко оглянулся. Вот такая же улыбка была на его лице, как тогда на воскреснике.

— Вы ко мне, Фима? Пойдемте!

— Здравствуйте, Аркадий Вениаминович! Дайте я ведро понесу.

— Да нет, зачем же?..

Но Фима не послушалась и взяла ведро. Ей так хотелось сделать что-нибудь хорошее для этого человека. Лойко растерянно пожал плечами, и они неторопливо пошли по лестнице.