Боже, то не дивное ли диво?

Не нашел юнак[62] с кем побрататься,

Меж юнцов не встретил побратима,

Не нашел меж девушек посестры.

Вилу белую в горах он встретил,

Вилу белую с волшебным взглядом,

Обменялся с нею перначами^{57}.

Белое лицо ее целуя,

Руку ей пожал, назвал: «Посестра!»

«Побратим!» — она ему сказала,

И они помчались вместе в горы.

  Едут рядом по горе зеленой.

И промолвил побратим посестре:

«Вила, вила, милая посестра,

Видишь ли, что там внизу чернеет?

Воронье ли черное слетелось,

Или гору турки обступили?»

«То не воронье внизу чернеет,

Это турки гору осаждают,

Осаждают, тучей окружают,

Скоро к нам со всех сторон подступят».

«Вила, вила, милая посестра,

Убегай, пока жива, отсюда!

У тебя крылатый конь волшебный, —

Как взовьется — не догонят турки

На своих арабских иноходцах!»

«Милый побратим, побойся бога!

Что за слово ты сейчас промолвил?

Разве я затем с тобой браталась,

Чтобы изменить тебе позорно?

Хочешь — убежим с тобою вместе, —

Сильный конь мой вынесет обоих».

Побратим тогда ответил гордо:

«Рыцарю бежать не подобает!»

  Ничего тут вила не сказала,

Буйные коню связала крылья,

Чтоб один не вздумал вверх подняться,

А потом связала и поводья,

Чтобы кони врозь не разбежались:

«Это судьбы наши я связала».

  Побратим упрашивает снова:

«Вила, вила, милая посестра,

Хоть и разум у тебя волшебный,

Все же сердце у тебя девичье, —

Если нас враги кругом обступят,

Как бы ты, сестра, не испугалась!»

Не сказала вила тут ни слова,

Только взгляд загадочный метнула,

Как пернач сверкающий и острый.

Что-то витязь вновь хотел сказать ей,

Но кругом их турки обступили,

Воронами хищными закаркав,

Юнака с посестрою схватили,

На спине хотят связать им руки,

Увести в турецкую неволю.

Но глядят они орлиным взглядом

И врагу в неволю не сдаются,

Хоть и знают, что уж нет спасенья, —

Не хотят оружия позорить.

  Покарай ты, боже, янычара^{58}!

Он рассек коню на крыльях путы.

Конь, почуяв крылья на свободе,

Как шарахнется, как вверх взовьется,

Разорвал шелковые поводья,

И взлетел он с вилой к самым тучам.

  Проклял тут юнак свою посестру:

«Пусть тебя господь накажет, вила,

Братское нарушила ты слово!

Пусть вовеки не узнает счастья

Тот, кто побратается с тобою!»

Золотой пернач юнак отбросил,

Надвое сломал кривую саблю:

«Сгинь, оружье, если гибнет верность!»

  Видит вила гибель побратима,

Падает с высот стрелой из лука,

Да не на гору она упала —

На зеленую сосну в долину,

Зацепилась белым покрывалом,

Словно тучка, что сплыла с вершины.

Вила саблю острую хватает,

Белое срезает покрывало,

Будто серна, вверх она взбегает,

К своему юнаку-побратиму.

  Добегает до поляны горной…

Горе, горе! Ни следа не видно,

Только вся трава черна от крови.

Смотрит вила: скалы да обрывы.

Но какой дорогой скрылись турки

И куда девали побратима?

Жив ли он иль душу отдал богу?

  Зарыдала, закричала вила:

«Ой ты, конь, крылатое виденье!

Где ты там под тучами гуляешь?

Загубил ты душу побратима,

Помоги же отыскать мне тело!»

  Кличет вила, и зовет, и свищет, —

Говорят в долинах люди: «Буря!»

 Кличет вила, а сама блуждает

По горам, заглядывает в бездны —

Побратима своего все ищет.

Помутился с горя вещий разум,

И померк в печали взгляд волшебный —

Не узнать в ней прежней вилы белой.

Так не день, не два она блуждала,

Все коня из тучи выкликая,

Наконец он зов ее услышал,

Прилетел из далей неизвестных

И упал на землю, словно пуля.

  Закипело сердце вилы белой:

«Ой ты, конь, изменник ты проклятый!

Если бы тебя убить могла я,

Все бы мне на сердце легче стало!..»

  Вещий конь тогда ответил виле:

«Госпожа, не проклинай напрасно.

Если б я тебя не вынес в небо,

Оба вы тогда бы в плен попались.

Не на то ты вилой уродилась,

Чтоб тебя вязали злые люди!»

  Молча вила тут коня седлает,

А в груди змея как будто вьется…

Вещий конь ей говорит словами,

Госпожу свою он утешает:

«Госпожа моя, ты не печалься,

Не печалься, в горе не вдавайся,

Мы найдем с тобою побратима.

Если он живой — его спасешь ты,

Если мертвый — честно похоронишь.

И не будет между вас измены».

  Молча вила на коня садится

И пускает по ветру поводья.

Конь под ней рванулся птицей вещей,

Где гора — орлом перелетает,

Мечет в бездну взгляд свой соколиный,

По долинам ласточкою вьется,

По-над городом летит совою,

Темень огненным пронзает взором.

Так три дня летели и три ночи

И в Стамбуле-граде опустились.

Вила здесь турчанкою оделась,

Попросту оделась, как крестьянка,

Улицами ходит, площадями,

Где идет невольников продажа,

Своего все ищет побратима:

Юношей встречается немало,

Да не видно побратима вилы…

Вот уж вила у палат султанских.

  У султана белые палаты,

А под ними черные темницы,

Там в неволе пленники томятся,

Света солнца их глаза не видят.

Только ночь укроет все дороги,

Подойдет к стенам темницы вила,

Обволакивает все туманом,

Насылает крепкий сон на стражу,

Припадает ухом всюду к стенам,

Чтобы хоть единый звук услышать.

Вещий слух у вилы-чародейки,

Но молчит темница, как могила.

Лишь на третью ночь посестра слышит —

Кто-то тяжко застонал в темнице:

«Покарай, господь, посестру вилу!»

Как услышала те стоны вила:

«Горе мне! То голос побратима!»

  Поясной кинжал снимает вила,

В стену бьет и твердый камень рушит,

Пробивает узенькую щелку,

Подает свой голос побратиму:

«Не кляни меня, любимый брат мой,

Вспомни бога со святым Иваном!

Я тебе не изменила, милый,

Предал нас обоих конь крылатый.

Враг ему рассек на крыльях путы —

Конь взлетел со мною к самой туче.

Видит бог — того я не хотела!

Вот стою я здесь у стен темницы,

Я пришла к тебе сюда на помощь».

  Отозвался юный витязь виле:

«Что ж, спасибо, милая посестра,

Что пришла сюда ко мне на помощь.

Только жалко — поздно спохватилась,

Долго ж ты для турок наряжалась!»

Облилось тут кровью сердце вилы:

«Побратим, не гневайся напрасно!

Если б ты меня сейчас увидел,

Не сказал бы — вила наряжалась…»

  Кротко виле побратим ответил:

«Что ж, давай помиримся, посестра.

Что прошло, то больше не вернется,

Л меня спасать теперь уж поздно.

Вот спасибо — щелку прорубила,

Хоть увижу светлый луч в темнице,

Бог мою еще не принял душу.

Если б он ее скорее принял!

Верно, обо мне и смерть забыла».

  И опять ему сказала вила:

«Побратим, к чему слова такие,

О живом живой и думать должен,

Стража спит, на улицах безлюдно.

Я окошко прорублю пошире,

Я спущу тебе покров свой белый,

По нему ко мне ты доберешься.

Только свистну — мигом конь примчится.

Будем мы в горах через минуту».

  Побратим ей снова отозвался.

Говорит он, как ножами режет:

«Что прошло, того уж не воротишь,

Больше нет в горах мне прежней воли.

Тело мне ремнями переело,

И железо кости перегрызло,

А темница очи помутила,

Горький стыд повысушил мне сердце,

Что сломал я славное оружье

И живой попался в руки туркам.

Не мила и жизнь теперь мне стала

Ни в темнице, ни на вольной воле!»

  Отвечает вила побратиму,

Заклинает побратима богом:

«Я сама спущусь к тебе в темницу,

Все-таки спасу тебя оттуда,

Лишь бы только нам добраться в горы,

Я тебя там вылечу, мой милый,

Я недаром вила-чародейка,

Исцелю тебе любые раны».

  Ничего не отвечает виле

Побратим и только тихо стонет:

«Жаль трудов твоих, посестра вила!

Не от славных ран я погибаю.

Подойди — и все сама увидишь,

И лечить меня ты не захочешь.

Если ты мне верная посестра,

Сделай мне последнюю услугу:

Жизнь мою возьми чем только хочешь,

Было бы оружие почетным,

Схорони ты страждущее тело,

Чтоб над ним злой враг не надругался.

Если просьбе ты моей откажешь,

У тебя предательское сердце».

  Зарыдала, загрустила вила

И кукушкою закуковала:

«Что сказал ты, побратим любимый?

Подыму ли на тебя я руку?»

  Тут невольник обратился к богу

«Ты за что меня, господь, караешь?

Не дал ты мне, боже, побратима,

А послал в посестры эту вилу.

Вот теперь и помощи не вижу,

Слышу только жалобы девичьи.

У меня без них немало горя».

  Тут ни слова не сказала вила,

Лишь махнула белым покрывалом.

Молния широкая блеснула,

Ослепила всех турецких стражей,

Все тюремные спалила двери,

Осветила путь посестры к брату.

Только раз на брата посмотрела

Вила белая — и сжалось сердце.

Перед ней лежал не юный витязь,

А старик совсем седой, как голубь,

Грубыми изрезанный ремнями,

А из ран просвечивают кости.

Он не встал навстречу виле белой,

Только тихо звякнул кандалами.

Вновь махнула вила покрывалом,

Осветила ясно всю темницу.

«Вот я здесь, взгляни на вилу, брат мой!»

Отозвался пленник еле слышно:

«Я не вижу — очи помутились!»

  Сжала крепко грудь свою посестра,

Чтоб от муки сердце не порвалось,

Не могла она сказать ни слова,

Только еле слышно просвистела,

Чтоб к себе коня позвать скорее.

Мигом конь услышал тихий посвист,

Он уже в воротах бьет по камню,

На руки берет посестра брата

И перед собой в седло сажает.

Только не сидит он в нем, как рыцарь,

А дрожит и гнется, как ребенок.

Плача и стеная, вилу просит:

Не неси меня, сестра, высоко!

Сердце ноет, жутко мне и тяжко!

Лучше ты оставь меня в темнице…»

  Тихо, тихо вила отвечает,

Как из-под земли выходит голос:

«Побратим, прижмись ко мне покрепче,

Поддержу тебя я, ты не бойся».

  Обняла посестра побратима,

Крепко левою рукой прижала,

Правой занесла кинжал блестящий

И вонзила так глубоко в сердце,

Что сразил бы он две жизни сразу,

Если б вила смертной уродилась.

Но осталась жить посестра вила,

Только сердце обагрилось кровью.

Конь почуял запах крови свежей,

Взвился вверх он искрою кровавой,

В горы дикие стрелой помчался

И в долине вдруг остановился.

Стал копать своим копытом землю,

Быстро яму черную он вырыл.

Вила белая с коня тут сходит,

Подымает вила побратима,

Пеленает белым покрывалом

И кладет на вечный сон в могилу.

Рядом с ним кинжал она хоронит,

Чтобы витязь не был безоружным.

Землю черную полою носит,

Высоко могилу насыпает,

И гора уже до неба встала.

  Схоронила вила побратима,

На коня вскочила, закричала:

«Ой, неси меня, неси в просторы!

Горе давит! Сердцу стало тесно!»

  Конь взлетел высоко, выше тучи —

Госпожу выносит на просторы.

Погребенья песнь заводит вила,

Люди говорят: «То гром весенний».

Вила слезы горькие роняет —

Люди говорят: «Весенний дождик».

Над горами радуги сияют,

По долинам оживают реки,

В горных долах травы буйно всходят,

И печаль заоблачная тихо

К нам на землю радостью спадает.