Уходили с Боровицкой.

Красно-кирпичной, уютной, похожей на читальню средневекового университета. Заставленной стеллажами с книгами, украденными наверху, в Великой Библиотеке, и дощатыми столами, за которыми эти книги изучались и обсуждались; населенной книгочеями-чудаками, которые называли себя браминами, хранителями знаний.

Над столами низко свисали лампы с матерчатыми абажурами, давая мягкий, добрый свет — и в средневековье, каким Артем его видел в исторических книжках с картинками для детей, проникал дух московских квартир, каким он его помнил картинками, вырванными из книжки своего собственного короткого — четырехлетнего всего — детства.

Арки были забраны под жилые комнатки; Артем проходил мимо одной — настигло из прошлого, из первого появления его в Полисе: ночевка у доброго человека, разговоры до поздней ночи, странная книга, которая все убеждала, что в рубиновых кремлевских звездах демоны были заточены, и что в каждой октябрятской звездочке малый бес сидел… Смешная книга. Правда всегда и проще, и жутче, чем люди могут придумать.

Нет больше того доброго человека, и звезды погасли.

И Мельника того, что встречал тут Артема, закинув «Печенег» на плечо, обвешанного пулеметными лентами Мельника-сталкера, боевого командира, который всегда впереди отряда, который первым в любое пекло, больше нет.

И того Артема — тоже. Оба обуглились.

А Летяга вот был тот же: косой глаз, спинищей туннель заткнуть можно, и улыбка такая, как будто он шнурки у твоих ботинок связал вместе и все ждет, когда ты споткнешься; самому ему — двадцать семь, а улыбка у него — от десятилетнего. Несгораемый человек Летяга.

— Ну! — вот он эту свою улыбку расчехлил. — Можно тебя поздравить, значит? Вернул тебя старик?

Артем покачал головой.

— А что… Испытательное задание?

— Лебединая песнь. Я только до Рейха с вами.

Летяга перестал лыбиться.

— Чего ты там забыл?

— Человека одного надо вытащить. Очень надо вытащить оттуда одного хорошего человека. Не вернусь за ним, его вздернут.

— Рисковый ты. Женщина хотя бы? — подмигнул ему Летяга.

— Пожилой мужчина. С бородой.

— Ну… — Летяга хрюкнул. — Дело ваше, но… Эээ…

— Вот ты идиотина. Помолчи, — удерживая расползающиеся губы, попросил его Артем; неловко было перед Гомером.

Но не смеяться не получалось. Смех шел из него наружу — пережеванный, вязкий, едкий; корчило его от смеха, выматывало, опустошало — и Артем опустился на скамью, чтобы не вставать на четвереньки. Смехом, непереваренное, лезло изо рта обратно все, что метро его заставило в последние дни сожрать. До слез в глазах смеялся, до заиканья. Набрал воздуху — и снова. Летяга смеялся с ним заодно — может, о своем; а может, и ни о чем.

Потом прошло.

— Секретная миссия, точно! — убежденно и уже совершенно серьезно подытожил Летяга. — Таких, как ты, братик, не списывают.

Не списывают.

— Давно тебя хотел спросить, — сказал ему Артем. — Как ты целишься вообще? — он скосил глаза к носу, изображая Летягу. — У тебя же все двоиться должно.

— У меня и двоится, — признался Летяга. — Поэтому я по боеприпасу расходный очень. У всех нормальных людей одна цель, а у меня две. И в каждую стреляй. Старик меня не зря послал на Рейх. Избавиться от меня хочет, скупердяй.

— Думаешь, это билет в один конец? — хмыкнул Артем.

— Я по жетонам езжу, — подмигнул ему Летяга, дзынькая ногтем по именным орденским жетонам, для опознания повешенным на его бычью шею вместо крестика.

— Зачем они тебе? Тебя и так ни с кем не перепутаешь.

— Не дождетесь, — гыкнул Летяга. — Это для другого. Это, знаешь, вот просыпаешься иногда, и думаешь: кто я? И что я пил? И потом опять — ладно, ну хотя бы кто я?

— Знаю, — вздохнул Артем.

Подошли двое других. Один был скуластый и ежиком стриженный, узкоглазенький, другой — с боксерской бульбой вместо носа, подвижный и разболтанный.

— Ну вы собираетесь! Как телочки на свиданку. Но видно, что спешили все-таки: губы накрасить не успели, — сказал им Летяга. — По дороге тогда уже, хорошо?

— Это кто? — с ходу ткнул в Артема разболтанный.

— Нормально ты вместо поздороваться, — покачал головой Летяга. — Это не он кто, это ты кто, Юрец. Артем с нами еще в бункере был. Живая легенда это, вот кто. Ты там у себя по Ганзе крыс трещоткой гонял, а Артем уже с полковником черных ракетами утюжил.

— А потом где пропадал? — спросил второй.

— Копил, Нигматуллин, силы для новых подвигов. Да, Артем?

— Не много-то и накопил, — скептически оглядев Артема, заметил Нигматуллин.

— У меня каждый день подвиг, — сказал ему тот. — Ничего на себя не остается.

— И снова бой. А гёрл нам только снится, — поддержал его Летяга. — Все, мужики, айда. Фюрер ждет. А фюрер не ждет!

Он сурово козырнул малахольным боровицким пограничникам, и по приставной лесенке все четверо спустились на пути. Надвинулся туннель — сначала освещенный, потом сумрачный, наконец беспросветный. Те двое как-то призадержались, пропуская Артема с Летягой вперед.

— Этот с Ганзы, да? — сказал Артем.

— Оба с Ганзы. Нигматуллин с Комсомольской, а Юрец с Парка культуры, по-моему. Нормальные ребята, кстати, и один, и другой. Надежные, — Летяга подумал. — Да они все почти с Ганзы.

— Кто — все?

— Все пополнение наше.

— Почему так?

— Ну а где еще обученных брать? Не по темным станциям же шерстить. Или как фашня вон, с легионом своим… Сброд всякий. Это не для нас. Мельник как-то с Ганзой добазарился. Они и согласились… Доукомплектовать.

Артем глянул на него вопросительно.

— А он-то согласился? Он же клял их. Помнишь? Мы же тогда… В бункере. Они ведь обещали тогда нам помощь. И кинули нас. Если б они пришли тогда… Если б они тогда людей дали… Может, и доукомплектовывать бы… И стольких пацанов наших… Короче.

— Короче, — сказал Летяга. — Короче, тогда не дали, а дали потом. Дали, когда смогли. Техники подбросили еще всякой, боеприпаса. У Ганзы, сам понимаешь, куры денег. Сами предложили. Ну и… Старик погоревал-погоревал, со списком нашим почокался… А делать все равно нечего. Пятьдесят человек взять больше негде. Посоветовался с народом. Народ сам все понимает. Стали набирать потихоньку. С испытаниями, ясно дело, с собеседованиями. Шушеру сразу отсеивали. В итоге нормально. Спецназ ганзейский, главным образом. Ну и так… Все мирно с ними. Не то что мы сами по себе, а они сами. Все вместе.

— Ага, — хмыкнул Артем, кивая на отстающих. — Вместе.

— Все в одном месте, — подтвердил Летяга.

— Не верю, — подумав, сказал Артем.

— Во что?

— Не верю, что Ганза вот просто, чтобы вину загладить, выделила нам полсотни бойцов и техники еще отсыпала. У них ничего за так не бывает.

— А это и не за так. Старик подписался их спецназ обучать. Потому что, — Летяга цыкнул зубом, — не такой уж он у них и спец. Особенно по части поверхности. Они наверху как котяты тычутся. Дети подземелья, блин.

Последняя лампочка осталась болтаться где-то позади. Летяга вынул из походного ранца похожий на дубинку фонарь. Те двое сзади подтянулись, автоматами защелкали: перегон короткий и всем известный, вроде, а удовольствия все равно мало. Лучше рядом держаться.

Фонарь сразу влез в туннельную темноту, налил в нее молока, взболтал.

— Подземелья… А ты же моего возраста, — вспомнил Артем. — Тебе, значит, тоже четыре было, да? Когда Последняя война…

— Нет уж, мальчик, — сказал Летяга. — Я тебя на год старше. Это мы уже выясняли. Так что мне было пять.

Артем хотел свою Москву представить, а опять впорхнули в голову стрекозолеты пузатые, въехали, дребезжа, машинки-вагончики, заморосил теплый дождик. Он тряхнул головой, выбросил чушь эту привязчивую, небыль.

— А ты что помнишь? Родителей… Квартиру вашу?

— Помню телевизор. Помню, как в телевизоре — у нас здоровый такой был — показывают президента. И президент говорит: у нас нет другого выбора. Нас вынудили. Нас загнали в угол. Не нужно было нас в угол загонять. Так что я решил… Тут мать входит с кухни, а у нее в руках тарелка для меня с куриным супом. Лапша называлось. Она мне: что ты смотришь страсти всякие? Давай, я тебе мультики включу. А я ей: я лапшу не буду. Наверное, это я тот самый момент запомнил. Самое начало. Ну или конец. Потом уже ни мультиков не было, ни лапши.

— А родителей помнишь?

— Помню. Но лучше б забыл.

— Слышь, Летяга, — перебил развинченный Юрец. — Это по нам ударили первыми. Не мы, а по нам. Предательски. И первый залп мы перехватили, а только потом уже сами. Точно говорю. Мне семь было.

— А я тебе говорю: лапша! Лапша, и в угол, и вынудили. Я тогда подумал: вот, президент, а и его кто-то в угол, значит, ставит.

— Какая разница теперь? — сказал Артем. — Мы или они?

— Есть разница, — возразил Нигматуллин. — Мы бы не начали. У нас вменяемый народ. Мы за мир были всегда. Эти суки обложили нас, в гонку вооружений втянули, чтобы измотать. Хотели расчленить страну. На куски распилить. Ради нефти и газа. Потому что им наше государство как кость поперек горла встало. Им независимые вообще страны не нужны были. Все под них легли, ляжки раздвинули. Одни мы… Огрызались. И эти гниды, эти падлы нас… Они не ждали просто, что мы до конца пойдем. Думали, мы сейчас обоссымся. А мы… Чтобы расчленить нас, ага. Врагу не сдается. Хер им нефти. Колонизировать нас. Вот сами-то и обосрались, гондоны. Когда им по ихнему телику показали, чего к ним летит. К нам с мечом давай, сунься. Мы-то и под землей не дохнем.

— А тебе-то сколько было лет? — спросил Артем.

— Какое твое дело? Год. Мне мужики рассказывали. И чё?

— И ничё, — ответил Артем. — И с той стороны океана ничё, и с этой.

Летяга примирительно кашлянул. Больше не говорили.

* * *

— Стоять! Потушить фонарь!

Нигматуллин с Юрцом расступились, приникли к стенам, автоматы свои полувскинули; Артем остался с Летягой в середине. Щелкнула, послушавшись, кнопка, сник свет. Стала ночь.

— Граница закрыта! Разворачивайтесь и идите назад!

— Мы из Ордена! — крикнул в гулкий колодец Летяга. — Депеша руководству вашему!

— Разворачивайтесь! И назад! — повторили из колодца.

— Я говорю, письмо для фюрера! Лично! От полковника Мельникова!

Выскочили из темноты красные зайчики лазерных прицелов, заметались, запрыгнули Летяге на лоб, Артему на грудь.

— Назад! У нас приказ открывать огонь на поражение!

— Вот те, епта, и вся дипломатия, — подытожил Летяга.

— Не пустят, — шепнул Юрец.

— Прорываться приказа не было, — отозвался Нигматуллин.

— Но конверт сказано доставить, — возразил Летяга. — Старик иначе бошку оторвет. Не знаю уж, что там… Но сказал так: конверт ему не всучишь — всему хана.

Пахло сладко и мерзко прелой мочой: видно, удобств на посту предусмотрено не было, и часовые, когда приспичит, просто выходили в туннельную темноту, на ничью территорию.

Артем смотрел на рубиновое пятнышко, которое подсветило ему сердце. Подумал о Мельнике. О последней невыполненной своей миссии: пойти домой к Ане и заявить ей, что он ее бросает. В лицо заявить, а не сбежать тайком, поджав хвост, ради великих дел.

Он и так ради великих дел много чего натворил. Олежека вот врачихе оставил: сделал все, что мог. Свалил дырявое тело, отряхнул руки и водку пить пошел. Лехе дал по лестнице в никуда пойти, насвистывая, решил не вступаться, не возвращать его. Кому направо, кому налево: каждому свое. Смертников на свободу свинолуповым расстрельным наганом не погнал. Про женские тапочки в майорском кабинете не спросил. И шторку не стал отдергивать. Ничего: не стал, и не увидел, есть там кто, или нет. А не увидел, значит, и нет никого: так можно себе рассказать, и жить с этим преспокойно. И о Гомере можно себе объяснить что-нибудь будет, о никчемном старике, о безграмотном писаке. Все врут про муки совести: человек силен, он со всем справиться может. Великие дела все извиняют.

Он попытался дрожащего зайчика ладонью накрыть, а тот на руку перепрыгнул.

— Последнее предупреждение! — крикнули из колодца.

— Отходим, что ли? — спросил у себя Летяга.

Оставь старика. Все свои трупы оставь, в этот колодец свали и крышкой закрой. У тебя задача поважней, Артем: мир спасать. Ты на грибы тратиться не должен.

— Дитмара найдите! — крикнул туда, в глубину, Артем; и дал петуха.

— Кого?!

— Дитмара! Скажите, сталкер вернулся!

— Это что еще? — обернулся Летяга. — Что за история?

— Да все та же история. Про пожилого мужчину с бородой, — хотел улыбнуться Артем. — И еще про одного идиота. Мое секретное задание.

И тут в этом их космосе задрипанном зажглась сверхновая.

* * *

Дитмар вышел к первому блокпосту, к пулеметному гнезду. Посмотрел на попрятавшихся в ладонях бравых орденских бойцов, наверное, и, наверное, усмехнулся по-своему. А прожектор гасить не стал.

— Кто звал? — Артем увидел только силуэт в море слепящего света; пришлось по голосу узнавать.

— Я! Артем!

— Артем? — Дитмар будто забыл его. — Какой Артем?

— Так и знал! — запыхтел Нигматуллин.

— Сталкер! Депешу! Фюреру! Лично в руки! От Мельника! От главы Ордена! По поводу положения!

— По поводу какого положения? — Дитмар не хотел его понимать.

— На Театральной! По поводу вашего вторжения!

— Нашего вторжения? От Мельника? — Дитмар звучал удивленно. — Нет никакого вторжения. На Театральной беспорядки. К нам рекой текут беженцы. Фюрер приказал начать миротворческую миссию на станции с целью предотвращения человеческих жертв. А сейчас четвертый час ночи. Он спит. И писем от гражданина Мельникова он не ждет. Но вы, если хотите, можете вручить депешу мне. Утром я передам ее в его секретариат.

— Исключено, — подсказал Летяга шепотом. — Распоряжение или лично в руки, или уничтожить документ.

— Исключено! — криком повторил Артем. — Только фюреру, из рук в руки!

— Очень жаль, — вздохнул Дитмар. — Фюрер никого не принимает. Особенно профессиональных головорезов. В любом случае, до вручения конверт будет вскрыт и досмотрен во избежание попытки отравления.

— У меня есть информация, — собравшись, произнес Артем. — Что на Театральной не беспорядки. А спланированная диверсия. С целью захвата станции.

— А у нас другая информация насчет Театральной, — равнодушно отозвался Дитмар. — И не всем она понравится, гражданин сталкер. Вашим товарищам, к примеру. До свидания.

Он отдал им честь и, развернувшись, зашагал к станции.

— Погоди! — крикнул Летяга. — Стой! Это не от Мельника конверт!

Дитмару было все равно. Пулеметчик пошевелил долгим жалом, намечая дорожку для свинца. Снайперы выпустили зайчиков; даже сквозь прожекторный свет, белый и яркий, как первая секунда смерти, эти зайчики пролезали.

— Слышишь?! — заревел Летяга. — Не от Мельника конверт! Он от Бессолова!

Черная фигура, почти расплавившаяся уже в белом, застыла.

— Повтори.

— От Бессолова! Фюреру! Лично! Срочно!

Артем повернулся к Летяге. Что-то тут происходило, чего он понять не умел. Нигматуллин и Юрец склоняли возбужденно незнакомую фамилию. Дитмар молчал; но с места больше двинуться он не мог.

— Хорошо. Один человек будет допущен на станцию. Остальные могут ждать.

Летяга вздернул свои саженные плечи, принимая условие. Шагнул вперед.

— Не ты! — остановил его Дитмар. — Отдай депешу этому парню. Артему.

— У меня приказ…

— И у меня приказ. Пропущу только его. И только после досмотра.

— Почему его?! Артем, это что за…

— Давай конверт, — сказал ему Артем. — Давай, Летяга. Ты рассек меня. Секретное задание. Мельник меня за этим и отправил. Если вас не пустят… У меня тут своя история. Тебе нельзя. Как, думаешь, я про Театральную узнал?

— Тут у всех свои истории, бля! — рыкнул Летяга. — Друг от друга… Параноик он старый…

— Не давай ему, ты че? — просипел Нигматуллин. — Он вообще кто? Полкан сказал, чтобы ты… Или мы…

— Заткни пасть, Русланчик, — попросил его Летяга. — Это Артем, ясно? Это наш! Наш человек! Ясно?

— Как хотите! — охладел Дитмар. — У меня больше на это времени нет. Я уже должен быть на Театральной и раздавать населению гумпомощь.

Летяга проклял его, плюнул досадливо и выхватил из присердечного кармана плотный, непроглядный конверт — небольшой, бурый. Всунул его Артему.

— Это наш человек, ясно?! — заорал он пулемету, снайперским винтовкам, лазерным зайчикам, черным трафаретам, зассанному космосу и ослепительной звезде. — Мы будем его здесь ждать!

— На здоровье, — отозвался Дитмар. — Но фюрер может спать и до полудня. Ждите.

— Мы будем ждать, здесь будем, Артем, — горячо зашептал Летяга. — Ты вернешься. Если они хоть волос на твоей голове… Старик бурчит на тебя, конечно, но за своих горы свернет… Мы ведь с тобой одной крови, ты и я… Да?

— Да, — сказал Артем; он уже мало что слышал. — Да, Летяга. Спасибо. Не знаю.

И, приклеив чертов конверт к коже, спотыкаясь о шпалы, он полетел к сверхновой, прямо в нее самое; в миллиард градусов.

* * *

— ВРАГИ РЕЙХА! ВРАГИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА! НА НАШЕМ ПОРОГЕ! СТОИТ ОРДА УРОДОВ!

Диктор был один, но вещал он из десятка чуть-чуть друг от друга отстающих мегафонов, и оттого дробился, повторял сам себя эхом; и этот хор одного человека звучал как голос гидры — жутко и завораживающе. Яд капал из этого голоса.

— ЕСЛИ МЫ НЕ БУДЕМ БИТЬСЯ ДО КОНЦА! НАМ ГРОЗИТ ПОЛНОЕ ИСТРЕБЛЕНИЕ!

Он встретил Артема раньше, чем свет Чеховской-Вагнеровской; свет не умел отражаться от гнутых и извилистых туннельных стен, а голос мог.

— УЗНАВ О ПРЕДАТЕЛЬСКИХ ПЛАНАХ КРАСНОЙ ЛИНИИ! В НАРУШЕНИЕ МИРНОГО ДОГОВОРА! ЗАХВАТИТЬ СТАНЦИЮ ТЕАТРАЛЬНАЯ! Я! РЕШИЛ НАНЕСТИ ОПЕРЕЖАЮЩИЙ УДАР!

— Фюрер? А ты говорил, он спит… — сказал Артем Дитмару.

— Сейчас никто в Рейхе не спит, — ответил тот.

На Чеховской-Вагнеровской Артема встречал транспарант: «Добро пожаловать, дорогие гости из Полиса!»; посреди зала строились шеренгой разновозрастные мужчины — кто в чем, таращили красные заспанные глаза, неуверенно шушукались. Вдоль рядов сновали похожие на овчарок прапоры, покрикивая, похлопывая, похлестывая. Устанавливали столы с табличками, выкладывали на них горами камуфляжное тряпье, везли, громыхая, тележки с оружием. В противоположном краю платформы разворачивали тент с красным крестом, и взгляды из шеренги магнитились все время к нему.

— НО КРАСНАЯ ЛИНИЯ НЕ ОСТАНОВИТСЯ НИ ПЕРЕД ЧЕМ! ЧТОБЫ ЛИШИТЬ ГРАЖДАН ТЕАТРАЛЬНОЙ! ИХ ЗАКОННОГО ПРАВА! ЖИТЬ СПОКОЙНОЙ И СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНЬЮ!

Станция была странная — круглосводая, как туннель, и с арками, похожими на пропиленные в стенах бойницы. Ее белый мрамор сверкал; были вычищены и светильники — старые, подлинные. Забавные они были: не отдельные друг от друга, как на прочих станциях, не сдвоенные и не соцветиями спаянные, а сразу по двадцать сидящие на бронзовых гондолах двумя рядами; словно их тоже среди ночи разбудили и построиться заставили. А еще похоже было на рабьи души, которые на летучих галерах гребут по удивительному белому туннелю в свой честно заработанный рай.

— Где мину заложил?

Дитмар шел скоро, Артем еле за ним поспевал; лица в шеренге мелькали мимо, и ни одно не успевало оформиться. За спиной повизгивали о гранит сапожные подковки: печатала шаг охрана.

— Внизу, по эскалатору спустился, — доложил Артем. — У гермоворот.

— Хорошо завалило?

— Основательно.

— Смотри. На Театральной пока все под нашим контролем, так что хочу тебе верить. Но проверю, конечно. Если все исполнил, награда… Орден! — Дитмар ухмыльнулся. — Орден тебе за такое полагается.

Вдруг выскочил из шеренги кто-то им наперерез; охрана метнулась вперед, вскинула «калаши». Но это был маленький кто-то, дурацкий, безобидный: бороденка, очки запотели…

— Простите! Простите! Гражданин офицер… Господин Дитмар… Ради всего святого! Тут ошибка. Меня по ошибке мобилизовали. У меня жена… Наринэ… Вы ведь только что у нас… От нас…

Дитмар вспомнил, встал, отмахнулся от охраны.

— Илья Степанович. А мы тут с вашим знакомым. В чем ошибка?

— НАВОДНИТЬ СТАНЦИЮ УРОДАМИ! ВОТ ЧЕГО ОНИ ХОТЯТ! ОНИ ВЗБЕШЕНЫ! НАШИМ СОПРОТИВЛЕНИЕМ! И ЭТА ОРДА УЖЕ! У НАШИХ! ГРАНИЦ!

— Наринэ моя… У нее схватки начались. После взрывов этих на Театральной… Ее забрали. В роддом. Сказали, в любой момент воды могут… А у нее срок еще… Не подошел, понимаете? Может, на сохранении она бы… У нас такой замечательный роддом! Но если меня призовут… Или что-то случится там… Как же она? Сейчас? С кем? А если роды? Надо ведь быть там… Я должен знать… Кто родится… Мальчик или…

— ИМЕННО ПОЭТОМУ! Я ОБЪЯВЛЯЮ! ВСЕОБЩУЮ! МОБИЛИЗАЦИЮ!

Унтер улыбнулся учителю, положил руку ему на плечо.

— Так сказать, родила царица в ночь… Не то сына… Да, Илья Степанович? Не то дочь.

— Зачем вы… Зачем вы так?

— Ну господи, шутка же. Помню наш разговор. Помню. Давайте пройдемся.

Он сделал знак овчаркам-прапорам, и, приобнимая, повлек Илью Степановича за собой. Артем шагал рядом; мял в кармане конверт. Что там? Конверт был жесткий, что-то в нем лежало… На что это похоже? Не письма, не бумаги… Голова раскалывалась. Завод кончался.

— Вы ведь собрались нам учебник истории писать, да? — говорил Дитмар учителю.

— Господин офицер… А если… Если при родах что-то…

— Вот вы садитесь — и пишите! Сейчас же начинайте! История прямо на ваших глазах делается! — он остановился, снял с Ильи Степановича очечки, подышал в них, протер и водрузил их на место. — У себя в штабе выделю вам уголок. А то убьют еще, правда…

— ЗАЩИТИТЬ ОТ КРАСНОЙ ОРДЫ НЕЙТРАЛЬНУЮ СТАНЦИЮ! ВОТ НАШ ДОЛГ! НАС МОЛИЛИ О ПОМОЩИ! И МЫ ИДЕМ!

— Спасибо. Благодарен. Господин… Дитмар… Но… Позвольте к жене… Сейчас… Поддержать… На ней лица не было… Чтобы знала, что все хорошо… Что вы заступились… И если роды…

— А зачем? — спросил у него Дитмар. — Там-то уже ни вы ничего не измените, ни я. Родится здоровый малыш — хорошо. В роддоме есть, кому поздравить мать от лица Партии.

— Но… Но если вдруг… Тьфу-тьфу-тьфу… Если, не дай бог…

— А если урод… Тише, тише. У нас прекрасный роддом, вы сами сказали. Наркоз. Когда она очнется, все уже будет сделано. А ребеночек даже ничего не почувствует, поверьте. Там же все профессионалы. Тот же самый наркоз, только доза другая. Все гуманно. Чик, и все.

— Конечно… Да, я понимаю… — на Илье Степановиче лица не было. — Это просто так скоро случилось. Схватки ее. Она так волновалась, Наринэ моя… Я думал, еще время будет…

— А еще будет время, Илья Степанович! — стиснул его покрепче унтер. — Еще какое хорошее время будет! Так что в роддоме вам делать нечего. Все. Бумагу и карандаш вам выдадут. Буду за вас держать кулаки! — он подтолкнул ошалевшего учителя к одному из охранников. — Распредели гражданина ко мне.

— НИКТО НЕ ОСТАНОВИТ НАС! КОГДА МЫ ВЫПОЛНЯЕМ! НАШ! СВЯЩЕННЫЙ! ДОЛГ!

— Куда мы идем? — затревожился Артем, когда почти вся станция уже была позади; кончалась она ступенями перехода, у которого стоял караул.

— Ну тебе ведь нужно вручить эту вашу депешу, так? — оглянулся на него Дитмар. — Что там, кстати? Ультиматум? Мольбы? Предложение о разделе Театральной между заинтересованными сторонами?

— Я не знаю, — сказал Артем.

— Орден, а? Стоило бы мне, дураку, догадаться, что именно ты делал в Полисе, сталкер.

— МЫ НИКОГДА НЕ ДАДИМ В ОБИДУ МИРНЫХ ЖИТЕЛЕЙ! МЫ БЕРЕМ ТЕАТРАЛЬНУЮ ПОД СВОЮ ОПЕКУ! МЫ ЗАЩИТИМ ЕЕ ОТ ПОЛЧИЩ УРОДОВ!

— Кто такой Бессолов?

— То есть ты и правда понятия не имеешь, что хочешь вручить фюреру?

— Это не мое дело. Я просто выполняю приказ.

— Ты нравишься мне все больше и больше! Я бы сказал, ты мой идеал, — Дитмар усмехнулся. — Сказано человеку: взорвать переход — взрывает переход. Сказано: вручить конверт черт знает с чем и черт знает от кого — и это сделает. Сказано: сунуть яйца под пресс — и тут нельзя отказать! Больше бы таких, как ты!

— И МЫ ГОТОВЫ ЗАПЛАТИТЬ ЛЮБУЮ ЦЕНУ ЗА ПРАВО НАЗЫВАТЬСЯ ЛЮДЬМИ!

— Гомер жив? — спросил у него Артем. — Что со стариком моим? Где он?

— Жив. Тебя ждет, — успокоил его Дитмар.

— Я хочу сначала его забрать.

— Предсказуемо. Поэтому к нему мы и идем. Вот что в тебе, сталкер, еще хорошо — это твоя предсказуемость. Одно удовольствие с такими людьми работать.

Караульные скрежетнули каблуками, старший выкинул руку; даже в глаза Дитмару глядеть побоялся. Стали подниматься по стесанным ступеням.

— Ты… Зачем тебе эти погоны? Ты ведь никакой не унтер, да? Кто ты?

— Я-то? Инженер человеческих душ! — подмигнул ему Дитмар. — И немного волшебник.

Переход был отдан казармам; в прошлый раз Артема с Гомером сюда не пустили. Рядами шли нары. Козыряли дневальные. Хмурился с плакатов фюрер. Свисали с потолка штандарты Железного легиона: серый кулак, черная трехпалая свастика. Громкоговорители росли из стен, как грибы, перекрикивали друг друга:

— ПУТИ НАЗАД НЕТ! И МЫ НЕ СОБИРАЕМСЯ ОТСТУПАТЬ! РАДИ ВАШЕГО, РАДИ НАШЕГО БУДУЩЕГО! РАДИ БУДУЩЕГО НАШИХ ДЕТЕЙ! РАДИ БУДУЩЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

— На что вы рассчитываете с этим конвертиком? — Дитмар хмыкнул. — Поезд уже идет, его не остановишь, хоть на пути бросайся. Театральная будет нашей. И Площадь Революции будет. Красные ничего не смогут. Им свои голодные бунты подавлять еще. Половина грибов стухла из-за этой сухой гнили. Идет как пожар.

— Кто такой Бессолов? — повторил Артем; думая: от кого Мельник станет принимать приказы?

— Понятия не имею.

— Почему тогда письмо от него важней письма от Мельникова?

— Мне не письмо от Бессолова какого-то важней, сталкер. Мне ты важней.

Кончились казармы; загромоздились укрепления, ежи, колючая проволока; зачернели пулеметы, развернутые стволами вперед — туда, куда Дитмар вел Артема; залаяли сторожевые псы, передразнивая фюрера; а потом в их рваный стих пением влился протяжный мужской стон, с которым, наверное, из какого-то человека уходила жизнь. Пушкинская, понял Артем. Дитмар вел его на Пушкинскую.

— Он там? На Пушкинской? Ты обещал его не трогать!

Они остановились у кирпичной стены в потолок с железной дверью. Охрану Дитмар отогнал указательным пальцем. Извлек кисет, выудил из кармана резаную газету, присыпал причудливые жирные буквы сушеным дурманом, лизнул, скрутил.

— На, и ты покури.

Артем не побрезговал. Душа просила отравы еще там, у Мельника; но Мельник вот пожалел ему последней папиросы перед тем, как навсегда Артема от себя отшвырнуть, а Дитмар угостил.

Унтер прислонился к стене спиной, опер затылок, поглядел в потолок.

— А вот родится у его армяночки урод, как думаешь, будет учитель нам книжку писать?

— Если вы убьете его? Ребенка?

— Если усыпим. Что, не станет он нас в книжке хвалить?

— Не станет, — ответил Артем. — Не может же он быть такой сволочью.

— Ну вот, — Дитмар зажмурился, выпуская дым. — А я думаю, станет. Армяночка, думаю, будет переживать, клевать нашего Илью Степановича, но он потом убедит ее, что так хорошо и правильно. Что надо просто еще попробовать. И сядет писать книгу про Рейх, а мы ее потом издадим тиражом десять тысяч. Чтобы каждый в метро прочел, кто умеет читать. А остальных по ней читать научат. И фамилию Ильи Степановича каждый будет знать. И вот за это Илья Степанович простит нам, что мы его ребеночка усыпили.

— За десять тысяч книжек? Он тебя удивит еще, — скривил Артем Дитмару улыбку. — Бежит со станции, а может, и покушение совершит. Такое простить нельзя.

— Простить нельзя, а забыть можно. Все с собой договариваются. Люди меня редко, сталкер, удивляют. Человек просто устроен. Шестеренки в башке у всех одинаковые. Вот тут — желание жить получше, вот тут — страх, вот тут — чувство вины. А больше в человеке никаких шестеренок нет. Жадных соблазнять, бесстрашных виной морить, бессовестных запугивать. Ты вот: какого черта обратно приперся? Знал же, что шеей рискуешь. Нет, совестливый. За старичка своего переживаешь. Рванул переход, потому что совестливый. Войне помог, потому что совестливый. А теперь крючок уже вот он, торчит крючочек! — Дитмар прокуренным пальцем дотронулся до Артемовой щеки; тот отдернулся. — Слопал. И куда ты рыпнешься от меня? Ты ведь Орден свой предал. Снюхался с врагом. Вот твои друзьяшки стоят там, ждут тебя. Думают, ты их человек. А нет, ты мой.

Артем и курить забыл. Самокрутка погасла.

— Говно твой табак, — сказал он Дитмару.

— Зато когда Рейх во всем метро победит, табак у всех будет отличный! — пообещал ему Дитмар. — Ладно. Пойдем к Гомер Иванычу.

Мигнул охране; поехал в сторону метровый засов с пудовым замком; и их пустили на станцию Шиллеровскую.

* * *

Артем помнил ее Пушкинской: такой же белой, такой же мраморной, как соседняя Чеховская, хоть и перемазанной ненавистью к нерусским. На Пушкинской его показывали толпе, объясняли, за что к виселице приговорили: за убийство фашистского офицера. Офицера Артем убил так — навел на него автомат и вжал крючок; судорога палец свела. Свела, когда этот офицер дауну-подростку голову пробивал пулей. Простительно: Артем молодой был, впечатлительный. Сейчас бы, наверное, перетерпел; отвернулся. Отвернулся бы? Постарался бы отвернуться. От петли в горле чересчур першит.

А сейчас оказались они не на Пушкинской; и не на Шиллеровской.

Оказались нигде.

Вся станция была разнесена, раскурочена. Мрамора не осталось ни плиточки, все ободрали и куда-то унесли. Был голый исшкрябанный бетон, были горы земли, реки грязи, подпорки дряхлые деревянные; вместо воздуха была водяная пыль, смешанная с цементной пылью — и воздух от нее становился тоже бетонным. Лупили через пар прожектора, и их лучи были видны от начала и до конца, как огромные дубины.

Эти дубины охаживали по хребтам и мордам жутких голых людей — кто тряпкой срам прикрыл, кто уже и этим не заботится; все отпечатаны черным, все каплют кровью. Те, кто был мужчинами, заросли по глаза. Кто был женщинами — от спутанных волос вовсе безглазые. Но — все обычные, двурукие и двуногие. И только подростки — искореженные. Спины перекошенные, сросшиеся пальцы, головы сплюснутые; и циклопы, и двухголовые, и шерстистые как звери. Уроды.

Одежды тут не было ни на ком; были нагие, и были в форме.

Автоматчики носили респираторы: без них здоровью вред. Респираторы смотрелись намордниками, будто охрана могла иначе на голых наброситься и зубами загрызть. А из-за намордников приходилось с ними иначе: цепями, плетьми из колючки. От них и стоял здесь тот рев, который Артем слышал из-за стенки, из учительского туалета.

А самое страшное в станции было то, что она нигде не кончалась. Эти голые зверочеловеки скреблись из нее во все стороны — кирками, лопатами, молотками, ногтями — отчаянно корябали землю, камень, прогрызая пустоту вправо, и влево, и вверх, и вниз. Шиллеровская уже стала больше самой просторной из станций, где Артему пришлось побывать; и каждую минуту она продолжала раздуваться.

— Вы их как рабов?! — спросил Артем.

— А что? Гуманней, чем просто в расход пускать, нет? Пусть пользу приносят! Расширяем жизненное пространство! Такой приток добровольцев со всего метро, размещать негде! — перебарывая рев уродов, объяснил ему Дитмар. — Когда закончат реконструкцию, здесь будет город-сад! Самая большая станция метро! Столица Рейха! Кинотеатр, спортзал, библиотека и больница!

— Он для этого про уродов придумал, фюрер ваш? Ради рабства? Тут уродов и четверти не наберется!

— А это не тебе, сталкер, решать, кто урод, а кто нет! Фюрер — гений! — засмеялся Дитмар. — Глупо же травить людей за то, что они армяне! Или евреи! Эффекта ноль. Если уж человек родился евреем, с этим ничего уже сделать нельзя. У некоторых даже на лице написано: еврей. Чеченец. Казах. И все! Он твоя мишень, он твой враг, и верным тебе он никогда не станет. А кто русский — у него что же теперь, иммунитет? Он что, по одному рождению избранный? Ему все дозволено? Ему, может, ничего бояться больше не надо? Бессмыслица! А уродство?! Совсем другой коленкор! Тонкое дело — уродство! Мутация! Родишься здоровым, а потом как пойдет опухоль расти! Или зоб! Или отклонения! А может, это вообще глазом не увидеть! Это только врач наверняка сказать может! И поэтому — каждая сука должна трястись и под себя ходить от страха, идя к врачу на осмотр. И врач сам должен трястись. И уж с нами, консилиумом, решать, кто урод, а кто нет. И никто не может быть уверен ни в чем. Никогда. И всю жизнь, понял, всю жизнь должен оправдываться. И нас оправдывать. Вот красота-то! А?! Красотища!

Он положил Артему руку на плечо. Родинка у него на переносице оказалась третьим глазом, положенным ему, как демону, чтобы лучше видеть гнилое и мягкое человеческое нутро.

— Где он? Где Гомер?! — выкрикнул ему Артем.

— Давай конверт!

— Что?!

— Давай сюда конверт!

— У нас был уговор!

Закрошились искры, зубы хрустнули, пещера накренилась: Дитмар наотмашь съездил Артему пистолетной рукоятью по щеке, по скуле. Потом перехватил по-людски, дулом Артему в лоб: убойный пистолет, «Стечкин».

— Хочешь, чтобы я с трупа твоего его снял?

Артем шагнул назад, думая, как ему успеть уничтожить депешу, а сзади уже ждала охрана. Заломили руки, опрокинули, пригнули к грязи, вырвали конверт из рук. Передали бережно Дитмару. Тот покрутил его в пальцах, попробовал сложить, посмотрел на прожекторный просвет.

— Фотографии, кажется, — сказал он, присев к Артему. — Очень любопытно. Фотографии, которые остановили войну. Красиво, а?

Убрал во внутренний карман.

— Чертовски хорошие должны быть фотографии. И очень должны понравиться именно фюреру, раз больше никому их видеть нельзя. Так? Ну кто откажется от соблазна на такое хоть одним глазочком? Тебе вот — не интересно?

— Где Гомер?!

— Тут где-то. Поищи. У меня времени нет. Мне на Театральную пора. Гуманитарная помощь, выявление агентуры… Ты здесь пока побудь. Обвыкнись… Поработай.

— Они меня не бросят! Летяга! Орден! Они ждут меня! Вам всем хана тут! Слышал, мразь?! Тварь?! Слышал ты, гнида?!

Артем рванулся, но охранники были откормленные, опытные, держали крепко; так и остался на карачках, мордой в грязь воткнут.

Дитмар, прежде чем с корточек подняться, погладил Артема по голове.

— Ждут. Точно, ждут ведь. А я пойду вот и расскажу им, чей ты человечек.

И ласково шлепнул Артема по заднице.