– Она так светилась от любого доброго слова, так искренне огорчалась, когда ее отчитывали! Знаете, бывают лица, по которым видно буквально каждое движение души. Вот у Анечки было такое. Мы все поразились, когда узнали, что она поступила на актерский, во ВГИК. Некоторые даже засомневались, не дурачила ли она нас все эти годы. Но разве можно притворяться столько лет, чтобы никто – ни родители, ни товарищи, ни учителя (а среди нас есть опытнейшие педагоги, распознающие ложь раньше, чем ребенок успевает ее произнести) – даже не заподозрил истины? В общем, по зрелом размышлении все согласились, что приемную комиссию, должно быть, покорила бьющая через край жизнерадостность Анечки, ее живая мимика, ее задор.

– Вы знали, что она собирается поступать во ВГИК?

Маргарита Евгеньевна покачала головой.

– Подозреваю, она и сама этого толком не знала. Аня была увлекающейся натурой, ей все было интересно, всего хотелось попробовать . Не от разболтанности, а от жажды жизни, от желания объять необъятное. Сегодня она мечтала стать врачом, завтра – журналистом, послезавтра – психологом, потом ветеринаром. Мне помнится, что чаще в верхних строках ее списка оказывались профессии врача и ветеринара. Но это, возможно, потому, что я сама биолог. Нина Васильевна, преподаватель литературы, уверяла, будто последним Аниным выбором была журналистика. А вот про ВГИК речи, вроде бы, не заходило. Думаю, Аня отнесла туда документы, поддавшись внезапному порыву. Это вполне в ее духе, она была девушкой импульсивной.

– Но не скрытной?

– Нет, что вы! У нее, похоже, вообще не было секретов. Говорю же – вся как на ладони. Бывало, идешь по коридору, замечаешь мельком ее непривычно хмурую мордашку и берешь мысленно себе на заметку: спросить, не случилось ли чего. Доходишь до учительской, и тебе тут же сообщают, что у Терещенко поссорились мама с папой или пес Барсик поранил лапу. Необыкновенно доверчивой она была девчушкой.

– А в старших классах? Когда пришло время сердечных тайн?

– Знаете, Аня в этом отношении была довольно инфантильной. К ней многие мальчики проявляли интерес, и это ей, несомненно, нравилось, но выбрать кого-нибудь одного она не торопилась. Так бывает с домашними девочками, выросшими в хорошей семье. Они не спешат взрослеть, потому что им хватает любви дома.

– Аня дружила с родителями?

– О да! Очень их любила и гордилась ими. А они – ею. – Маргарита Евгеньевна помрачнела. – Не представляю, как они пережили ее смерть. Я все собираюсь зайти к ним, выразить соболезнования. Но, честно говоря, боюсь. Такое горе!

– Аня их единственный ребенок? Братьев и сестер у нее нет?

– К сожалению, нет.

– А с кем из одноклассников она дружила?

– Да в общем-то, со всеми. Но ближе всего, пожалуй, с Ирой Агафоновой. Они сидели за одной партой чуть ли не с первого класса.

Узнав, что Агафонова по-прежнему живет в Смоленске, Ника взяла у Маргариты Евгеньевны адрес и номер телефона Ирины и собралась уходить, однако передумала и попросила разрешения поговорить еще с кем-нибудь из учителей Анны. Осипова любезно представила ее историку и "англичанке", но их воспоминания о Терещенко полностью подкрепляли версию Маргариты Евгеньевны: все школьные годы Анна была резвым, живым, дружелюбным, очень доверчивым и открытым созданием.

Что же случилось с ней после школы? И главное – когда? Агенты Игната разыскали девушек, живших в одной комнате с Терещенко сразу после поступления в институт. Они хорошо помнили Анну еще со вступительных экзаменов. И в один голос уверяли, будто при всем своем дружелюбии Терещенко избегала откровенных разговоров и доверительных отношений. Такая кардинальная перемена характера не могла быть вызвана только переменой места жительства. Кто-то должен был нанести серьезный удар по Аниной простодушной доверчивости. Если Осипова права в том, что семья у Терещенко дружная, то родители, возможно, знают.

Идти к ним по-прежнему не хотелось. Разговаривать с людьми, раздавленными горем, – тяжелое испытание. Да и захотят ли они разговаривать с той, кто ищет свидетельства в защиту Подольского, хотя все указывает на его виновность?

Дверь открыла мать Анны. На лице ее была такая отрешенность, что Ника засомневалась, понимает ли эта несчастная женщина, о чем с ней говорят? Когда незваная гостья представилась и объяснила, что привело ее в Смоленск, единственной реакцией Натальи Андреевны был шаг в сторону – безмолвное приглашение войти в квартиру.

Ника вошла и поискала глазами главу семьи. Не получив отклика на свою вступительную речь, она не знала, как вести себя дальше, и надеялась, что появление Николая Львовича прервет мучительную паузу. Но его, по всей видимости, не было дома. Минуту или две Наталья Андреевна стояла и смотрела на гостью невидящим взглядом, потом как будто опомнилась, извинилась и предложила пройти в комнату.

Взгляд Ники сразу привлек стол, заваленный фотографиями. Решив, что это единственный способ вовлечь убитую горем мать в разговор, девушка подсела к столу и принялась перебирать снимки. Ее расчет оправдался. Наталья Андреевна придвинула стул, села рядом и начала комментировать.

– Это ее первый день рождения. Никак не хотела задувать свечу на торте, все цапнуть норовила. Тут ей два года три месяца. Папа снял с загривка, видите – плачет? А это семейный пир по случаю ее поступления в музыкальную школу. Я так хотела, чтобы Анечка училась играть на фортепиано, а она выбрала гармонь. Ну, скажите, кто в наше время играет на гармони? Вот здесь, видите, как смешно она смотрится со своим инструментом? Первый парень на деревне! Это двухмесячный Барсик у нее на руках. Выпросила у нас щенка черного терьера, назвали Джульбарсом, так Анечка переименовала его в Барсика. Я говорю: "Он же вырастет огромный, как пони, а ты его к кошачьей кличке приучаешь!" А она хохочет. Так заразительно смеялась моя девочка! Как колокольчик, с переливами.

Ника сначала слушала молча, потом стала задавать вопросы, и в конце концов ей удалось вывести мать Анны из транса.

– У Анечки было много друзей, – говорила Наталья Андреевна, не обращая внимания на бегущие по щекам слезы. – Она добрая, веселая, отзывчивая, легко сходилась с людьми. И никогда ни с кем не ссорилась. Спорила – да, бывало, и частенько, но если видела, что задела или расстроила человека, тут же уступала. Никак в голове не укладывается, что моя девочка погибла по чьей-то злой воле. Таких не убивают, не должны убивать! Говорите, ее… друг не признается? Я ему верю. Приличный человек, архитектор, не мальчик уже, не алкоголик, не наркоман… Ну, допустим, напился, но не отморозок ведь, чтобы без причины бросаться на девушку с ножом! Раз Анечка его любила, она никогда не сделала бы и не сказала ничего такого, от чего он мог прийти в ярость.

– Вы знали о ее романе с Леонидом Подольским? – осторожно спросила Ника.

Наталья Андреевна судорожно вздохнула.

– Нет, не знала. Анечка ничего не говорила о своей личной жизни. Я все беспокоилась, почему она мальчиками не интересуется, думала, может, мы в чем виноваты? Как-нибудь неосознанно внушили ей, что секс – это нехорошо… Ведь ей уже двадцать девять исполнилось, пора семью заводить, а у нее до сих пор никого нет – так я считала. Напрямую-то не спрашивала, не хотела быть бестактной, но думала, раз Аня молчит, значит, не о чем ей рассказывать. У нее ведь раньше не было секретов от нас с Колей. А тут, выходит, появились… – Она спрятала лицо в ладонях. – Ох, отобрала мою доченьку проклятая Москва!

– Аня часто вас навещала?

– В том-то и беда, что совсем не навещала! – Наталья Андреевна отняла руки от лица. Ее скорбь на миг сменилась возмущением. – За двенадцать лет ни разу домой не наведалась! Как только поступила в институт, сразу бросилась искать работу. Зачем, спрашивается? Мы, конечно, не богачи, но неужели не прокормим единственного ребенка? А она смеялась, говорила: ты не представляешь, мамочка, какие мы, студенты, проглоты! Дескать, теперь наших доходов на ее прокорм точно не хватит. А уж как закончила свой ВГИК, так и вовсе ее закрутило. Снимать в Москве жилье – удовольствие дорогое. Аня хваталась за любой приработок. По десять, по двенадцать, по четырнадцать часов в день вкалывала. Практически без выходных. Иной раз приедем мы с Колей к ней на недельку, и хорошо, если за эту неделю хоть несколько часов удастся побыть вместе. Говорю же, отняла Москва у меня девочку…

– А до отъезда Аня совсем ничего от вас не скрывала? Знаете, когда девочки влюбляются…

– До отъезда она была сущим ребенком! И влюблялась по-детски. "Мамочка, мне и Юра нравится, и Вася. Юра меня на завтра пригласил в кино. Как ты думаешь, Вася не обидится, если я пойду? Или мне и Васю позвать?" Нет, собственных секретов от нас с Колей у Ани точно не было. Чужие – да, пыталась хранить. Но ее так распирало, вы бы видели! Начинала говорить намеками, обиняками. Мы, конечно, делали вид, что не догадываемся, о ком она и о чем. И сами никому не говорили, чтобы ее не подводить, но, думаю, про ее друзей мы знали все. Во всяком случае, гораздо больше, чем их родители.

– Она поддерживала отношения с кем-нибудь из школьных друзей, когда уехала в Москву?

– Насколько я знаю, да, но не близкие. Время от времени я встречала ее школьных подружек. Они спрашивали, как у Ани дела, и жаловались, что она о себе почти не пишет, шлет только поздравительные открытки.

– А с Ирой Агафоновой?

– Иринку я давно не видела. Уж и не помню, когда в последний раз. Не знаю, может быть, ей Анечка что-нибудь и писала. В школе они были не разлей вода. Даже когда у Иринки появился ухажер – там был серьезный роман, они с Гришей Гольцовым собирались пожениться, да что-то не сложилось, – она мою Анечку таскала за собой на свидания. Не одну, конечно: приглашали дочке кавалера из числа Гришиных друзей, но все равно удивительно. Казалось бы, зачем тебе подружка, если ты встречаешься с любимым человеком?

– Ане для этих совместных свиданий приглашали одного и того же кавалера?

– Нет, кавалеры менялись. Всего, по-моему, их было трое или четверо. В любом случае, никем из них Анечка не увлеклась.

– А имен вы не помните?

– Это вы лучше у Иринки спросите. Или у Гриши. Нет, у него не получится, он теперь живет в Петербурге… Подождите! Одного из кавалеров я, кажется, вспомнила. Как раз последнего. Они еще после выпускного вечера ездили к нему на дачу. Игорь Белькевич.

– Он учился с Аней в одном классе?

– Нет, в параллельном. А теперь в полиции служит – у нас, в Смоленске. Марина Сергеевна, Анечкина учительница математики, как-то упомянула о нем при встрече. Сказала, что Игорь не забывает школу, несколько раз серьезно выручил директора, когда с кем-то из учеников случались неприятности. Так что у директора наверняка есть координаты Белькевича. Но мне трудно поверить, что Анечка поддерживала с ним связь. Во всяком случае, до отъезда в Москву она не проявляла к нему особенного интереса. А после… не знаю. – Несчастная мать снова сникла. – Поговорите с Ирой, может быть, ей известно больше. Хотите, я поищу ее телефон?

– Спасибо, у меня есть – в школе дали. Наталья Андреевна, я разговаривала с классным руководителем, и она сказала, что для учителей поступление Ани во ВГИК было полной неожиданностью. А вы с мужем знали, что она собирается подавать туда документы?

– Ох, и не спрашивайте! – Наталья Андреевна махнула рукой, и на лице ее отразилась досада, смешанная со смущением и, как ни странно, гордостью. – Аня временами преподносила нам такие сюрпризы. Бывало, мы с Колей спрашиваем: "Чего ты хочешь на день рождения?" Она целый месяц выбирает – то ей нужен велосипед, то дорогущая кукла, то платье с плиссированной юбочкой. В конце концов останавливается на сапожках с подковками. Идем мы за ними в магазин – сапожки ведь не купишь без примерки – и по дороге ее "осеняет". Хочу, объявляет, ракетку и костюм для большого тенниса. Мы говорим: "Зачем тебе? Ты ведь ни разу в большой теннис не играла! Сходила бы сначала на занятия в секцию. Вдруг попробуешь, и тебе не понравится?" А она: "Понравится, я знаю, что понравится. Хочу, хочу, хочу!" Муж в таких случаях говорил: "Стих нашел!" Но знаете, что удивительно? Другие дети, когда им что-нибудь такое внезапно в голову втемяшится, получат вожделенную вещь и быстро к ней остывают. А Анечка своим "стихам" оставалась верна. Тренер по теннису потом долго сожалел, что мы поздно ее привели. Говорил, на пару бы лет пораньше, он бы из нашей девочки крепкую профессионалку сделал. На любительском уровне она очень и очень неплохо играла… К чему это я?

– Я про ВГИК спросила, – напомнила Ника.

– А, ну да. ВГИК тоже был таким стихом. Аня долго не могла выбрать профессию: все ее в разные стороны манило. В десятом классе они проходили тест на профориентацию. Там пять шкал: "природа", "техника", "человек", "художественный образ" и "символ". Обычно дети, которые проходят этот тест, набирают около десяти баллов по одной из шкал и по одному-три балла на всех остальных. Тут сразу понятно, в какой области выбирать профессию. А дочка набрала по семь очков аж на трех шкалах!

– На каких, если не секрет?

– "Природа", "человек" и "художественный образ". Вот ее и тянуло то в ветеринары, то в психологи, то в журналисты. Но к концу одиннадцатого класса вроде определилась – решила в журналистику пойти. А после выпускного вечера вдруг передумала. Хочу, говорит, во ВГИК, на актерский. Я прямо за голову схватилась: ну что это за профессия – актриса кино? Известности добиваются десятки, а остальные всю жизнь играют в эпизодах и получают гроши. А конкурс туда какой! Но все мои доводы об это ее коронное "хочу, хочу, хочу!" разбились. Поцеловала меня и тут же начала собирать вещи. Во ВГИКе самые ранние экзамены, последний день подачи документов – тридцатое июня. Вот она и укатила в одночасье, не успев никому сказать, куда надумала поступать. А мы с Колей помалкивали, потому что были уверены: не поступит. Говорят, там среди девушек конкурс – сто человек на место. Ну, мыслимое ли дело, чтобы девчонка из провинции – причем безо всякой подготовки – такой прошла? Зачем же посвящать других в ее великие замыслы, если им не суждено сбыться? А она взяла и поступила. А потом прославилась на всю страну. Выходит, недооценили мы Анечку, не разглядели ее таланта…