I

В субботу днём, когда приехали молодые супруги Полдарки, и сэр Джордж, и леди Харриет были дома.

День выдался мрачным. При виде вчерашнего безоблачного заката и чистой луны, светившей много часов, лишь самый прозорливый моряк или пастух мог предсказать серый рассвет, устойчивый юго-западный ветер и бесконечный дождь.

Леди Харриет находилась там же, где и обычно — на конюшне, когда горничная сообщила о гостях, после чего леди Харриет прошла через кухню, скинула грязные сапоги и в сопровождении двух своих огромных псов прямо в чулках вошла в большую гостиную, где Джордж, которого оторвали от встречи с Танкардом по поводу карманного округа Сент-Майкл, сидел напротив двух молодых людей, потягивал шерри и смотрел холодно и неприветливо.

Что же в этом удивительного, если Джеффри Чарльз принимал от него денежное содержание в размере пятисот фунтов в год, не выражая ни малейшей признательности, и ни разу не написал. Писал он только Валентину.

Но появление жены отчима сломало лед. Как и собаки — хотя они и вели себя смирно, но были такими огромными, что привлекли к себе внимание и стали темой для беседы.

Харриет обладала талантом принимать ситуацию как есть, безотносительно прошлого — древнего или более-менее недавнего. Она не знала и не хотела знать о чувствах других людей и всегда судила исключительно по поступкам. А кроме того, узнав о национальности тёмноволосой девушки, она тут же повела разговор на ломаном испанском. Оказалось, что в семилетнем возрасте она провела год в Мадриде, в доме дальней родни Осборнов. Амадора была очарована и вскоре избавилась от защитной стеснительности, к которой привыкла при встречах со старыми друзьями Джеффри Чарльза.

— У меня нет ключей, — ровным тоном произнес Джордж. — Они у Харри. Тебе лишь нужно приехать туда и зайти в привратницкую. Они тут же отдадут тебе ключи. Но дом в запустении. Харри — откровенные плуты.

— Зачем же ты их держишь?

Джордж пожал плечами.

— После смерти твоей матери Тренвит меня мало интересовал.

И совсем было неинтересно сохранять его для сына Фрэнсиса, подумал Джеффри Чарльз.

— Я не был дома с похорон дедушки, то есть лет семь. Там осталась мебель?

— Частично. Новую мебель я забрал и перевёз сюда. Вот это бюро, например. Мне не хотелось там бросать такие изысканные предметы. С рукой — это у тебя навсегда?

Джеффри Чарльз опустил взгляд на руку.

— Кто знает? Это случилось только в прошлом апреле. Так что, может, ещё придет в норму. Но вообще-то, не считая того, что я не могу растопырить пальцы, это не доставляет особых неудобств. Указательный палец не задет.

Джордж оглядел пасынка. Трудно было признать в этом высоком, худом мужчине с суровым лицом чувствительного, пухлого и избалованного мальчика, которого он воспитывал много лет назад. По крайней мере, поначалу пытался. До женитьбы на Элизабет, ещё даже до гибели Фрэнсиса, Джордж изо всех сил пытался угодить мальчишке, покупал ему подарки, чтобы подольститься к матери, ублажая её сына. Даже после свадьбы он старался подружиться с Джеффри Чарльзом, пока ссора из-за Дрейка Карна, брата Демельзы Полдарк, не положила конец этим попыткам.

Теперь, при встрече через такой долгий промежуток, чем меньше разговоров, чем лучше. У них не было ничего общего, не считая старых гранитных камней Тренвита. Их единственный общий интерес умер почти четырнадцать лет назад, оставив малышку пяти дней от роду.

— Что ж, наконец-то на войне дела обернулись в нашу пользу, — сказал Джордж. — Этот ваш Веллингтон наверняка доволен собой.

— Наверняка. Хотя самодовольным его не назовёшь. Перемирие ещё действует?

— Да. И подозреваю, продлится, пока Наполеон собирает новую армию после зимнего поражения в России.

— У меня уже почти две недели нет свежих новостей, — сказал Джеффри Чарльз. — Если перемирие с Австрией и остальными продолжится, это означает, что сейчас лишь армия Веллингтона на полуострове выступает против французов.

— Именно так думают многие. Как ты и сказал, тут мало причин для самодовольства.

Женщины продолжили щебетать, а мужчины замолчали. Даже в этом коротком обмене репликами нечто в тоне Джорджа или выборе слов задевало Джеффри Чарльза. Джордж всегда критиковал Веллингтона, который на короткий срок получил одно из принадлежащих Джорджу мест в парламенте и оставил его, даже не поблагодарив, а Джордж никогда не забывал пренебрежительного отношения. Джеффри Чарльз это знал, знал он также, и что Джордж всегда критиковал решение послать британские войска в Португалию и Испанию.

— Что ж, — сказал он, распрямляя длинные тощие ноги, — думаю, нам пора. Поездка займет пару часов, надо полагать... Амадора...

— Уже уходите? — спросила леди Харриет. — Не пообедав? Я этого не позволю. В противном случае я буду считать, что вы не выносите свою мачеху.

— Ох, ничего похожего, мэм! Совершенно наоборот! Но у нас будет много дел в Тренвите до темноты...

— Так сделаете их при свечах. Что подумает матушка Амадоры, если узнает, что мы её выгнали? — Харриет встала. — Лежать, блохастые мерзавцы, это не повод для веселья! — Она посмотрела на мужа, который пытался сдержать сердитый взгляд. — Обед подадут пораньше, для удобства гостей. Но сначала вы должны посмотреть на мой зверинец, всего на полчасика.

II

За обедом они ни о чём не спорили. Джеффри Чарльз размышлял, что отчим в целом преуспел, и также заметил, что леди Харриет играет далеко не подчинённую роль, как его мать. Ссор и шума здесь хватало. Привлекательная женщина, скорее красивая, чем миловидная. И молодая. Он готов поклясться, что она старше его самого всего на несколько лет. Леди Харриет знала толк в молодых людях, он это понял. В силах ли Джордж её удовлетворить и воспрепятствовать её измене? Если ей взбредёт в голову, то уже ничто её не остановит. Ведь Джордж стареет; на щеках обозначились морщины, волосы поседели и поредели.

За столом также сидела Урсула, крепкая девочка почти четырнадцати лет, с толстой шеей и такими крепкими бедрами, что даже юбки оттопыривались; но никакой дряблости, одна тугая плоть, готовая хорошо послужить ей в жизни. Джеффри Чарльз едва верил глазам, что его стройная, изящная мать-аристократка породила эту девочку. Немногословная Урсула неловко сделала перед Амадорой реверанс, подставила щёку усатому Джеффри Чарльзу и всецело сосредоточилась на главном: поглощении пищи.

Валентин, как объяснил Джордж, ещё не приехал из Кембриджа. Его ожидают в следующую среду, если он соблаговолит взять экипаж, а не транжирить деньги в Лондоне. На Пасху он и вовсе не приехал, а провёл каникулы в Норфолке с лордом Ридли, его новым дружком, самодовольно заявил Джордж. Получается, последний раз он приезжал на Рождество. Тогда он — с добровольного согласия Харриет — и перевернул дом вверх тормашками. Радостная весть об отступлении Наполеона из Москвы свела всех с ума.

— Которое должно окончательно завершиться осенью, — добавил Джеффри Чарльз. — Но Наполеон имеет влияние на французов. Те боготворят его; так что когда он призовёт новых людей, чтобы восполнить поредевшие полки, соберутся тысячи — и старики, и шестнадцатилетние юнцы.

— Без особой охоты, как мне сказали, — высказалась Харриет. — У них нет выбора. Во Франции объявлена всеобщая воинская повинность.

— Это не умаляет величия Наполеона, — сказал Джордж. — Он подмял под себя весь мир. По сравнению с ним наши политики, генералы, мелкие короли и императоры, выступающие против него, просто жалкие муравьи.

— Вероятно, ты удивишься, — заговорил Джеффри Чарльз, — но те, кто выступают против него, как раз испытывают восхищение и уважение к нему, в частности, наши солдаты. Но победить его все-таки необходимо. Пока он правит во Франции как император, не будет мира, безопасности, надежды на прочное урегулирование, которое освободит другие народы.

— Полагаю, поражение в России послужило ему хорошим уроком, — заявил Джордж. — Теперь он станет более сговорчивым. Если Каслри будет начеку, то мы с честью добьемся мира, и необходимость в сражениях отпадет.

— Ты вернешься в свой полк? — спросила Харриет.

— В скором времени, — ответил Джеффри Чарльз с натянутой улыбкой. — Когда привык так долго сражаться, хочется снова оказаться на поле боя.

После недолгого молчания она спросила:

— А Амадора?

— Вернётся со мной в Испанию. Но только через несколько месяцев.

— Вы приехали на таких старых клячах. Их колени не дрожали в пути? Позволь одолжить кое-кого посильней и покрепче. Как ты заметил, у нас предостаточно лошадей. Верно, Джордж?

— Да, — согласился Джордж.

— Благодарю вас, мэм; вы очень любезны. Мы наняли лошадей в конюшне Гринбэнка. Но мы и так справимся...

— Но к чему такие усилия? Завтра слуга приведёт их обратно. Вы можете взять двух лучших лошадей на время вашего пребывания здесь.

— Благодарю, — просияла Амадора. — У нас в Испании тоже есть хорошие лошади.

— Знаю. Уж конечно, мне это известно! В любом случае, мои лошадки с ума сходят в это время года. Я буду тебе многим обязана, если избавишь меня от них.

— Церковь Сола и кладбище, — заговорил вдруг Джордж, — в скверном состоянии. Ты, наверное, считаешь, что Росс Полдарк оказывает денежную или иную поддержку, но нет. И дело тут не в христианском учении, это вопрос долга перед обществом. Когда я жил в Тренвите, и, разумеется, когда там жил твой отец, мы приняли на себя обязательства. Но теперь всё изменилось. Последний раз, когда я был на могиле твоей матери, она очень заросла и...

— А могила отца?

Резкий вопрос. Когда женщина дважды выходит замуж и потом умирает, следует ли её хоронить рядом с первым мужем, даже если второй супруг заплатил и руководил похоронами? Это была больная тема для Джеффри Чарльза — отец похоронен в семейном склепе, а мать отдельно, в тридцати ярдах.

Джордж решил всё-таки не дразнить гусей:

— И могила твоего отца, разумеется. Я хочу, чтобы ты поселился в Тренвите, чтобы появился хозяин, который присматривает за владениями. Сейчас Полдарки из Нампары совершенно ими пренебрегают. И Оджерс — между прочим, их выдвиженец — уже одряхлел, и по всем правилам его следует снять с должности.

— Всё настолько скверно?

— Рассказывают, что теперь, когда он поднимается на кафедру прочесть проповедь, жена привязывает его за ногу, чтобы не бродил где попало во время речи.

— Прямо как мой дядюшка-холостяк, — заявила Харриет. — Когда он ходил в церковь, то всегда брал с собой ручного шакала и сажал рядышком, чтобы тот разбудил его, когда проповедь завершится. К несчастью, шакал тоже засыпал, и неудивительно, что храп был таким громким. Временами священник с трудом мог продолжать проповедь.

— Не знал, что можно приручить шакала, — удивился Джеффри Чарльз.

— Приручить можно, нужно только набраться терпения. Когда-то у меня был медвежонок, но он умер... У моего кузена есть змея. — Она подняла чёрные брови в сторону Джорджа и хрипло рассмеялась. — Видишь, Джордж, какими раздражающими могут быть мои питомцы.

— Я уже основательно привык к твоим питомцам, — сказал в ответ Джордж. — Миссис Полдарк, выпьете чая?

Это послужило им знаком удалиться; отказавшись от дальнейших напитков, они простились с Джорджем, который сослался на дела, и проследовали за Харриет, Урсулой и двумя псами в конюшню. Там Харриет уговаривала Джеффри Чарльза взять коня по кличке Баргрейв.

— Мы купили его на аукционе; твой кузен Росс торговался с нами, но всё же отступил; у коня отличный денник, не какой-то там грязный закуток; а вот эта гнедая кобылка больше подойдет для Амадоры, Заря не слишком выносливая, но быстро преодолевает короткие расстояния и послушная.

***

Они уже порядочно отъехали, и дождь прекратился; капельки воды на лицах почти высохли. Амадора с удовольствием смеялась, её весьма порадовал утренний визит. Они перешли на испанский и всю дорогу болтали.

— Мне кажется, сэр Джордж не такой уж и злой человек, — сказала она.

На что Джеффри Чарльз ответил:

— Он совершал дурные поступки; каждый раз, когда его вижу, это сразу всплывает в памяти; но мне трудно оценить масштаб совершенного им зла, да и нет особого желания его судить. С одной стороны, он постарел... А кроме того... причин — по крайней мере, некоторых причин, больше не существует. Все они были связаны с моей матерью.

— Как это?

— Ох, дорогая, как бы это выразить в нескольких словах? Росс Полдарк, мой кузен, другой капитан Полдарк, с которым ты увидишься завтра, хотя теперь и живёт счастливо со своей женой Демельзой, когда-то любил мою мать.

— Извечный любовный треугольник?

— Скорее квадрат, если улавливаешь ход моих мыслей.

Ненадолго повисла тишина, слышался только цокот копыт. Они спускались с холма по направлению к главной дороге.

— Росс и Джордж были на ножах по нескольким причинам: из-за медеплавильного проекта, моего отца, а также из-за обвинений в бунте и нападении, что едва не привело Росса на виселицу... Брак моей матери с Джорджем вызвал окончательный раскол, и это воздвигло между ними пропасть.

Дорога снова превратилась в узкую тропинку, и они поехали гуськом.

— Англия такая зелёная, — с восторгом отозвалась Амадора. — Никогда не видела столько зелени. Такой сочной, буйной и пышной.

— Погоди, когда пересечем хребет. На другом берегу — на моём берегу — всё совсем по-другому.

Они выехали на главную дорогу, но Джеффри Чарльз свернул к холму. Подъём на узкой тропинке, заросшей папоротником и ежевикой, оказался крутым и нелёгким. Через двадцать минут они взобрались на холм, и пока переводили дыхание, оглянулись на пройденный путь.

— Так зелено, — повторила Амадора.

— Скоро мы окажемся на дороге в Редрат, она хотя бы хорошо протоптана. Затем повернём направо, на Сент-Дей. Это самая скверная часть пути. Ты не притомилась, малышка?

— Притомилась? — спросила она. — Что значит притомилась?

Они поехали дальше.

— А дальше? — опять спросила Амадора.

— Дальше?

— Разве ты рассказал обо всём случившемся в детстве?

— Да. Конечно. Я был слишком юн, чтобы всё понять. Но со временем понял, сопоставляя те или иные подробности...

— Твоя гувернантка, ты говорил, Мальвена, из-за неё возникла куча неприятностей?

— Морвенна. Это случилось позднее, когда мне исполнилось десять... — он размял повреждённую руку. — Мы с ней подружились. Но однажды повстречали Дрейка Карна, брата Демельзы, и они с Морвенной стали близкими друзьями, больше чем просто друзьями. Безумно полюбили друг друга. Единственным препятствием была разница в их положении: Дрейк не принадлежал к тому же кругу, что и Морвенна, а родство с Полдарком стало причиной особой ненависти Джорджа. Тот навязал Морвенне брак с отвратительным священником по имени Осборн Уитворт. — Джеффри Чарльз сердито пожал плечами. — О тех временах... лучше забыть. Но когда это всплывает в памяти...

Амадора сильнее натянула узду.

— Но ведь ты говорил, что несколько лет назад этот Дрейк с Морвенной поженились. Как это понять?

— Этого священника Уитворта убили грабители, либо он неудачно упал с лошади. В общем, он умер. И через некоторое время Дрейк с Морвенной поженились. Мне уже исполнилось пятнадцать, я учился в школе. Разумеется, он мне писал. Морвенна тоже. Но всё равно приходилось читать между строк и узнавать правду от других людей.

— Какую правду?

— Вскоре после свадьбы умер управляющий небольшой верфи в Лоо по имени Блюитт. Они с Россом были совладельцами верфи. Росс предложил должность Дрейку, и тот согласился, а в следующем декабре они переехали туда. У них есть дочь, благодарение Всевышнему... Теперь ты понимаешь, о чем я? Видишь, вся листва опала.

Они продрались сквозь спутанный подлесок и выехали на вересковую пустошь, где паслись козы; в ручье крутилось водяное колесо и с шумом приводило в действие железные стержни; на горизонте виднелись лачуги, мулы с переметными сумками шли по дороге. Сильный ветер нагнал низкие тучи.

— Ах, это напоминает Испанию, — обрадовалась Амадора.

— Вот только солнца нет.

— Солнца нет. Но иногда же его видно? Вчера вечером оно светило.

Они двинулись дальше.

Джеффри Чарльз продолжил:

— Преподобный Осборн Уитворт настолько грубо обращался с женой, что после его смерти Морвенна поклялась больше никогда не выходить замуж, даже за Дрейка. Физическая близость стала для неё чем-то непристойным. Лишь после долгих убеждений, когда Дрейк обязался не ждать от неё супружеской близости, она наконец согласилась. А через полтора года после переезда в Лоо у них родилась дочь... Мне не терпелось навестить их... Ты успеваешь за мыслью, или я слишком быстро говорю?

— Да, успеваю.

— Я приехал и увидел, насколько они счастливы и рады рождению ребёнка. Морвенне, как сказал Дрейк, всё всёещё снятся кошмары, которые на неделю выбивают её из колеи, и тогда она не выносит его прикосновений. Но кошмары снятся всё реже; и всё равно в промежутках между кошмарами, как сказал Дрейк, между ними мир и любовь.

Свиньи копались в грязи у хибары с соломенной крышей, пьяно покосившейся в сторону треугольного поля, где работали женщина и трое детей.

— Красиво, — сказала Амадора.

Джеффри Чарльз рассмеялся.

— Это как посмотреть. Вон там два дома, видишь, один из них развалился. Ты ведь понимаешь слово «живописный»?

— Ну конечно. Живописный. И красивый тоже.

Услышав голоса, женщина с детьми прекратили работу и уставились на них. Джеффри Чарльз поднял руку в приветственном жесте, но никто не помахал в ответ.

Вскоре они выехали на пустынную местность, где совершенно отсутствовала растительность и всё было отдано под нужды горняков. Стояло несколько жалких хибар; полуголые ребятишки ковырялись в пустой породе, выброшенной при выемке грунта; заросший илом водоём источал зловоние, к которому примешивался запах серы и дыма, пока всё не разгонит ветер. Туда-сюда сновали шахтёры и погонщики мулов в рабочей одежде; тощие и бледные дети постарше трудились в цехах по обогащению руды, просеивая олово и стоя босиком в воде. Казалось, все либо рыли землю, либо только что закончили рыть. Кое-где виднелись ямы, частично заполненные водой. В раскопах размером не глубже могилы мелькали заступы, а иногда и фетровые шляпы. Семь или восемь доменных печей чадили, многие были заброшены, а от некоторых остались лишь развалины.

— А это что такое? — спросила Амадора, указывая на разбросанные повсюду круглые будки, крытые соломой.

— Это подъёмные устройства.

— Устройства? Что за устройства?

— Приводы. Они крепятся к лебёдке, которая опускает ведро в ствол шахты. Ведро поднимает как воду, так и руду.

Амадора придержала лошадь и посмотрела сначала на будку, затем перевела взгляд на двух мулов, выполняющих роль тягловой силы, которые медленно и непрерывно двигались вокруг строения. На одном муле сидел проказливый мальчишка и подгонял обоих палкой. Он сделал неприличный жест в сторону глазеющих на него хорошо одетых людей.

Они продолжили путь верхом.

— Не расстраивайся, — подбодрил жену Джеффри Чарльз, — так не везде.

— Небо уже проясняется, — сказала Амадора, — вон, смотри.

Скользящий покров облаков уже отступал с горизонта, открывая полоску яркого света.

— Нам надо поскорее с ними увидеться, — вдруг сказал Джеффри Чарльз.

— С кем?

— С Дрейком и Морвенной. Мне следует пригласить их в Тренвит. Или можно самим к ним съездить.

— Это далеко?

— Тридцать миль. Может, чуть меньше. Но по пути придётся где-нибудь заночевать.

Они спустились в долину, где вновь взору предстали деревья, а птицы щебетали в зарослях; и доехали до красивого дома, стоящего на некотором расстоянии от отвалов породы.

— Здесь живет Томас Уилсон, — указал Джеффри Чарльз. — Он хозяин земли, а значит, снимает сливки с добычи на шахтах, мимо которых мы проехали.

— Сливки? Молоко? Не понимаю. Сливки — их ведь едят, верно?

— Да, сливки едят. Но в нашей стране существует и другое значение этого слова. Оно означает долю прибыли. Её часть. Хозяин земли получает прибыль — примерно одну девятую — от стоимости добытой руды.

— Значит, он богач?

— Если шахта процветает, то да.

— А в твоём доме в Тренвите нет такой прибыли?

— Однажды была. Полдарки владели значительной долей шахты под названием Грамблер, но двадцать с лишним лет тому назад она потерпела крах; и поэтому мы обеднели.

— Но ты же можешь открыть другие шахты, как твой кузен, капитан Полдарк? Разве он не открывает всё новые и новые шахты?

— Он испробовал с тремя, и повезло ему с двумя. К несчастью, на территории Тренвита у нас была только шахта Грамблер, и уйдет целое состояние, чтобы откачать оттуда воду, то есть осушить. Поскольку речь идёт о сырой шахте, то в первую очередь нужно откачать воду. Новые работы в окрестностях к успеху так и не привели; хотя была пара попыток. Мой отец стал игроком, чтобы возместить потери, и надеялся обнаружить новые жилы; но увы, он только ещё глубже погряз в долгах.

— Как грустно! Но кто знает? Может, мы снова попытаемся, когда война закончится.

Вересковая пустошь уже не казалась столь пустынной; они пробрались в глубь долины, следуя по узким тропинкам сквозь заросли ежевики и колючих кустов, цепляющихся за шляпы и плащи.

— Мы огибаем Киллуоррен, — сказал Джеффри Чарльз. — Где живут Энисы. Сам он доктор и костоправ, всеми уважаемый и любимый. Говорят, о нем ходит такая слава, что его вызвали в Лондон осмотреть старого короля, когда тот впервые лишился рассудка.

— Мне тяжело, — пожаловалась Амадора, — запомнить все эти имена.

— Не утруждай себя. Ты быстро всех запомнишь, когда познакомишься с ними.

— Король потерял рассудок?

— О да. Это случилось несколько лет назад. Но он ещё жив, как это ни печально.

— Тогда как этот толстяк может быть королём?

— А он и не король. Будет принцем-регентом до тех пор, пока его отец не уйдет из жизни. Но пусть он номинально не король, царствует именно он.

— Как это ни печально, — повторила Амадора. — Это что-то новое. «Как это ни печально». Мне нравится это выражение. Звучит красиво.

— Это ты красиво звучишь, моя сладенькая картошечка.

— Когда ты так меня зовешь, ты просто насмехаешься и дразнишься.

Джеффри Чарльз расхохотался и хотел погладить Амадору по руке, но её кобыла шарахнулась. И он произнес по-испански:

— Хочу сказать тебе одно, малышка, я страшно рад, что ты едешь по моей стране и ко мне домой.

III

Джеффри Чарльз старался не попадаться на глаза и обошёл стороной привычные места, такие как церковь Сола; он двигался окольными путями, через перекрёсток Баргус. Его забавляло, что никто из знакомых не знает о его прибытии, хотя он понимал, что тайна скоро раскроется.

Он даже не пытался завернуть в привратницкую, ожидая, что дом и так не заперт — как в былые времена. Когда же вдалеке показался дом, Амадора ахнула от радостного удивления.

— Какой красивый! Оказывается, ты многое утаил от меня! Какой восхитительный! И изящный!

— Погоди, — прервал её Джеффри Чарльз. — Издалека он кажется милым, а вот поближе...

Они осадили лошадей у парадной двери. Джеффри Чарльз помог жене спешиться и долго держал её на руках, прежде чем опустить на землю. Небо наконец прояснилось, но солнце ещё не появилось, и поэтому фасад дома оказался в тени. Джеффри Чарльз тронул кольцо и толкнул дверь. Та со скрипом распахнулась, и взору предстала маленькая и непримечательная прихожая. Джеффри Чарльз проследовал дальше и правой рукой открыл дверь, ведущую в большой зал. Это помещение с балконом для музыкантов и огромным столом освещались через одно окно, в котором, как говорили, было пятьсот семьдесят шесть отдельных стёклышек. Зал лучше всего смотрелся, когда солнечные лучи светят в окно, но даже сейчас выглядел впечатляюще. Джеффри Чарльз надеялся, что Амадора не услышала шороха и топота, донёсшихся из угла, когда она с восхищением бросилась ему на шею.

Держась за руки, они обследовали свой дом. Джеффри де Тренвит, который его спроектировал, или, по меньшей мере, руководил строительством, выделил средства и направил силы умельцев на обустройство нескольких роскошных залов для приёмов и простеньких пятнадцати спален, в основном облицованных в тёмных тонах — даже четыре лучшие по нынешним меркам были относительно невелики по размерам. Нынешний Джеффри показывал молодой супруге комнату в башенке, где он жил в детстве, и с восторгом обнаружил несколько своих детских рисунков на стенах. Кровать была накрыта пыльной и мятой простынёй, словно кто-то недавно на ней ночевал; на полу валялись одеяла, одно совсем дырявое; свет проникал сквозь полуопущенные шторы.

Затем они проследовали в старую комнату тётушки Агаты и увидели запустение, в отличие от других помещений дома. В двух картинах на стенах было разбито стекло, а рамы перекосились. Туалетный столик был сломан, с одной стороны ножки погнулись, как солдат с костылём. Дверь шкафа болталась на петлях. Пустая птичья клетка висела у окна, её прутья блестели на солнце, а внутри лежал крошечный хрупкий скелетик, покрытый пылью.

Казалось, от всего дома веет могилой.

— Давай уйдем отсюда, — резко сказал Джеффри Чарльз, прикоснувшись к Амадоре. — По-моему, это безрадостная комната.

Безрадостно выглядела и комната его матери, где шторы и ковёр были в дырках и повсюду лежал мышиный помёт; моль изъела красивое розовое покрывало; возле кровати стояли песочные часы, бутылка с заплесневелой жидкостью, ложка...

В комнате отчима было чище, она выглядела прибранной, но Джеффри Чарльз не стал там задерживаться. Он проследовал в комнату, ещё недавно принадлежащую Джонатану и Джоан Чайноветам, его деду с бабкой; наверное, потому что там было очень солнечно; на окне висели синие парчовые шторы с кружевным тюлем, стены над деревянными панелями оклеены цветочными обоями, розово-желтый шёлковый полог украшал кровать. Постель следовало просушить, полог кишел молью, а из-под деревянных панелей доносились зловещие шорохи — одним словом, проблемы требовали срочного решения.

— Давай спустимся, — предложил Джеффри Чарльз, с грохотом распахнув оба окна. — Мы будем спать здесь. Разожгу камин сначала на кухне, потом здесь. Затем схожу и разыщу этих двух пройдох, которые делают вид, что присматривают за имуществом. Пусть отведут лошадей на конюшню и почистят их, но сегодня я не потерплю их мерзкие рожи в доме, в нашем доме. Если неожиданное просветление ненароком выведет их из пьяной одури, то они могут заявиться сюда в самый неподходящий момент.

— Неподходящий момент? — удивилась Амадора.

— Именно неподходящий.

Держась за руки, они спустились по тёмным лестницам, слегка подталкивая друг друга, чтобы идти в ногу. Он проследовал на кухню.

По оставшимся трём ступенькам они спускались со скоростью улитки из-за ветхого пола. Нетопленый камин закоптел и проржавел. Большой чайник вообще не снимали с крючка. За задней дверью стояла деревянная водокачка с расколотым ведром. Кружева паутин украшали полки, воняло тухлятиной. В помещении с единственным немытым окном было темно, поэтому Джеффри Чарльз распахнул дверь наружу. Сразу посветлело.

— Так-то лучше. За один вечер мы тут всё не отмоем, но с горящим камином станет веселее. А свежий воздух...

Амадора искоса посмотрела на него.

— Хочешь, я что-нибудь приготовлю?

— У нас есть курица, масло и яйца, которые дала Верити. Хлеб. Сыр. Сможешь с этим управиться?

— Это входило в моё обучение. Вот только не знаю, понравится ли моя стряпня английскому офицеру.

— Всё, что ты сделаешь, понравится английскому офицеру, раз уж этим занимаешься ты и раз уж мы наедине.

— Мы впервые будем ужинать наедине.

— По-моему, в погребе осталось вино; здесь есть тарелки, их надо помыть, ножи и вилки тоже; есть и свечи. Мы поужинаем за этим огромным столом; с одного конца сидеть будешь ты, а с другого я! Посреди запущенного и грязного дома! Что за восхитительная мысль!

— Так далеко друг от друга...

— Да, иначе приготовленная тобой еда останется нетронутой. А потом в спальне наверху...

Он повернул её к себе и поцеловал сначала в лоб, а потом в губы.

— Мой супруг.

— Да, малышка, — ответил он, — случится много чего интересного.