Первое июля. Оно делит год надвое, как пробор волосы. Я предвидел, что для меня этот день станет межевым знаком: вчера я был одним, завтра буду другим. Я сделал ходы, которых не отменишь. Время и случай играли мне на руку, точнее, подыгрывали. Я никогда не скрывал от самого себя, что именно я делаю. Никто не заставлял меня следовать курсом, который я выбрал. До поры до времени я променял свой образ мыслей и действий на достаток, чувство собственного достоинства и уверенность в будущем. Было бы слишком просто оправдаться тем, что я поступил так ради семьи; я знал: обеспечив близким достаток и уверенность в будущем, я обрету и чувство собственного достоинства. Цель у меня была вполне конкретная, достигнув ее, я смогу вернуться к прежним привычкам. Война не сделала из меня убийцу, хотя в свое время мне приходилось убивать. Посылая людей в разведку, я осознавал, что они могут погибнуть, и в отличие от некоторых не черпал в жертвенном подвиге никакой радости; я никогда не был в восторге от того, что делал, ничуть себя не оправдывал и не освобождал от ответственности. Главное – понимать, что собой представляет конкретная цель, и по достижении ее сразу остановиться. Но это возможно лишь в том случае, если цель конкретна и все под контролем – уверенность в будущем и чувство собственного достоинства, потом нужно остановиться. Из опыта войны я знал, что потери в личном составе – жертвы стремления к цели, а вовсе не злобы, ненависти или жестокости. И я верю в любовь, что в последний миг связывает победителя и проигравшего, убийцу и жертву.

Однако отчего-то при мысли об исписанных рукой Дэнни листках и благодарных глазах Марулло мне становилось больно.

Я не лежал без сна, как некоторые бойцы накануне сражения. Сразу глубоко уснул, а перед рассветом пробудился свежим и отдохнувшим. И против обыкновения я не лежал в темноте. Мне хотелось поскорее вернуться к повседневной жизни. Я выскользнул из постели, оделся в ванной и спустился по ступенькам, идя возле стены. К своему удивлению, я пошел прямиком к стеклянному шкафчику, отпер его и ощутил в руках гладкий розовый камень. Я положил его в карман, закрыл и запер шкаф на замок. За всю жизнь я ни разу не выносил камень из дома и никак не ожидал, что сделаю это сегодня утром. По памяти я миновал темную кухню и вышел через заднюю дверь в предрассветные сумерки. Склонившиеся аркой вязы были покрыты сочной листвой, образуя черную пещеру. Будь у меня «понтиак» Марулло сейчас, я уехал бы из Нью-Бэйтауна в пробуждающийся мир моих ранних воспоминаний. Палец вычерчивал бесконечный извилистый узор на теплом, как плоть, талисмане, лежавшем в кармане… Талисман?

Тетушка Дебора, посылавшая меня в детстве на Голгофу, относилась к словам весьма щепетильно. В их употреблении она не терпела ни малейшей расхлябанности и не позволяла мне расслабляться. Какая в этой старушке была сила! Если она и стремилась к бессмертию, то обрела его во мне. Видя, как я вожу пальцем по рисунку, она сказала:

– Итан, эта заморская штучка вполне может стать твоим талисманом.

– Что такое талисман?

– Если скажу я, ты не усвоишь. Посмотри-ка в словаре сам.

Столько слов стали моими потому, что тетушка Дебора разожгла во мне любопытство и принудила справляться с ним собственными силами! Конечно, я отвечал: «Мне все равно!» Однако она знала, что я посмотрю его тайком, и проговаривала слово по буквам, чтобы я смог его отыскать. Т-а-л-и-с-м-а-н. К словам она относилась трепетно и не терпела, если их употребляют неправильно, как не выносила и неряшливого обращения с хорошей вещью. Теперь, много лет спустя, я так и вижу страницу и себя, пытающегося вспомнить, как пишется слово «талисман». На арабском это волнистая линия с точечкой на конце. На греческом я мог прочесть благодаря все той же неутомимой старушке. «Камень или другой предмет с вырезанными на нем рисунками или письменами, которому приписывается оккультная сила, связанная с влиянием звезд и планид, обычно носится как амулет, оберегающий владельца от бедствий или приносящий удачу». Мне пришлось искать в словаре «оккультный», «планида» и «амулет». Так было всегда. Одно слово воспламеняло другие, как петарды в связке.

Когда я поинтересовался, верит ли она в талисманы, тетушка Дебора спросила:

– А я тут при чем?

Я положил камешек в ее ладони.

– Что значит этот рисунок или символ?

– Талисман твой, а не мой. И означать он будет то, что ты захочешь. Положи обратно в шкафчик. Он тебе еще пригодится.

И вот теперь, идя под сводами вязов, я чувствовал, что она жива как никогда, а это и есть настоящее бессмертие. Рисунок вился по кругу, обвивая сам себя, – змей без головы и без хвоста, без конца и без начала. Я взял его с собой впервые, чтобы… Отвратить зло? Подманить удачу? В предсказания я тоже не верил, а бессмертие всегда считал жалким утешением для обделенных.

Очерченная светом граница на востоке была июлем, потому что июнь кончился этой ночью. Июньское золото в июле становится медью, серебро – свинцом. Июльская листва тяжелая, густая и обильная. Песни июльских птиц – трескучий припев без нотки страсти, потому что гнезда опустели и невзрачные, едва оперившиеся птенцы неуклюже порхают неподалеку. Нет, июль вовсе не месяц надежд или их исполнения. Фрукты еще безвкусные и бесцветные, початки кукурузы похожи на пустые светло-зеленые свертки с мягкими желтыми кисточками на концах. На завязи тыкв красуются венчики засохших цветков, похожие на присохшую пуповину.

Я дошел до Порлок-стрит, улицы упитанных и довольных жизнью. Сгущавшаяся медь рассвета высветлила кусты роз, тяжелые от распустившихся цветов, подобные зрелым женщинам, чьи прелести корсет уже не вмещает, хотя ножки еще стройны и красивы.

Медленно шагая по улицам, я словно прощался навсегда. Между «до свидания» и «прощай» – большая разница. В первом есть привкус сожаления и надежды, второе звучит емко и остро – зубастое слово, перекусывающее связь между прошлым и будущим.

Я пришел в Старую гавань. Прощай – что? Не знаю. Не помню. Вроде бы мне хотелось пойти в мое Место, но как человек, выросший на море, я знал, что прилив стоит высокий и Место скрыто под темной водой. Вчера я видел на небе четырехдневный месяц – не толще кривой иглы хирурга и в то же время достаточно сильный для того, чтобы прилив затопил устье моей пещерки.

Наведываться в хижину Дэнни бессмысленно. Стало достаточно светло, чтобы я смог различить высокие травы там, где раньше была протоптана тропинка.

Старая гавань пестрела летними суденышками с изящными корпусами, на ночь прикрытыми брезентом, кое-где любители вставать спозаранку уже готовились выйти в море, поднимали паруса, распутывали кливер – и грот-шкоты, выкладывали генуэзские стаксели, словно огромные белые растрепанные гнезда.

В Новой гавани было куда более оживленно. Катера напрокат, привязанные поближе к причалу для удобства пассажиров, суетливые рыбаки-отпускники, которые заваливают всю палубу выловленной рыбой и после обеда недоуменно размышляют, куда девать мешки, корзины и целые груды морских окуней, таутог, рыбы-шар, морских петухов и даже изящных катрановых акул. Сначала они с жадностью выдергивают их из воды, потом рыбы погибают, и их бросают обратно в воду, на корм чайкам. Те собираются в стаи и выжидают, зная, что отпускникам скоро станет дурно от такого изобилия. Кому охота чистить и разделывать целый мешок добычи? Поймать рыбу куда проще, чем потом ее пристроить.

На зеркальной глади заалели медные отблески рассвета. Круглые зеленые и треугольные красные буи замерли на бровке канала, у основания каждого отражался его брат-близнец.

Я повернул у флагштока рядом с мемориалом и нашел свою фамилию среди имен выживших героев, блестевших серебряными буквами: капитан И. А. Хоули, а ниже, в золоте, имена восемнадцати уроженцев Нью-Бэйтауна, так и не вернувшихся домой. Большинство имен мне были знакомы, когда-то я знал их владельцев – раньше они мало чем отличались от остальных, зато теперь сияли золотом. На краткий миг мне захотелось быть среди них, в нижнем списке: капитан И. А. Хоули золотом, среди разгильдяев и нерадивых солдат, среди трусов и героев, объединенных золотыми буквами. На войне гибнут не только храбрецы, просто у них куда меньше шансов выжить.

Толстяк Вилли подъехал, припарковался возле мемориала и достал с заднего сиденья флаг.

– Привет, Ит, – поздоровался он, прикрепил латунные люверсы к флагштоку и медленно поднял полотнище на вершину, где оно обмякло, будто висельник. – Совсем износился, – добавил он, переводя дух. – Смотри-ка. Еще пара дней, и поднимем новый.

– О пятидесяти звездах?

– А как же! Нейлоновый, здоровущий – раза в два побольше этого, а весит вполовину меньше.

– Как делишки, Вилли?

– Жаловаться особо не на что, но я пожалуюсь! Славное Четвертое июля – всегда та еще кутерьма. Выпадает на понедельник, значит, будет больше аварий, драк и пьяных, причем из числа приезжих. Подбросить тебя до магазина?

– Мне нужно на почту, а потом я выпил бы кофе.

– Ясно. Довезу. Я бы тебя и кофе угостил, только Стоуни зол как черт.

– Что это с ним?

– А бог его знает. Пару дней назад куда-то съездил, вернулся злющий.

– Куда же?

– Не сказал. Я подожду, пока ты заберешь почту.

– Не стоит, Вилли. Мне еще нужно отправить пару писем.

– Как угодно. – Он сдал назад и уехал по Главной.

На почте было полутемно, полы только что натерли и повесили табличку: «Осторожно: скользкий пол!»

С самого открытия почтамта мы арендовали абонентский ящик под номером семь. Я набрал джи-один-два-эр, вынул пачку проспектов и посулов, адресованных «Абоненту». Больше там ничего не было – одна макулатура. Я отправился по Главной, намереваясь выпить кофе, но в последний момент передумал – то ли расхотел, то ли было лень разговаривать. Просто не хотелось идти в кофейню «Формачтер». Мужчина – это целый клубок беспечных порывов, как, впрочем, и женщина.

Я подметал тротуар, когда точный как часы Бейкер свернул с Вязовой улицы на Главную и отправился на церемонию открывания замка. Пока я на скорую руку раскладывал на уличной стойке дыни, к банку подъехал старомодный бронированный автомобиль зеленого цвета. С заднего сиденья выбрались двое охранников, вооруженных как коммандос, и понесли серые мешки с деньгами. Минут через десять вернулись, сели в свою передвижную крепость и уехали. Похоже, им пришлось ждать, пока Морфи все пересчитает, а Бейкер проверит и выдаст расписку. С деньгами чересчур много возни. Как говорит Морфи, к чужим деньгам может развиться прямо-таки отвращение. Судя по весу и количеству мешков, в банке ожидается крупная предпраздничная выемка наличности. Будь я заурядным грабителем, прямо сейчас и кинулся бы грабить. Однако заурядным налетчиком я не был. Все, что я узнал, я узнал благодаря моему приятелю Джои. Он мог бы стать великим налетчиком. Интересно, почему он не захотел проверить свою теорию на практике?

В то утро торговля так и кипела. Все оказалось куда хуже, чем я предполагал. Солнце жарило вовсю, не было ни ветерка – именно такая погода заставляет людей отправиться на отдых. У меня столпилась целая очередь. Одно я понял наверняка: нанять помощника нужно во что бы то ни стало. Если у Аллена не выйдет, уволю его и найду еще кого-нибудь.

Около одиннадцати заглянул Бейкер, явно торопясь. Мне пришлось на время покинуть покупателей и уединиться с ним на складе.

Он сунул мне в руки два конверта, большой и маленький, и при этом так спешил, что выдал инструкцию в телеграфном стиле.

– Том Ватсон говорит, что все в порядке. Он не знает, есть ли закладные. Думает, что нет. Вот купчая. Подпишите там, где стоят галочки. Деньги помечены, номера записаны. Вот чек на всю сумму. Просто поставь свою подпись. Извини, Итан, что я так тороплюсь. Ненавижу вести дела в спешке!

– Думаете, стоит рискнуть?

– Черт бы тебя побрал, Итан, после всей этой беготни…

– Простите, сэр! Простите! Знаю, вы правы. – Я положил чек на коробку молока и подписал химическим карандашом.

При всей спешке подпись Бейкер изучил внимательно.

– Сперва предложи две тысячи. Набавляй по две сотни. Ты, разумеется, понимаешь, что на счету осталось всего пять сотен. И не дай бог тебе не хватит денег!

– Если все удастся, разве я не смогу взять ссуду под магазин?

– Конечно, сможешь – если хочешь разориться на выплате процентов.

– Даже не знаю, как вас благодарить!

– Не давай слабину, Итан! Не позволяй ему себя разжалобить. Язык у него здорово подвешен. Как и у всех итальяшек. Помни о своих интересах!

– Я вам ужасно благодарен!

– Мне пора, – сказал мистер Бейкер. – Хочу успеть выбраться из города до полуденных пробок.

Он выбежал, едва не сбив с ног миссис Виллоу, которая придирчиво ощупывала каждую дыню.

Днем наплыв покупателей не спал. Похоже, опалившая улицы жара сделала людей нервными и откровенно вздорными. Словно они не к празднику запасались, а готовились к мировой катастрофе. Я не смог бы выкроить минутку для сэндвича Морфи, даже если бы захотел.

Мне приходилось не только обслуживать покупателей, но и приглядывать за ними. Было много приезжих, частенько они так и норовят что-нибудь стянуть. Просто не могут удержаться. И тащат не обязательно мелочевку. Хуже всего приходится баночкам с деликатесами – фуа-гра, икра, шампиньоны. Поэтому Марулло и распорядился держать их на полке за кассой, куда покупателей не пускают. Он объяснил, что ловить вора за руку – плохо для бизнеса. Остальные покупатели чувствуют себя неуютно, потому что (по мнению Марулло) невиновных не бывает. Единственный способ покрыть убыток – обсчитать другого покупателя. Едва я замечал, что кто-нибудь подходит слишком близко к некоторым полкам, как гасил порыв словами: «Коктейльные луковки у нас почти даром». Бедняга подпрыгивал от неожиданности, будто я прочел его мысли. Подозревать – неприятно. Меня здорово злит, когда из-за одного человека страдают все остальные.

День клонился к вечеру, время тянулось и тянулось. После пяти заглянул шеф полиции Стоуни – худой, мрачный и язвительный. Он купил телеужин – рубленый бифштекс с морковью и картофельным пюре, приготовленный и замороженный на подносике из фольги.

– Похоже, вы немного перегрелись, командир.

– Да нет. Я в порядке. – Вид у него был неважный.

– Две порции?

– Одну – жена уехала. У копов выходных не бывает.

– Увы.

– Может, оно и к лучшему. При таком наплыве людей я редко бываю дома.

– Слышал, вы недавно уезжали.

– Кто сказал?

– Вилли.

– Вот трепло!

– Он сказал без задней мысли.

– Мозгов у него нет на задние мысли! С такими мозгами и до тюрьмы недалеко.

– А у кого они есть? – нарочно спросил я и получил ответ куда более подробный, чем рассчитывал.

– И что ты этим хочешь сказать, Итан?

– Столько у нас законов, что иной раз нарушишь и не заметишь.

– Так и есть. Значит, ты не в курсе.

– Я как раз хотел спросить, командир… Я тут убирался и нашел старый револьвер, весь грязный и ржавый. Марулло говорит, что это не его, и уж точно он не мой. Что с ним делать?

– Сдай мне, если не хочешь возиться с лицензией.

– Принесу завтра, он лежит у меня дома. Я сунул его в банку с маслом. Стоуни, а что вы с ними делаете потом?

– Ну, сначала проверяем, не засветились ли где, потом бросаем в океан. – Он немного приободрился, однако в мои планы это никак не входило.

– Помните, пару лет назад на севере штата был судебный процесс? Полицейские сбывали с рук конфискованное оружие.

Стоуни расплылся в ласковой крокодильей улыбке и с крокодильей же веселой непринужденностью произнес:

– Итан, неделя у меня выдалась не из легких. Прямо скажем, адская неделька! Если тебе вздумалось меня подкалывать, то зря. Мне и так тошно.

– Извините, командир. Могу ли я, как гражданин трезвомыслящий, предложить свою помощь – например, напиться с вами?

– Господи, если бы я только мог! Лучше бы я напился.

– Так за чем дело?

– Ты знаешь? Нет, откуда тебе знать. Если бы я только знал, чего ради и кто все это затеял!

– Вы о чем?

– Забудь, Ит. Нет, постой-ка! Ведь ты друг мистера Бейкера. Как там у него обстоят дела?

– Не такой уж я ему и друг, командир.

– Как насчет Марулло? Кстати, где он?

– Уехал в Нью-Йорк. Решил полечить свой артрит.

– Боже всемогущий! Не знаю. Просто не знаю. Видеть бы черту́, чтобы я знал, когда прыгать.

– Стоуни, что-то я не пойму…

– Да уж. Я и так наговорил лишнего.

– Соображаю я туговато, но если хотите облегчить душу…

– Нет. Нет, не хочу. Утечку они на меня не повесят, даже если бы я знал, кто они такие. Забудь, Ит. Просто у меня неприятности.

– Через меня утечки точно не будет, Стоуни. Кто они – Большое жюри?

– Ты все-таки в курсе?

– Слегка.

– Что за этим стоит?

– Прогресс.

Стоуни подошел и так крепко стиснул мое плечо своей железной рукой, что мне стало больно.

– Итан, – горячо проговорил он, – как думаешь, я хороший коп?

– Отличный.

– Стараюсь. Стараюсь, как могу. Послушай, Ит, хорошо ли заставлять человека доносить на своих друзей, чтобы самому спастись?

– Нет, не хорошо.

– Вот и я думаю. Вовсе я не в восторге от такого правительства. Меня пугает… Я больше не смогу быть отличным копом, потому что я не в восторге от того, что делаю.

– Вас на чем-то подловили, командир?

– Как ты сказал, законов у нас столько, что иной раз нарушишь – и сам не заметишь. Но, Господи Иисусе! Те парни были моими друзьями! Ты не проговоришься, Ит?

– Нет. Вы забыли свой телеужин, командир.

– Да уж. Пойду домой, сниму туфли и буду смотреть, как у копов в телевизоре все получается. Знаешь, иногда пустой дом – это даже к лучшему. Пока, Итан.

Стоуни мне нравился. Похоже, он хороший офицер. Интересно, где пролегает черта.

Я уже закрывался, заносил с улицы ящики с фруктами, и тут неспешно вошел Джои Морфи.

– Быстро! – велел я, закрыл двойные двери и задернул темно-зеленые шторы. – Говори шепотом!

– Какая муха тебя укусила?

– Вдруг кто захочет еще что купить?

– Ага! Как я тебя понимаю! Господи, ненавижу долгие выходные! Все будто с цепи срываются. Сперва носятся как одержимые, собираются-закупаются, потом возвращаются выдохшимися и без цента в кармане.

– Хочешь выпить холодненького, пока я накрываю моих любимчиков одеяльцами?

– А давай! Пиво есть?

– Только навынос.

– Вынесу-вынесу. Главное, банку открой.

Я пробил в банке две треугольные дыры, Джои перевернул ее вверх ногами и вылил целиком себе в глотку.

– Ах! – выдохнул он, ставя банку на стойку.

– Мы едем отдыхать.

– Эх ты, бедолага! И куда же?

– Не знаю. По этому поводу мы еще не успели поскандалить.

– Что-то происходит. Ты не в курсе?

– Хотя бы намекни.

– Не могу. Просто нутром чую. У меня шея пониже затылка так и зудит. Верный знак! У всех тут наблюдается легкий раскордаж.

– Может, тебе показалось?

– Может быть. Хотя Бейкер никогда не уезжает на выходные, сейчас он прямо-таки когти рвет из города.

Я рассмеялся.

– Книги проверил?

– Так ты в курсе? Конечно, проверил.

– Да ладно!

– Знал я одного почтальона в маленьком городке. Работал у них простофиля по имени Ральф – волосы тусклые, очочки, крошечный подбородок, аденоиды огромные, как желваки. Так вот, Ральфа замели за кражу марок – украл много, сотен на восемнадцать долларов. И посадили как миленького. Такой уж он был простофиля.

– Хочешь сказать, он их не брал?

– Даже если и не брал, все едино. А я вот дерганый. Замести себя точно не позволю.

– Ты поэтому не женишься?

– Кстати, и поэтому тоже.

Я сложил фартук и убрал в ящик под стойкой.

– Подозревать всех и вся накладно и по времени, и по силам, Джои. А мне времени жаль.

– В банке по-другому нельзя. Один раз оплошал, и тебе конец. Достаточно ничтожного слуха.

– Только не говори, что ты подозреваешь всех.

– Шестое чувство. Чуть что не так, у меня срабатывает тревожный датчик.

– Ну и жизнь! Вряд ли ты серьезно.

– Пожалуй, нет. Я тут подумал: вдруг ты что-нибудь слышал касаемо моих дел, ведь ты бы мне сказал?

– Наверное, я сказал бы кому угодно и что угодно. Может, поэтому мне никто ничего не рассказывает. Ты домой?

– Нет, хочу зайти через дорогу и перекусить.

Я выключил свет в торговом зале.

– Давай-ка выйдем через заднюю дверь. Послушай, завтра я сделаю тебе сэндвичи до наплыва покупателей. Ветчина, сыр, ржаной хлеб, салат и майонез, верно? И кварта молока.

– Тебе бы стоило работать в банке, – заметил он.

Полагаю, из-за того, что Джои жил один, он был не более одинок, чем все остальные. Мы расстались возле дверей «Формачтера», и внезапно мне захотелось пойти с ним. Дома наверняка все кувырком.

Так оно и было. Мэри распланировала наше путешествие. Возле мыса Монток есть ранчо-пансионат с всякими шикарными прибамбасами, как в вестернах для взрослых. Самое смешное, что это старейшее скотоводческое ранчо, действующее и поныне. Право на землю владельцы получили еще от Карла Второго, когда о Техасе никто и не слышал. Изначально там пасли скот, которым кормился Нью-Йорк, и пастухов выбирали по жребию, как присяжных, на ограниченный срок. Ясное дело, теперь там сплошь серебряные шпоры и ковбойская атрибутика, зато на вересковых пустошах до сих пор пасутся красные коровы и быки. Мэри решила, что было бы здорово снять домик и провести там воскресную ночь.

Эллен хотела ехать в Нью-Йорк, остановиться в гостинице и провести оба дня на Таймс-Сквер. Аллен вообще не хотел никуда ехать. Так он обычно добивается внимания и заявляет миру о своем существовании.

Накал страстей в доме зашкаливал. Эллен заливалась горючими слезами, уставшая Мэри раскраснелась от досады, Аллен сидел мрачный и отрешенный, слушая несущееся из карманного радиоприемника ритмичное буханье и визгливый вой на грани истерики, повествующий о любви и разлуке. «Обещала любить, сама обманула и мое бедное нежное сердце пнула».

– Я почти готова сдаться, – вздохнула Мэри.

– Они просто пытаются помочь.

– Они прямо из кожи вон лезут, так стараются меня довести!

– Мне никогда ничего не разрешают! – всхлипнула Эллен.

В гостиной Аллен сделал музыку погромче:

– …Мое бедное сердце пнула!

– Может, запрем их в подвале и поедем вдвоем, моя витаминка-каротинка?

– Знаешь, я почти дозрела! – Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать рев бедного нежного сердца.

Внезапно вскипев, я бросился в гостиную, намереваясь порвать сына в клочья и отпинать его бедный нежный труп. Я уже вбегал в комнату, как вдруг музыка смолкла. «Мы прерываем нашу программу для специального выпуска новостей. Официальные лица Нью-Бэйтауна и округа Уэссекс получили повестки в суд и вскоре предстанут перед Большим жюри для дачи показаний в связи с обвинениями в целом ряде нарушений от махинаций со штрафными талонами автовладельцев до взяток и откатов за строительные подряды и поставку стройматериалов…»

Вот они и посыпались: мэр, городской совет, судьи – все скопом. Мне стало грустно и тяжело, я слушал и не слышал. Может, они действительно виновны в том, в чем их обвиняют, но они занимались этим так долго, что уже и не считали предосудительным. Если же они невиновны, то до местных выборов оправдаться не успеют, а даже если успеют, то обвинения не забудутся. Их обложили со всех сторон. Наверное, они знали. Я ждал упоминания Стоуни и не дождался – значит, он сдал их в обмен на неприкосновенность. Неудивительно, что ему было так тошно.

Мэри слушала, стоя в дверях.

– Вот это да! – воскликнула она. – Давненько у нас не было такого ажиотажа. Думаешь, это правда, Итан?

– Уже неважно, – ответил я. – Дело-то в другом.

– Интересно, что думает мистер Бейкер.

– Он уехал отдыхать. Мне интересно, что он сейчас чувствует.

Аллен нетерпеливо заерзал, потому что музыку прервали.

Новости, ужин, мытье посуды отодвинули наши затруднения на второй план, пока не стало слишком поздно для принятия решения, дальнейших слез или ссор.

Лежа в постели, я содрогнулся всем телом.

– Дорогой, у тебя мурашки, – заметила Мэри. – Ты не заболел?

– Нет, моя ненаглядная, просто я чувствую то же, что и они. Должно быть, им сейчас тяжко.

– Итан, прекрати! Нельзя взваливать на себя чужие неприятности.

– Еще как можно.

– Вряд ли из тебя выйдет хороший бизнесмен. Ты слишком остро на все реагируешь. Ведь это не твое преступление!

– Я вот о чем подумал: возможно, мы все виноваты.

– Не понимаю!

– Я тоже, милая.

– Если бы нашелся кто-нибудь, кто мог с ними остаться…

– Ну-ка, Коломбина, повтори!

– Как бы я хотела провести выходные с тобой! Мы столько не были вдвоем.

– Одиноких пожилых родственниц у нас не ахти сколько. Подумай хорошенько! Если бы мы могли их засолить или замариновать на время! Мэри, мадонна, сосредоточься! Я жажду очутиться наедине с тобой в незнакомом месте! Мы бродили бы по дюнам, плавали голышом и валялись на травке.

– Знаю, дорогой, знаю! Тебе пришлось нелегко. Я очень тебя понимаю!

– Обними меня крепче. Давай что-нибудь придумаем!

– Ты еще дрожишь. Тебе холодно?

– Мне холодно и жарко, я наполнен до краев и пуст… и устал.

– Я попытаюсь все уладить. Правда! Конечно, я их люблю, но…

– Знаю, и я надел бы свой галстук-бабочку…

– А если их посадят?

– Было бы здорово…

– Да нет же, я про тех людей!

– В этом нет нужды. До следующего вторника им не оправдаться, выборы уже в четверг. В этом-то все и дело.

– Итан, не будь циничным! Ты же не такой. Ты становишься циничным, и лучше нам уехать, ведь ты не шутил! Я знаю, когда ты шутишь. Ты сказал на полном серьезе.

И тут я испугался. Едва себя не выдал! Этого я никак не могу позволить.

– Скажи-ка, мисс Мышка, ты за меня выйдешь?

И Мэри ответила:

– Да-да-да!

Я чертовски испугался, что выдам себя. Ведь я поверил, что глаза – вовсе не зеркало души. Самые ужасные исчадия ада в женском обличье, которые встречались мне в жизни, обладали ангельскими личиками и невинными глазками. Иные видят тебя насквозь и смотрят в самую суть, но таких немного. По большей части люди не интересуются никем, кроме себя. Как-то раз девушка-канадка, в чьих жилах текла шотландская кровь, поведала мне историю, которая проняла ее, а рассказ о ней пронял меня. Повзрослев, она почувствовала, как все на нее смотрят, и отнюдь не дружелюбно, отчего она то краснела, то ударялась в слезы. Ее дед, шотландский горец, резко выдал: «Если б ты знала, насколько людям плевать на все и вся, ты бы с ума не сходила!» Она излечилась от смущения, я же уверился в неприкосновенности моих тайн, потому что это правда. Вот только Мэри, обычно смотрящая на мир сквозь розовые очки, что-то заметила. Пока завтра не кончится, я в опасности.

Если бы мой план возник внезапно и во всех подробностях сразу, я отмел бы его как полный вздор. Взрослые люди так не поступают, зато они играют в тайные игры. Моя игра началась с правил Джои для идеального ограбления. Я играл, борясь со скукой на работе, и сюжет обрастал новыми подробностями – Аллен и маска Микки-Мауса, текущий бачок, ржавый револьвер, долгие праздники, смятая бумага в замке двери. Забавы ради я засек время и порепетировал. Впрочем, вооруженные грабители, устраивающие перестрелку с копами, – те же мальчишки, выучившиеся палить из игрушечных пистолетов так споро, что просто не могут этим не воспользоваться.

Сам не знаю, когда моя игра перестала быть игрой. Наверное, в тот момент, когда я понял, что смогу купить магазин и мне понадобятся деньги на раскрутку. Отказываться от идеального плана, даже не попробовав, жалко. К тому же это преступление не против людей, а против денег. Никто не пострадает. Деньги застрахованы. Истинные злодеяния я совершил против людей – против Дэнни и Марулло. Если я сподобился на такое, то ограбление для меня ничто. Кроме того, мне больше никогда не придется так поступать. Как ни странно, еще до того, как я понял, что это не игра, моя схема, вооружение, снаряжение и хронометраж стали максимально близки к совершенству. Игрушечный пистолет в руках мальчишки превратился в кольт сорок пятого калибра.

Разумеется, произойти могло всякое, хотя переходить через дорогу или прогуливаться под деревьями тоже опасно. Вряд ли мне было страшно, ведь я столько раз все репетировал. Впрочем, дыхание у меня перехватило, как у актера перед премьерой. Я будто собрался сыграть в пьесе, в которой все возможные случайности просчитаны и исключены.

Я боялся, что не усну, и все же я спал долго и без сновидений и даже проспал. Я хотел использовать темное время перед рассветом для принятия успокоительного лекарства – полежать и все обдумать хорошенько. Однако, когда я распахнул глаза, хвост коровы на картине уже с полчаса как был виден. Меня будто взрывной волной подбросило. Иногда из-за внезапного пробуждения тело сводит судорога. Кровать содрогнулась, разбудив Мэри.

– Что случилось?

– Проспал!

– Ерунда. Еще рано.

– Нет, мой абсолютив! Сегодня денек кошмарный. Мир впадет в продуктовый раж. Не вставай.

– Тебе нужно хорошенько позавтракать.

– Знаешь что? Я возьму в «Формачтере» побольше кофе и буду рыскать по полкам Марулло, как волк.

– Правда?

– Отдыхай, твое мышиное высочество, и думай, как бы нам избавиться от наших любимых деток. Нам это нужно как никогда!

– Знаю. Попробую что-нибудь придумать.

Я оделся и убежал прежде, чем она успела проявить столь свойственную ей заботу о моем здоровье и благополучии.

Сидевший в кофейне Джои похлопал по стулу рядом с собой.

– Не могу, Морфи. Я опаздываю. Энни, налей мне с собой кварту кофе!

– Сделаю два раза по пинте, Итан.

– Хорошо. Хорошее не бывает!

Она разлила кофе в бумажные стаканчики и поставила их в пакет.

Джои допил свой кофе и перешел со мной через улицу.

– Сегодня вам придется служить мессу без епископа.

– Похоже на то. Как тебе новости?

– Поверить не могу!

– Помнишь, я сказал, что носом чую?

– Об этом я и подумал, когда услышал новости. Нос у тебя чуткий.

– Прилагается к моей профессии. Теперь Бейкер может возвращаться. Интересно, вернется или нет?

– Почему?

– А ты ничего не чуешь?

Я посмотрел на него недоуменно.

– Чего-то я не понимаю и понимать не хочу!

– Господи Иисусе!

– По-твоему, это очевидно?

– Конечно. Как говорится, с волками жить…

– О господи! Сколько всего я не понимаю в этой жизни. Я пытался вспомнить, какие сэндвичи тебе нравятся – с салатом или с майонезом?

– И с тем, и с тем. – Джои сорвал целлофановую пленку с пачки «кэмела» и сунул в замок.

– Мне пора, – сказал я. – У нас сегодня распродажа чая. Пришли верхнюю часть упаковки, получишь ребенка! Знаешь каких-нибудь дамочек?

– Ясное дело, и ребенок – последний приз, который им нужен. Не утруждайся, за сэндвичами зайду сам.

Он вошел в свою дверь, замок не щелкнул. Надеюсь, Джои никогда не узнает, что он был моим лучшим учителем по жизни. Он не только все рассказал-показал, но и проложил мне путь, сам того не зная.

Все, кто разбирается в таких вещах, то есть знатоки, в один голос утверждают: только деньги делают деньги. Самый простой способ – всегда самый лучший. Главным достоинством моего плана была его потрясающая простота. Впрочем, я действительно считал его лишь тщательно осмысленной грезой, пока без вины виноватый Марулло, бродивший впотьмах, не шагнул в пропасть. Только когда стало ясно, что я почти наверняка завладею магазином, мой возвышенный план спустился с небес на землю. Несведущий в таких делах человек непременно задался бы вопросом: если я получаю магазин, зачем мне еще деньги? Бейкер меня бы понял, как и Джои, как, впрочем, и Марулло. Владеть магазином без оборотного капитала куда хуже, чем не владеть им вовсе. Вдоль Аппиевой дороги[33] банкротства тянется вереница могил предприятий, не защищенных капиталом. Одна могила у меня там уже есть. Даже самый бездарный полководец не станет тратить все силы на прорыв, если у него нет ни минометов, ни запасов вооружения, ни пополнения потерь, однако так поступают многие начинающие бизнесмены. Деньги Мэри, помеченные и с переписанными номерами, оттопыривали карман моих брюк, но Марулло заберет столько, сколько сможет. Потом настанет первое число месяца. К непроверенным предприятиям оптовики отнюдь не щедры. Следовательно, деньги понадобятся, и ждут они меня за тикающими стальными дверями. Процесс их извлечения, родившийся из моих фантазий, выдержал все проверки. Противозаконность предприятия мало меня заботила. Марулло меня тоже не волновал. Не будь он жертвой, сам вполне мог задумать нечто подобное. А вот Дэнни очень меня беспокоил, хотя я прекрасно понимал, что он был не жилец. Неудачная попытка Бейкера стала для меня более чем достаточным оправданием. И все же при мысли о Дэнни внутри все переворачивалось, и с этим пришлось смириться, как мирятся с раной, полученной в победном бою. С этим мне придется жить, хотя со временем боль пройдет или обрастет забвением, как осколок снаряда в ране обрастает хрящом.

Сперва надо решить вопрос с деньгами, ведь тут все тщательно подготовлено и рассчитано не хуже, чем в электрической цепи.

Правила Морфи вполне надежны, я их усвоил и даже добавил одно сверху. Правило первое: никаких приводов. У меня их нет. Номер два: никаких подельников или конфидентов. Само собой, у меня их нет. Номер три: никаких баб. Марджи Янг-Хант была единственной, кто попадал под это определение, и я вовсе не собирался пить шампанское из ее туфельки. Номер четыре: не транжирь. Не буду. Понемногу стану расплачиваться с оптовиками. Куда спрятать деньги, тоже знаю. В коробке из-под шляпы рыцаря-храмовника есть покрытая бархатом картонка, выгнутая в форме головы и примерно такого же размера. Я уже оторвал ее от дна и смазал края контактным клеем, чтобы в случае надобности приладить все как было.

От опознания – маска Микки-Мауса. Кроме нее, никто ничего не запомнит. Старый плащ Марулло (все старые бежевые плащи похожи) и пара одноразовых целлофановых перчаток. Маску я вырезал несколько дней назад, коробку и хлопья смыл в унитаз, туда же отправятся потом маска и перчатки. Старый посеребренный «айвер-джонсон» я натер сажей, в уборной поставил банку моторного масла, чтобы бросить его туда и сдать шефу полиции Стоуни при первой возможности.

И последнее, мое собственное правило: не будь свиньей. Не бери слишком много, не трогай крупные купюры. Если там будет тысяч шесть-десять десятками и двадцатками, то мне вполне хватит, и я легко смогу их спрятать. Коробка из-под торта, стоящего на холодильнике, послужит для переноски денег, затем она снова окажется на прежнем месте, и в ней будет торт. Я пытался изменять голос при помощи той пронзительной адовой штуки для чревовещания, но потом решил молчать и изъясняться жестами. Все на месте, все готово.

Я почти пожалел, что Бейкер в отъезде. В банке будут лишь Морфи, Гарри Роббит и Эдит Олден. Я все распланировал с точностью до секунды. Без пяти девять я поставлю метлу у входа. Репетировал я много раз. Фартук подвернуть, гирю с весов прикрепить на цепочку бачка, чтобы полилась вода. Любой покупатель услышит шум и сделает очевидный вывод. Плащ, маска, коробка из-под торта, пистолет, перчатки. Перейти через проулок, распахнуть заднюю дверь, надеть маску, зайти аккурат в тот момент, когда зажужжит часовой механизм сейфа и Джои откроет дверцу. Жестом приказать троим работникам лечь на пол, махнув револьвером. Хлопот они не доставят. Как сказал Джои, деньги застрахованы, а он – нет. Собрать деньги, сложить в коробку, перейти проулок, смыть маску и перчатки в унитаз, пистолет сунуть в банку с маслом, снять плащ. Опустить фартук, деньги убрать в шляпную картонку, торт – обратно в коробку, взять метлу и продолжить мести тротуар как ни в чем не бывало, будучи на самом виду, когда поднимется переполох. На все про все уйдет минута и сорок секунд, время замерено, проверено и перепроверено. Тем не менее, как бы тщательно я все ни распланировал и ни выверил, я слегка нервничал и перед открытием вымел весь магазин. Фартук надел вчерашний, чтобы новые складки не бросались в глаза.

Вы не поверите, но время остановилось, словно Иисус Навин с бабочкой на шее остановил солнце. Минутная стрелка отцовского хронометра замерла и отказалась двигаться дальше.

Долго я не обращался вслух к моей пастве, зато сегодня утром меня к этому вынудили нервы.

– Друзья мои, скоро вы станете свидетелями тайны. Я знаю, что могу положиться на ваше молчание. Если кто-то испытывает сомнения этического порядка, то прошу удалиться. – Я помолчал. – Возражений нет? Отлично. И коли хоть одна устрица или вилок капусты затеет обсуждать сие с чужаками, то смертный приговор будет приведен в исполнение с помощью ножа и вилки. Также хочу вас поблагодарить. Все мы трудились вместе на этой благодатной ниве, и я был таким же слугой, как и вы. Однако грядут перемены. Впредь хозяином здесь стану я, в связи с чем обещаю проявлять доброту и понимание. Момент близится, друзья мои, занавес поднимается… Прощайте! – Идя к дверям с метлой в руках, я неожиданно для себя вскрикнул: – Дэнни… Дэнни! Оставь меня в покое!

Я содрогнулся всем телом, пришлось опереться на метлу и постоять, пока я смог открыть двойные двери.

Короткая толстая стрелка на часах моего отца стояла на девятке, длинная и тонкая показывала шесть минут до девяти. Мне чудилось, что хронометр пульсирует у меня в руке.