Первый вариант Игната не устраивал, ибо о невиновности клиента в этом случае можно забыть. А со вторым у него не складывалось. Теоретически подставить Подольского было возможно. Некто подсыпает ему в кофе снотворного, садится в свою машину, едет за жертвой до того места, где Леонида окончательно сморило, пересаживается за руль тойоты, звонит Терещенко с мобильника Подольского, рассказывает какую-то историю и привозит к ней любовника. Они вдвоем выгружают Подольского из машины и доставляют в спальню. Потом некто бьет Терещенко ножом, царапает ногтями убитой руку Леонида, вливает в него бутылку коньяка, садится к компьютеру, подключенному к видеокамере, вытаскивает из архива файл со старой видеозаписью, меняет дату, вводит самоликвидирующуюся программу, которая включит видеокамеру под утро и обеспечит, чтобы новая запись наложилась на последний кусок старой, убирает все следы своего пребывания в доме и уходит. Через двор, по которому бегает пара обученных в спецпитомнике "сторожей".
Для того, чтобы осуществить все это на практике, некто должен был:
Во-первых, иметь доступ к кофе (или другим напиткам) Подольского, то есть находиться в среду третьего марта в офисе фирмы "Витрувий" незадолго до девяти часов вечера. (Если бы снотворное было подмешано Подольскому раньше, он уснул бы в своем кабинете);
Во-вторых, входить в число лиц, приближенных к Подольскому. (Иначе как неизвестный объяснил бы Терещенко тот факт, что оказался в машине архитектора и везет его к ней?);
В-третьих, хорошо знать саму Терещенко или – по крайней мере – ее доберманов и систему обеспечения безопасности в коттедже;
В-четвертых, иметь веский мотив для устранения Подольского и/или Терещенко.
Первому пункту удовлетворяли только два человека: вологодский мужичок – хозяин производственной фирмы ООО "Кирпич" – надеющийся заключить с модным "Витрувием" договор о поставке стройматериалов, и секретарь Подольского Римма Александровна Бруно. Других сотрудников и посетителей в офисе "Витрувия" в этот неранний час просто не случилось.
Вологодский мужичок по всем остальным пунктам "пролетал" однозначно. Во-первых, он имел хорошее алиби, подтвержденное попутчиками и проводником поезда "Москва-Архангельск", стартовавшего с Ярославского вокзала незадолго до полуночи. Во-вторых, этот бизнесмен-самородок создавал свой "Кирпич" по кирпичику – с нуля, собственными мозолистыми руками, и за просторы Вологодской губернии (агент Игната проверил этот факт со всем возможным тщанием) впервые в жизни вырвался только в начале марта сего года. То есть ни Терещенко, ни доберманов он не видел в глаза, а Подольского до вечера роковой среды знал только по деловой переписке и двум телефонным разговорам. Не говоря уже о том, что переселение Леонида Григорьевича, симпатизирующего наполеоновским замыслам самородка, в места не столь отдаленные почти наверняка перечеркивало надежды самородка заключить выгодный контракт.
С Риммой Александровной дело обстояло не так просто, ибо ее, безусловно, можно смело причислить к лицам, приближенным к Подольскому. Закавыка в том, что эта сорокапятилетняя "хиппушка" (определение принадлежит Нике) боготворит своего шефа и, по выражению той же Ники, любому перегрызет за Подольского глотку. И, надо сказать, на это у нее есть веские причины. Подольский не только забрал Римму из конторы, где работал до женитьбы на богатенькой Оксане (тем самым избавив мадемуазель Бруно от начальника – хама и самодура), но и помог ей купить квартиру, покончив с многолетними скитаниями Риммы по съемным углам. Кроме того, и сама Бруно, и Подольский отрицают, что Римма была знакома с Терещенко и бывала в коттедже, где жила актриса.
Зато в коттедже неоднократно бывали оба компаньона Подольского – Петр Серегин и Антон Воробьев. Дело в том, что коттедж был "выставочным образцом" на территории элитного поселка, застроенного фирмой два года назад. Коттедж полностью обставили под руководством известного дизайнера интерьеров, на территории разбили парк под руководством известного дизайнера ландшафтов и демонстрировали клиентам, желающим приобрести в поселке недвижимость. Последний коттедж в поселке был продан восемь месяцев назад, после чего Подольский сказал, что хочет оставить "выставочный образец" за фирмой, и поселил там любовницу. Но к этому времени и Серегин, и Воробьев успели узнать коттедж как свои пять пальцев, поскольку Воробьев руководил собственно стройкой, а Серегин – проведением коммуникаций, включающих, между прочим, и систему видеослежения.
Вообще, если исходить из того, что Подольского подставили, то его компаньоны казались Игнату самыми многообещающими кандидатурами. Начать с того, что этот триумвират сложился еще в МАРХИ, который друзья окончили четырнадцать лет назад. Известно ведь, что сильнее всего способны ненавидеть самые близкие люди, а тот, кто втравил (если втравил) Подольского в эту историю, должен ненавидеть его от души. В этой троице Подольский был несомненным лидером – красавец, остроумец, любимец женщин, талантливый архитектор. Если все это не повод для зависти, что же тогда можно считать поводом? Ведь речь идет о мужчинах – ровесниках и коллегах, – а мужчинам самой природой назначено конкурировать. Мало того, Подольский еще и облагодетельствовал друзей, не просто взяв их к себе в фирму, которую жена преподнесла ему в качестве свадебного подарка, но и сделав полноправными партнерами. Жест великодушного человека, который видит в друзьях равных и стремится это равенство сохранить. Но принять его с благодарностью может только тот, кто действительно равен дарителю великодушием. А если в душе есть изъян, если у бенефицианта имеются проблемы с самоценностью, то такой жест вполне способен породить вместо благодарности злобу.
Наиболее подозрительным казался Игнату Серегин. Воробьев в ту среду уехал из офиса в шестом часу вечера и покатил в славный город Валдай, в окрестностях которого фирма "Витрувий" возводила очередной элитный поселок. Возвратиться в Москву он должен завтра, так что Ника с ним еще не беседовала. Но адвокат Подольского по поручению Игната выяснил, где Воробьев остановился. Игнат нашел в интернете телефон и электронный адрес мотеля, связался с администрацией и выяснил, что Воробьев зарегистрировался у них четвертого марта в 2.45. Администратор была настолько любезна, что согласилась разыскать дежурившую той ночью девушку и показать ей присланное Игнатом фото. И девушка признала Воробьева. Если учесть, что расстояние от Москвы до Валдая без малого четыреста километров, то Антон Николаевич никак не поспевал отвезти Подольского в означенный коттедж, убить Терещенко, замести следы и добраться до своего мотеля без четверти три утра. А вот Серегин, который провел вечер 3-го и ночь с 3-го на 4-е неведомо где, и к тому же разбирался в системах видеонаблюдения, не без натяжки, но все-таки годился на роль злодея.
Правда, натяжка получалась приличной. Во-первых, снотворное. В принципе, Серегин мог подсыпать его, скажем, в сахарницу Подольского и уйти из офиса. Но где гарантия, что Подольский не выпьет чай с этим сахаром на три часа раньше, чем нужно? Во-вторых, Терещенко и доберманы. Подольский категорически отрицает, что его друзья были знакомы с Анной. Он их не знакомил, а Анна наверняка рассказала бы ему, если бы знакомство произошло помимо него. А коли так, то и подружиться с доберманами у Серегина не было никакой возможности.
Но это бы еще ладно. В конце концов, и Анна могла не во все посвящать своего любовника, и Серегин мог представиться ей другим именем. Но в его непричастности к убийству абсолютно уверена Ника, а она до сих пор ни разу не ошиблась. Кстати, надо бы спросить ее, почему она так уверена в Серегине. И почему считает, что Подольская врет. Скорее всего, ее хандра уже рассеялась – эти приступы дурного настроения никогда не длятся долго.
Постучав в комнату помощницы и не получив ответа, Игнат подумал, что на этот раз хандра, похоже, затягивается, и уже отошел от двери, но, поддавшись внезапному импульсу, вернулся и приоткрыл дверь.
Ника по-прежнему сидела на подоконнике, но в какой позе! Сгорбившись, съежившись в комок. Уши зажаты ладонями, глаза зажмурены, а лицо искажено таким страданием, что у Игната перехватило дыхание. Не меньше минуты он стоял столбом в дверях, потом опомнился, кинулся к девушке, схватил ее за плечи и как следует встряхнул.
– Ника! Что с вами? У вас что-нибудь болит?
Она открыла глаза и долго смотрела на него пустым взглядом, потом взгляд словно бы сфокусировался, лицо разгладилось.
– Нет. Все в порядке, Ганя, не пугайтесь. Просто, кажется, пришел час, которого вы так долго ждали…
– Вы вспомнили?!.
– Пока еще нет. Но я на пороге. Побудьте со мной, пожалуйста. Расскажите мне о чем-нибудь.
– О чем? – Игнат растерялся.
– Неважно. О чем угодно. Главное, чтобы я отвлеклась и не пыталась вспомнить. Это очень мучительно. – Она обвела комнату взглядом. – Знаете, я недавно сообразила, что вы богаты. Эта спартанская обстановка и ваше пристрастие к джинсам с толстовками долго вводили меня в заблуждение, но потом я заметила, что техника у вас в доме из самых дорогих, ездите вы на майбахе, а эта квартира, должно быть, стоит целое состояние. Между тем, по характеру вы совсем не похожи на богача. И счета, которые вы выставляете клиентам, воображения не поражают. Так откуда все это? Наследство?
– Да нет, просто повезло. – Игнат отошел от окна и сел в плетеное кресло. – Помните… Ах да, простите. В начале девяностых у нас был "дикий" капитализм. По стране гулял черный нал, новоявленные предприниматели возили большие деньги в спортивных сумках, уголовники массово занялись рэкетом, крышеванием и нелегальным бизнесом, а их "общаки" хранились отнюдь не в банках… В общем, слова "мешок с деньгами" в те времена часто употребляли в прямом смысле, а не как фигуру речи. И иногда эти мешки таинственным образом пропадали. А меня подряжали их найти – за вознаграждение в десять процентов от пропавшей суммы. Пару раз эти десять процентов составили полмиллиона долларов – деньги по тем временам запредельные. Большую часть я удачно вложил… Вот, в сущности, и все.
– А почему подряжали именно вас?
– В первый раз – по чистой случайности. Сумку с деньгами "увели" у моего бывшего однокурсника. А я когда-то, еще в универе, поделился с ним своей теорией сохранения информации. Надо сказать, на неподготовленный слух теория звучит довольно бредово, Пошехонцев меня тогда поднял на смех. А когда его приперло и он не знал, к кому бежать и что делать, вдруг вспомнил мой "бред" и от безнадежности пришел ко мне. Я его сумку нашел. А потом…
Игнат осекся, заметив, что Ника вдруг начала покачиваться – вперед-назад, вперед-назад. И взгляд у нее снова опустел. Несколько минут он, затаив дыхание, ждал, пока она выйдет из транса, потом, повинуясь необъяснимому порыву, вскочил, подошел к девушке и обнял ее за плечи. Здравый смысл подсказывал, что этого делать не следует, что его прикосновение может выдернуть Нику из внутреннего процесса и помешать возвращению памяти, но незнакомому прежде чувству острого сострадания невозможно было сопротивляться. Ника повернула голову и уткнулась лбом Игнату в грудь. Он больше не мог видеть лица девушки, но по ее безмолвному отклику понял, что поступил правильно.
Наконец она отстранилась (тут же вцепившись мертвой хваткой в его запястье) и посмотрела на него.
– Не удивительно, что я так долго не могла ничего вспомнить. Если бы у меня сейчас был выбор, я бы предпочла немедленно все забыть.
Игнат откашлялся и осторожно заговорил:
– Я никогда не был в вашем положении, Ника, но… Простите, мне теперь, наверное, нужно обращаться к вам иначе? Как вас зовут на самом деле?
Она дернула уголком рта – то ли горько усмехнулась, то ли скривилась.
– Не нужно иначе. Пусть будет Ника. Так что вы хотели сказать?
– Мне кажется, что начать новую жизнь – настоящую, полноценную жизнь – невозможно, не простившись со старой. Пока не отболит все, чему положено отболеть, старая жизнь вас просто не отпустит – даже если память милосердно покинет вас. Призраки прошлого имеют обыкновение преследовать нас до тех пор, пока мы не наберемся мужества встретиться с ними лицом к лицу.
Она внимательно посмотрела ему в глаза.
– Хотя вы и не были в моем положении, у меня такое чувство, будто вы знаете, о чем говорите.
– Да. Могу даже как-нибудь рассказать вам – если захотите. Но сейчас ваша очередь.
– Верно. Сейчас моя очередь. – Она выпустила его руку. – Садитесь, Ганя. Боюсь, рассказ получится долгим.
Игнат вернулся в кресло. Ника снова отвернулась к окну и заговорила – монотонно и отстраненно.
– Родом я из небольшого провинциального городка. В пятнадцать лет мне пришлось уйти из дома. По причинам, о которых я не хочу говорить. Достаточно сказать, что я полностью порвала отношения с родственниками и никогда туда не вернусь. Не спрашивайте, почему, хорошо?
Игнат кивнул, потом сообразил, что Ника не видит его кивка, и собрался ответить, но тут она возобновила рассказ.
– Я уехала в Самару. Поступила сначала в колледж, потом в университет. Можете представить себе, чего мне стоило получить образование – в чужом городе, без малейшей финансовой поддержки. Но я справилась. Спала по пять часов в сутки, работала как каторжная, но диплом получила – сначала один, потом второй. Меня взяли в рекламный отдел торговой компании "Страна Изобилия". Это сеть супермаркетов, разбросанных по нескольким регионам. Богатая компания с большими возможностями для карьерного роста. Я намеревалась карабкаться до самых вершин. И дело не только в амбициях. После всех этих лет нищеты в грязных перенаселенных общагах и в убогих съемных квартирах мне хотелось достатка и стабильности. Понимаете?
Игнат снова кивнул, позабыв, что она на него не смотрит, но Ника опять заговорила, не дождавшись его ответа.