Матиш нервничал. За двадцать лет работы на корону и четыре года обучения ремеслу он навидался всякого – от обмороков, припадков падучей и приступов буйства до проявлений высочайшего самообладания, когда приговорённые, восходя на эшафот, изволили шутить. Но, каких бы высот ни достигало самообладание его клиентов, обмануть опытного палача они не могли. Животный страх смерти хоть чем-нибудь себя да проявит – напряжением мышц, принуждённостью движений, неровным дыханием, бисеринками пота на лбу или шее. Публика издаля таких мелочей не разглядит, а того, кто по долгу службы стоит на самом помосте, не проведёшь.
Но герцог Вальдграм, младший брат короля, покусившийся на жизнь его величества в день коронации, приближался к эшафоту с непринуждённостью гуляки, решившего посетить увеселительное заведение. Походка расслабленная, на лице – живейшее предвкушение удовольствия, на губах – лёгкая улыбка, на висках и под линией собранных в хвост тёмных волос ничего не блестит, на белоснежной шёлковой рубахе – ни единого влажного пятна, глаза наглые и весёлые.
Не найдя признаков наигранности в поведении герцога, Матиш тревожно покосился на спины гвардейцев, отгораживающих место казни от толпы, обвёл взглядом людское море на площади, перевёл глаза на королевскую ложу. Нет, не похоже, что кто-нибудь попытается отбить лиходея у стражи и палача, или король в последнюю минуту помилует брата. Почему же Вальдграм безмятежен, как будто точно знает, что ничего плохого с ним не произойдёт?
Когда герцог, заметив нервозность палача, усмехнулся и подмигнул, Матиш не выдержал. Наплевав на то, как это будет выглядеть со стороны, сначала проверил на крепость верёвку и перекладину, а потом спустился, забрался под помост и убедился, что никто не подпёр снизу крышку люка, на которую ставят казнимого. Всё было в полном порядке, если не считать того, что заинтригованный его действиями народ на площади зашумел вдвое сильнее прежнего, а приговорённый встретил своего палача откровенной широкой ухмылкой, усилившей ощущение Матиша, будто он участвует в фарсе.
Всколыхнувшееся раздражение Матиш быстро унял, напомнив себе, что выставивший его дураком герцог развлекается в последний раз, грешно обижаться на него за эту малость. А что развлечение чудное, так Вальдграм всегда слыл чудаком, а под конец, верно, и вовсе спятил. В покушении на короля признался сам, собрат по цеху из дворцовых подвалов к нему и пальцем не притронулся. Духовников прогнал, от исповеди отказался, а в качестве последней милости попросил у короля, чтобы его предали смерти не через усекновение головы, как положено аристократу, а через повешение, как последнего простолюдина. Может, потому и смерти не боится, что безумец. Но безумец не буйный, так что опасаться нечего.
И всё-таки тревога не покидала палача до конца. Когда же тело казнённого под истеричные вопли толпы доплясало танец смерти и безвольно обвисло, а Матиш перевёл дух, в голове его раздался бесплотный, но отчётливый голос:
Привет, убийца!
В голосе не было обертонов и других черт, роднящих его с голосами, исторгаемыми человеческой глоткой, но Матиш загадочным образом определил его интонацию. Ехидная. Наглая. Весёлая.
"Это вы убийца, – ответил он мысленно, не тратя время на ненужное выяснение личности говорившего. – А я человек служивый, по указу короля действую. Если есть какие претензии, шли бы вы к его величеству, герцог".
Не получится, служивый. По милости некого колдуна я вселяюсь в тело того, от чьей руки принял смерть, и не иначе.
Колдуна? Матиш опешил и опасливо покосился на группку духовников, стоящих у помоста в ожидании, когда разрядится толпа. Конечно, дед, а потом и отец нынешнего короля изрядно прищемили хвост их преподобиям, но это дворян они нынче не трогают, а простого человека так залечат от одержимости, что костей потом никто не найдёт. Колдун, надо же! "Это ж сколько вам лет, ваше сиятельство?"
Голос рассмеялся.
Ты до стольких считать не умеешь. Я и сам недавно сбился со счёта, вспоминая, сколько сменил тел. Но тебе не кажется, что сейчас не время для познавательных бесед? Нам с тобой надо прояснить наши отношения. Не важно, по чьему указу ты действовал, главное, что твои действия привели к смерти невиновного. И за это тебе придётся заплатить.
"Невиновного? А кто вас за язык тянул признаваться в покушении на короля?" – возмутился Матиш, по-прежнему мысленно: близость духовников не позволяла забыть об осторожности.
Голос снова рассмеялся, на сей раз – одобрительно.
Ты мне нравишься. Впервые сталкиваюсь с индивидуумом, который огрызается на вселившуюся в него сущность вместо того, чтобы от ужаса напустить в штаны. Пожалуй, мы сумеем столковаться по-хорошему. А возвращаясь к твоему вопросу: за язык меня тянуло нежелание близкого знакомства с твоим коллегой. Не люблю, знаешь ли, запах палёного мяса. Но давай обсудим интересующие нас предметы где-нибудь в более уютном месте. Разве тебе не хочется пропустить стаканчик-другой по случаю добросовестно выполненной работы? Тогда – в таверну, мой друг!
Когда меняешь своё имя столько раз, что и не упомнить, вопрос о подлинном как-то утрачивает смысл. Это я и объяснил своему палачу после первой полпинты маризельского, предложив Матишу называть меня просто Удавом, а заодно перейти на "ты". Великий Дух знает, почему ему не понравились оба моих предложения. Да это и неважно, потому что в конце концов мне удалось его убедить, объяснив, что делить одно тело и обращаться друг к другу на "вы" глупо, а "Удав" при общении намного удобнее, чем "Удавленник", и больше отвечает моей сути. Тут пришлось объяснить, каким образом я обходился со своими предыдущими убийцами-соседями, и впечатлённый палач на какое-то время утратил охоту к диалогу. До второй полпинты.
Он вообще храбрый малый, мой Матиш, если слово "малый" уместно в отношении неохватного сорокалетнего детины ростом в сажень с четвертью. Должно быть, профессия наложила свой отпечаток на личность, поспособствовав философскому взгляду на вопросы жизни и смерти. Так или иначе, мне с ним повезло. Выяснив, что выбор перед ним небогатый – либо договориться со мной по-хорошему, либо провести остаток жизни в подвалах собственного сознания без зрения, слуха, осязания, обоняния и прочих ниточек, связывающих с действительностью, – Матиш легко принял единственно верное решение. Чем заслужил дополнительную толику моего уважения, поскольку подавляющему большинству моих прошлых убийц не доставало ума сообразить, что одолеть меня (с моим-то опытом!) у них нет ни единого шанса.
Посему я счёл правильным подсластить пилюлю, пообещав обеспечить ему дворянство и праздную жизнь в собственном поместье – до тех пор, пока приобретённая благодаря излишествам подагра не замучает его до такой степени, что он возмечтает об освобождении. Только тогда – не раньше – я выберу себе очередного подходящего убийцу, который отправит бывшего палача на встречу с Великим Духом, а мне предоставит новое земное обиталище.
Оценив перспективу, в очередной раз впечатлённый Матиш предложил мне перейти к делу, а именно – объяснить принципы нашего мирного сосуществования и рассказать о наших ближайших планах. Научив его передавать мне управление телом и открыв преимущества положения безответственного наблюдателя, я сообщил палачу, что в ближайшее время мы будем заняты разоблачением подлеца, отправившего меня на эшафот. И – заодно – спасением короля. Может быть, и не стоило бы тратить усилия на человека, с легкостью поверившего в виновность родного брата, но, при всех недостатках Вельсгрима, король из него получится неплохой, всяко лучше, чем из подлого интригана и убийцы. Кроме того, разоблачение мерзавца, нацелившегося на корону, – лучшая возможность заработать дворянство и поместье, где нам предстоит коротать дни в праздности и довольстве. Матиш согласился и выразил желание ознакомиться с условиями задачи. Я охотно пошёл ему навстречу.
Коронацию назначили на десятый день после похорон Тальбора четвёртого, отца Вельсгрима и Вальдграма. Я, тогда ещё – герцог Вальдграм, рассудил, что глупо тратить шесть дней на дорогу до герцогского замка и обратно, и остался в столице. Вместе с супругой, пребывание с которой под одной крышей неизменно действует на меня, как дешёвое вино. Поначалу (если не обращать внимания на вкус) всё славно, а чуть переберёшь – тошно до одури. Поэтому я нашёл себе множество неотложных дел вне дома и так "заработался", что забыл заблаговременно приобрести брату и его супруге подарки ко дню коронации.
Буквально за два часа до выезда во дворец ко мне в особняк явился спешно вызванный ювелир, у которого я выбрал набор гребней и заколок для королевы и табакерку для короля. Признаюсь, выбор табакерки для человека, который не нюхает табак, не самая удачная шутка, но мне не хватило времени, чтобы придумать что-нибудь получше, а отступить от старой доброй традиции и не подразнить Вельса было выше моих сил. К тому же, подари я ему что-нибудь уместное, он бы наверняка не на шутку перепугался, так что этот подарок был, если хотите, проявлением братской заботы.
Ювелир уложил отобранное мной в шкатулки, а затем – в бархатные футляры и откланялся, я же, оставив подарки на столе в кабинете, пошёл в сопровождении лакея в туалетную комнату переодеваться. Супруга моя в компании двух камеристок занималась тем же самым у себя. Закончив, мы велели привести сына с няней и немедля отправились во дворец. Футляры с подарками мажордом подал мне, когда мы уже сидели в карете.
Левое крыло дворца издавна отведено так называемой большой королевской семье, куда входят тётки, дядья, братья, сёстры и кузены короля вместе со своими супругами и детьми. Помимо личных покоев для всех членов семейства, там имеется несколько общих залов для разного рода увеселений. В том числе – "приватный" зал, особенность которого заключается в том, что туда не имеет права заходить никто из посторонних, включая слуг, когда внутри находится хотя бы один представитель королевской семьи. Уборка, подача закусок, напитков – всё это происходит в отсутствие особ королевской крови, с появлением которых у единственной двери в зал занимают пост гвардейцы караульной службы дворца.
Когда мы с Сольдиной, оставив сына на попечении няни, вошли в приватный зал, там уже томились в ожидании кузен Ольдгрен (старший сын его высочества Хардина, дяди и главнокомандующего короля) и его жена Тальзина. Я положил подарки на специальный столик, сказал пару любезных банальностей Тальзине, которая сидела рядом, и отошёл поиздеваться над Ольдгреном. Моя супруга присоединилась к Тальзине. Спустя несколько минут в зале появился дядюшка Хардин, поприветствовал всех, подошёл к дамам справиться о самочувствии Тальзины (она ждёт второго ребёнка, как надеется Ольдгрен, на этот раз – мальчика), а потом включился в нашу забаву. Хотя я неизменно раздражал дядюшку, собственный первенец раздражает его ещё сильнее, поэтому в нашей маленькой пикировке он принял мою сторону, и вместе мы за каких-нибудь пару минут довели Ольди до предпоследней стадии бешенства, когда у бедняги опасно багровеет физиономия и отнимается язык. Тем временем Сольдина решила принести своей собеседнице, пожаловавшейся на жару, стакан лимонада. Но ждать Тальзине пришлось долго, потому что у столика с напитками Сольдину задержал Ольдгрен, подошедший подкрепить силы бокалом чего-нибудь покрепче, а на обратном пути мою супругу перехватил дядюшка Хардин, коего я мигом одолел в словесном поединке, как только ретировался разбитый нами на голову Ольди. Потом прибыла тётка Арлена с супругом – глухим, как пень, герцогом Маринольским. Герцог, изобразив общий поклон, тут же устремился к дяде Хардину, а тётушка (единственный член семьи, который ко мне благоволил) подхватила меня под руку и повела к Ольдгрену, сказав, что соскучилась по обществу племянников. На самом деле, я уверен, соскучилась она по словесным дуэлям, в которых я разделывал кузена под орех, так что пришлось бедняге Ольди ещё раз побыть оселком для оттачивания моего остроумия. На этот раз он сдулся ещё быстрее, чем прежде, и удрал под защиту супруги и Сольдины. Но наслаждался их обществом Ольди недолго. Глухой герцог, не подозревая, что его могучий бас гремит на весь зал, начал рассказывать Хардину восхитительно скабрезную байку. Младшие дамы немедленно вспомнили о спешных делах и удалились. Моя дорогая тётушка, невозмутимая, как владелица портового кабака, завела со мной разговор о принце Тальборе, единственном ребёнке и наследнике Вельсгрима. Его восьмилетнее высочество, словно почувствовав, что ему перемывают кости, появился в зале собственной персоной несколько минут спустя. Вместе с наставником, который по малолетству принца обязан везде его сопровождать и потому имеет право заходить в приватный зал даже в присутствии других членов королевской семьи. Ворвавшись к нам, Тальбор приветствовал всех родственников разом и тут же устремился к стоящему у столика с подарками Ольдгрену, которым всегда восхищался. (В его возрасте естественно восхищаться физической силой, тем более что умом бедняжка-принц и сам слабоват). Тётушка при виде ребёнка несколько подрастеряла свою невозмутимость и попросила меня отвлечь её супруга от рассказа пикантной истории, а сама направилась к наставнику его высочества. Дядя Хардин, утомлённый своим собеседником, присоединился к ним, как только я подошел к герцогу с дощечкой и грифелем, которые специально ношу с собой для общения с тётушкиным супругом. Герцог послушно переключился на подброшенную мной тему соколиной охоты. Ольдгрен, услышав в разговоре отца и тётки с наставником принца что-то его заинтересовавшее, оставил его высочество и тоже подошёл к его преподобию. А минуту спустя несчастный духовник, заметив, что его подопечный дал волю вульгарному любопытству и самым бесцеремонным образом копается в подарках, предназначенных королю и королеве, издал громкое восклицание. Захваченный врасплох принц выронил шкатулку, в которую собирался сунуть нос, шкатулка, упав, распахнулась, и оттуда выкатилась моя (то есть Вельсова) табакерка. За сим все, кроме меня, заговорили разом. Герцог выразил желание взглянуть на изящную вещицу поближе, Ольдгрен и дядя с редким единодушием набросились на меня с упрёками в шутовстве, тётушка выразила легкое неодобрение, сказав, что моя шутка грубовата, принц оправдывался перед его преподобием, кивая на Ольдгрена, который "начал первым". Духовник, отвечая ему что-то наставительное, подошёл, нагнулся, поднял королевский подарок, а через мгновение вскрикнул, выронил табакерку и упал сам. Замертво. Позже, уже после коронации, нам сообщили, что наставник его высочества поранил палец о зубец оправы одного из камней, украшающих табакерку, и придворный алхимик, заподозрив неладное, исследовал её на предмет быстродействующих ядов. Успешно. Исследование выявило субстанцию, которая получается при выпаривании сока арцинии, южного растения, ядовитого до такой степени, что садовники работают с ним исключительно в перчатках. При попадании непосредственно в кровь её сок убивает мгновенно, а через неповреждённую кожу – за четверть часа. Или за неделю, если возиться с растением по паре минут в день. Для того чтобы сообразить, куда дует ветер, особого ума не требовалось, тут и Ольдгрен справился бы. Табакерку принёс я, арцинии, среди прочего, выращивают в моей столичной оранжерее, в случае смерти короля я стал бы главным претендентом на регентство – как первый, после принца Тальбора, престолонаследник. А учитывая, что Тальби слабоват головой – говорить начал в четыре года, а в свои восемь не только не научился читать, но и буквы знает не все, – регентство мне светило пожизненное. Вельсгрим, которого я успешно дразнил с тех пор, как обосновался в теле его пятнадцатилетнего братца-убийцы, вряд ли поверил бы мне на слово, а знакомство с методикой ведения допроса в королевских подвалах меня не прельщало. Поэтому я, ко всеобщей радости, стыдливо прикрытой негодованием, публично признался в злоумышлении на жизнь его величества и был препровождён в камеру для смертников из королевской фамилии.