– Погодите, ваше сиятельство… то есть погоди, Удав. Кто ж допустит меня к королю? К его величеству не всякий дворянин пробьётся, куда там простому палачу! Хорошо, если какой младший писарь изволит меня выслушать.

– Не разочаровывай меня, Матиш. Зачем, по-твоему, я марал дощечку грифелем, зачем послал гонца к Ольдрену? Если я хоть что-нибудь понимаю в своём бестолковом кузене, сразу после казни он отправился в свой любимый кабак – заливать горе и смутное подозрение, что с моим признанием что-то нечисто. Вальдграм с кузеном почти ровесники, и, в отличие от Вельса, который на десять лет старше, Ольди неплохо меня знает. При всём своём невеликом уме, он не идиот и должен понимать, что, каким бы противным и вредным я ни был, это внезапно прорезавшееся властолюбие не в моём характере. Властолюбцы не ведут праздную жизнь, не передают бразды правления в своём герцогстве помощникам, не валяют годами дурака, дразня венценосного братца. Короче, получив малограмотную писульку, которую я нацарапал от твоего имени, Ольди выпрыгнет из штанов, лишь бы услышать, что я сказал тебе перед казнью. А когда ты откажешься говорить под тем предлогом, что дал мне слово не открывать тайны никому, кроме короля, как миленький притащит тебя к Вельсу.

Матиш, оробевший от мысли, что вскорости предстанет перед самим королём, воспротивился:

– А чего это – я, а не ты? Ты с его величеством знаком, о чём говорить, знаешь получше моего, вот и отдавай ему своё письмо сам. А я в сторонке побуду, помечтаю о девичьих шейках и всём прочем.

– Не спорь со старшими, умник. Если я буду говорить с королём сам, он мгновенно заподозрит неладное. Мой словарный запас несколько отличается от твоего. Не говоря уже о том, что, увлёкшись, я могу ляпнуть что-нибудь фамильярное.

– А я буду стоять столбом, позабывши, как рот открывается.

– Не бойся, я тебе напомню. И хватит со мной пререкаться, я ещё должен придумать, о чём чревовещал на эшафоте…

Но подумать Удав не успел. Услышав топот и бряцание за окном, он вскочил, зацепившись за что-то ногой, навалился на стол и снова плюхнулся на лавку.

– Матиш, вставай к рулю, быстро! Я с твоим телом ещё не освоился, а нам нужно продержаться до…

До чего нужно продержаться, Матиш не расслышал: собственное тело встретило его грохотом крови в ушах. Хорошо хоть, на этот раз поджилки от страха не тряслись. Когда пятёрка в кирасах и форме гвардейцев его величества ввалилась в кабак, а их старшой выкрикнул: "Именем короля!" и двинулся в его сторону, законопослушный палач, сроду ни с кем не дравшийся даже по пьяни, повинуясь неожиданному порыву, швырнул старшому под ноги дубовую лавку. А когда тот споткнулся и с грохотом рухнул на пол, обрушил на его голову кувшин, прихваченный с соседнего стола.

"Ой, мама родная, что я делаю? Меня ж сейчас проткнут, как этого гуся!" – подумал Матиш, хватая с того же стола упитанную птичью тушку (под негодующие вопли купца, не успевшего её разделать).

– Не посмеют, – подбодрил его Удав. – Держу пари, им запретили тебя убивать. Видишь, даже мечи обнажить боятся? Сзади!

Матиш успел перехватить кочергу, занесённую над его головой ограбленным купцом, и кажется, повредил при этом бедняге руку. Проверять было недосуг: гвардейцы, хоть и не обнажили клинки, а мечи всё же взяли в руки, и теперь медленно обступали палача с трёх сторон.

Матиш метнул в голову одного из противников гуся (попал!), отпрыгнул назад и, поднатужившись, опрокинул тяжеленный стол. С тоской обежал взглядом увешанную луком и чесноком стену ("разве ж воина этим остановишь?"), но – куда деваться – пару снизок сдёрнул и принялся рвать на снаряды. Разумеется, от нагрудной стальной пластины луковица отскочила, не задержав гвардейца ни на миг. Зато от второй, летевшей в нос, тому пришлось уклониться, и Матиш почти зацепил его ногу трофейной кочергой, но вынужден был укрыться за столом, чтобы уберечь башку от удара зачехлённым мечом со стороны другого гвардейца.

– Всем стоять! – рыкнул от двери могучий голос, перекрывая шум. – Я граф Ольдгрен. Что здесь происходит?

"Нет уж, ваше сиятельство, со своим родичем обчайтесь сами. Я притомился". С этим мысленным посланием Матиш решительно самоустранился, предоставив Удаву улаживать дела с графом самостоятельно.

* * *

Я едва не застонал, увидев, что Ольди явился один, не прихватив с собой не то что отряд, а даже личную охрану. По счастью, посланные за Матишем гвардейцы были не из числа заговорщиков, их попросту использовали как слепое орудие. Поэтому вместо того, чтобы заколоть под шумок кузена короля, командир вытянулся во фрунт и доложил по всей форме, что вверенная ему пятёрка получила приказ доставить во дворец палача, казнившего герцога Вальдграма. Приказ передан командиру начальником дворцовой стражи, и, по словам того, исходит от самого короля.

Я выдал кузену заготовленную байку про чревовещание на эшафоте и взятое с меня (то есть с палача) герцогом слово повторить сказанное им только королю. Байка произвела на этого болвана чести должное впечатление, и Ольди заверил гвардейца, что лично доставит меня к его величеству, но служивый, упирая на приказ, добился разрешения нас сопровождать, и мы отправились во дворец всей толпой.

По дороге я извёлся, уговаривая Матиша принять командование нашим общим телом, но ни угрозы, что король заподозрит в чересчур языкастом простолюдине шпиона, ни провокации в виде рассуждений о трепетной палаческой душе не помогли. Сославшись на неумение вести разговоры с особами королевской крови (я не в счёт, ибо самозванец), мой компаньон твёрдо отклонил предложенную честь. А когда я пригрозил, что просто-напросто запрусь где-нибудь в уголке его сознания и предоставлю упрямца его судьбе, этот умник напомнил, что в случае, если нас оставят умирать где-нибудь в подвале своей смертью, я теряю больше, чем он. Пришлось утереться и смириться.

Солдафонская целеустремлённость Ольдгрена едва не привела к международному скандалу: мы вломились в королевскую приёмную во время аудиенции, которую его величество давал послу Мантеры. Но Вельс выкрутился, принеся велеречивые извинения и намекнув на временное умопомрачение графа, который так до конца и не смирился с мыслью о вероломстве любимого (гм!) кузена. Посол, удручённо покивав, откланялся, а Вельсгрим напустился на беднягу Ольди, давая выход своему гневу в таких выражениях, что я даже позавидовал.

Но Ольди не из тех, кому можно сбить прицел вспышкой королевского гнева. Едва дожидавшись конца прочувствованной тирады, он без церемоний спросил его величество, зачем тот приказал взять палача под стражу. Вельс вспыхнул, потом до него дошёл смысл вопроса. Присмотревшись ко мне (и узнав Матиша), он мазнул взглядом по приклеившемуся к нам командиру пятёрки и снова повернулся к кузену.

– Я не отдавал такого приказа. Что всё это значит?

Командир заклацал челюстями, а Ольди с восхитительной немногословностью обрисовал положение дел. Вельс, отдадим ему должное, сообразил, что лишние уши нам ни к чему, и для начала разделался с гвардейцем:

– От кого вы получили приказ, старшина? (И как он не путается в этих форменных узорчиках?)

– От начальника дворцовой стражи, ва-ваше величество.

– Разыщите его и приведите сюда.

Старшину как сквозняком выдуло, а взгляд его величества обратился на меня.

– Говори, палач.

Я согнулся в раболепном (но не лишённом достоинства) поклоне и протянул Вельсгриму вынутый из-за пазухи грязный лоскут. Вельс, лишив меня удовольствия полюбоваться выражением брезгливости на королевской физиономии, взял его, не поморщившись. Развернул, пробежал текст глазами и не удержался-таки, дал волю чувству:

– Этот фигляр остался верен себе до конца! – сказал он Ольдгрену с гневом и горечью. – Я разрешил тюремному надзирателю выдать герцогу бумагу, перья и чернила, которые он просил, и велел немедленно приносить мне всё, что он напишет. Мой безумный братец потешался, до самой казни кропая непристойные вирши. Даже не намекнул…

Тут голос изменил его величеству, но толстокожий Ольди не позволил кузену предаться печали.

– Что там? – жадно спросил он, кивнув на мой шедевр.

– Последний плевок Вальдрама. Он де решил не тешить врагов клятвами в своей невиновности, которым я всё равно не поверил бы. Пишет, что догадался, кто убийца, и откроет тайну палачу перед казнью. Но, поскольку разгадка наверняка покажется мне невероятной, советует сначала подробно расспросить принца о последних мгновениях жизни его наставника. Выгляни за дверь, Ольдгрен, попроси стражу, чтобы послали за его высочеством.

Но прежде чем Тальбор предстал пред светлыми очами венценосного папеньки, в приёмную явился начальник дворцовой стражи и, ломая руки, признался, что приказ доставить палача в дворцовую тюрьму ему передал помощник королевского секретаря, которого нигде не могут найти. (Я понадеялся, что Вирдашу хватит ума принять яд, не дожидаясь, чтобы его нашли и поволокли в дворцовый подвал. Мне совсем ни к чему, чтобы он поделился с заплечных дел мастером тайной, о которой я как-то в подпитии ему проболтался).

Его высочество, по обыкновению, не порадовал наш слух связностью речи, но Вельсу хватило терпения вытянуть из мальчика подробное описание эпизода с табакеркой. Когда принц, испугавшись окрика наставника, выронил мой подарок, его преподобие пошёл к нему, оставив остальных зрителей за спиной. Поэтому никто, кроме Тальби, не видел платка, который духовник достал из-за обшлага, а потом, протерев им табакерку, спрятал обратно.

– Но… – Вельс, осознав значение этой детали, на время утратил дар речи. – Это невероятно. Духовник, покончивший с собой… Зачем? – Его величество обернулся ко мне. – Что сказал тебе герцог?

Я был великолепен. Правда, Матиш потом сказал, что я бездушно коверкаю простонародную речь, но это он от зависти к моему лицедейскому дару. Во всяком случае, ни Вельс, ни Ольди ничего такого не заметили. Хотя допускаю, что они были слишком увлечены содержанием, чтобы обращать внимание на форму. Так или иначе, я добился, чего хотел – донёс до короля всё величие замысла духовенства, решившего поквитаться с династией, которая, по образному выражению Матиша, "прищемила им хвост". Фокус с табакеркой был шедевром интриганской мысли, ибо в случае успеха разом устранял короля и его брата, а племянника лишал прав на престол. От дядюшки Хардина и обоих его отпрысков можно избавиться, например, с помощью небольшой войны, которую наши фанатичные соседи из княжества Монтекоста с удовольствием развязали бы во славу Великого Духа и по просьбе угнетённых братьев по вере. Война – дело опасное, никто не застрахован от случайной отравленной стрелы в спину. А если умело внедрить в умы мысль, что гибель главнокомандующего и его сыновей – кара Великого Духа, разгневанного небрежением к его верным служителям, то можно добиться, чтобы регентство досталось королеве, дочери князя Монтекосты, послушной воле своего духовного наставника.

Но главное удовольствие я приберёг напоследок. Когда король, оценив масштабы чуть было не разразившейся катастрофы, обратился к палачу с вопросом, чего бы он желал в награду за свою услугу короне, я мстительно сбросил с себя ношу по управлению телом. Поставленный перед выбором свалиться в обморок и потерять возможность получить дворянство или ответить его величеству самостоятельно, Матиш, как миленький, забыл про свой страх перед особами королевской крови. А я от души развлёкся его жалобными сетованиями на злую долю палача, за которого порядочные девицы боятся идти замуж.

Правда, Матиш на меня обиделся и отказался со мной разговаривать, но я знал, что долго он не выдержит: любопытство замучает. И, как водится, оказался прав. После пинты маризельского, принятой по случаю почётной отставки, бывший палач решил сделать вид, будто никакой размолвки между нами не было.

– Слышь, Удав, а как ты до всего этого додумался?

И я, конечно, не упустил возможности покрасоваться.

– Легко, мой друг. Меня с самого начала мучила мысль, что убийца – идиот, которому невероятно повезло. Для того чтобы отравиться соком арцинии, король должен был держать мой подарок в руках с четверть часа или пользоваться им постоянно. Умереть мгновенно он мог, только поранившись о смазанную ядом поверхность, как сделал это наставник принца. Но на случайность рассчитывать нелепо, а вертеть в руках табакерку королю, который не нюхает табак, совершенно ни к чему. Сомневаюсь, что он вообще стал бы к ней прикасаться. Мне бы довести эту мысль до конца, но я, как и Вельс, пребывал в уверенности, что служитель Великого Духа не покончит с собой ни за какие блага мира. И только когда мальчишка принёс весть о том, что тебя разыскивают люди короля, до меня дошло, что ради идеи, которой духовник фанатично предан, он мог бы взять такой грех на душу.

– Погоди, я чего-то не понял, при чём тут я?

– Не мудрено. Я ведь не успел открыть тебе, что есть человек, которому известно, что я переселяюсь в тела своих убийц. Очень приятный юноша, не способный, как мне наивно думалось, отплатить злом за добро. Я когда-то вырвал его из лап духовников, дал ему образование, пристроил в канцелярию предыдущего короля. Вирдаш, прими его душу Великий Дух, умел располагать людей к себе и приложил немало усилий, чтобы мы подружились. Как я теперь понимаю, по заданию духовных наставников, которые воспользовались оказией и сделали парня своим агентом, соглядатаем во вражеском стане. М-да… печальный конец блестящего дарования.

– Да ну, какое там блестящее – так по-глупому подставился!

– Матиш, ты неправ. Вирдаш знал меня и понимал, что я обо всём догадаюсь, найду способ добраться до короля и сорву им игру. Нас с тобой требовалось срочно устранить, а убивать, как ты понимаешь, нельзя. Только похитить, спрятать и дожидаться, чтобы я сдох самостоятельно. Они выбрали самый быстрый путь. Да, опасный, но промедление ещё опаснее. И вообще, не ревнуй, ты тоже парень небесталанный. Вот научишься читать и писать, мы из тебя ещё канцлера сделаем.