Накануне Кьюби и Клеменс провели весь день на охоте в Трегони. В утреннем тумане охотники промокли и двигались почти вслепую, но всё же вспугнули лису неподалеку от Крида и около часа гнались за ней, пока не потеряли на берегу Фала. Никого это, казалось, не волновало, вышло солнце, и они принялись искать новую лису, а к полудню загнали трёх. Они прекрасно провели время на воздухе, девушки вернулись домой усталыми и грязными, но сияющими от удовольствия.

В этот же день они занимались всякими бытовыми мелочами в доме и в приходе, и на их вкус, это прекрасно разнообразило вчерашний энтузиазм. Они прогулялись с сыновьями Джона на пляж Портлуни, и Кьюби вернулась домой, чтобы написать письма брату и тётушке. За обедом они принимали преподобного Кемпа, пастора прихода Сент-Майкл-Каэрхейс, а также Сент-Денниса и Сент-Стивена-ин-Браннела. Мистер Кемп, дальний родственник, был приветливым и общительным человеком, настолько, по всей видимости, уверенным в существовании лучшего мира, что не придавал значения одежде и жизненным мелочам в этом.

После обеда они прошлись до дома священника, чтобы ещё раз взглянуть на огромного хряка Александра, мистер Кемп считал его самым крупным в мире. По его словам, хряк достигал девяти футов в длину от пятачка до хвоста и четырех футов в высоту, а весил больше шестисот фунтов. Он уже завоевал множество наград, но теперь так разжирел, что не мог самостоятельно встать на ноги. Потом девушки вместе с мистером Кемпом обошли больных в разбросанных там и сям коттеджах.

Вернувшись около шести, они обнаружили у двери лошадей своих приятелей, капитана Октавиуса Темпла из Карвоссы и его жены — те заехали по пути домой, посетив леди Уитворт в Меваджисси. Так что все прекрасно провели время за чаем, а в семь гости отбыли.

Прекрасный, лёгкий день. Прекрасная, лёгкая жизнь на природе в самом лучшем своем проявлении, а не так давно она стала ещё лучше, после удивительно выгодной продажи последней незаложенной фермы у Грампаунда. Как и Рестронгет, проданная чуть раньше, эта ферма принадлежала семье со времен битвы при Босворте [13], именно в это владение Тревэнион рассчитывал переселиться по условиям брачного контракта, если до этого дойдет. Деньги от продажи когда-нибудь кончатся, но пока что удовлетворили самых настойчивых кредиторов. Этого достаточно, пока...

После бегства Валентина Кьюби примирилась с тем, что не выйдет замуж — по крайней мере, в обозримом будущем. На горизонте не было подходящего жениха, молодого или не очень. Где-то с месяц назад её брат упомянул имя богатого адвоката из Торбея, недавно потерявшего супругу, возможно, ему не хватает женского общества, но Кьюби не понравилась идея пригласить его провести неделю в Каэрхейс. Джон не настаивал. Он очень ценил младшую сестру, и ему было приятно, что она останется дома.

Сделка с Уорлегганом оказалась на пределе того, что он мог переварить. Ему пришлось на это пойти, но теперь, когда всё сорвалось, майору Тревэниону не хотелось торопить сестру найти нового кавалера только ради денег. Поначалу разочарование от бегства Валентина была глубоко, разочарование и паника, ведь кредиторы наседали, но продажа фермы отвела занесённый над шеей топор. И вот, со вздохом облегчения приняв существующее положение дел, он порадовался, что никогда не породнится с Плавильщиком Джорджем.

Кьюби жила сегодняшним днем и далеко не заглядывала. Завтра снова будет охота...

Порой ей казалось, что она никогда не выйдет замуж. Конечно, она никогда не любила Валентина и знала, что неправильно себя вела, когда глупо флиртовала и поощряла Джереми. Ведь она и его никогда по-настоящему не любила. По-своему она наслаждалась его ухаживаниями, была польщена его пылом. Но причиной тому было тщеславие, как осознавала Кьюби с долей презрения к самой себе, а не подлинное влечение. Она стыдилась этого и радовалась, что всё кончено.

Она присматривала за двумя сыновьями Джона, вышивала с матерью или Клеменс, надзирала за работами в саду, наблюдала, как растут новые кусты под сенью высоких деревьев, смотрела на сияние моря между низкими тёмными скалами и пологий склон зелёного утёса. Она снова начала брать уроки игры на фортепиано. У неё были дети, сыновья Джона, так зачем ей собственные?

Иногда ей казалось, что она никогда не полюбит так, как ожидают мужчины. В особенности так, как ожидает Джереми. Он требовал слишком многого, она на такое просто не способна. Может, она просто слишком сдержанна? Даже холодная, так это теперь называют. Возможно. Если она привлекает мужчин, это ещё не значит, что они привлекают её. Привязанности Кьюби были более спокойными и степенными. Любовь к семье, любовь к уюту, любовь к дому. Больше ей ничего и не требовалось.

За ужином брат пребывал в хорошем расположении духа. За обедом он предложил мистеру Кемпу понюшку табака — хотя сам не имел такой привычки — и, открыв серебряную табакерку, обнаружил, что она пуста, не считая восьми гиней, которые он положил туда в октябре и совершенно выбросил это из головы. И это развеселило его до конца дня.

Вечером Джон обсудил Лондон, письма младшего брата Огастеса и искушения, открывающиеся перед молодым человеком с хорошим именем, но без владений. Он говорил об этих искушениях с неодобрением, но с намёком на зависть, как показалось Кьюби, как будто хотел их испытать. Все игры с высокими ставками, в которые играли в клубе «Крокфорд» — фараон, «слепой гуляка», очко и, конечно же, вист. Джон и сам там бывал, когда некий Лири играл в вист без перерыва с вечера понедельника до утра среды, а вышел из игры только по той причине, что должен был идти на похороны. Именно тогда герцог Уэксфорд проиграл двадцать тысяч фунтов.

Как тяжело было попасть в клуб «Аргайл»! Кое-кто говорит, что легче усвоить Дебретта [14], чем проникнуть через золочёные двери клуба! Как там дефилировали куртизанки — а ведь некоторые из них платили по двести фунтов за ложу в «Ковент-гардене» за сезон, в качестве витрины для собственных прелестей.

А обед в «Сачет-хаусе» на Сент-Джеймс-стрит, с тоской произнёс он, облизывая губы. Когда мистер Уиллис прислуживал в фартуке, вышитом золотой нитью! А потом спуститься к кофейне на Сент-Джеймс-стрит, где его всегда привечали, как бывшего драгуна. Теперь маленькая кофейня стала чем-то вроде частного клуба для драгун, проблема в том, что не выгонишь всех лишних, иногда франтоватые забияки силой прорываются внутрь, и тогда начинается драка.

— Те дни давно прошли, Джон, — неодобрительно заметила их матушка. — И я уверена, что Огастес не считает подобное мотовство подобающим при своём крохотном жаловании. Он прекрасно знает, что мы не сумеем ему помочь, если у него возникнут даже небольшие долги.

— Я помню Милашку Уоргрейва, — сказал Джон, потягивая портвейн. — В то время он был моим командиром. Очень богатый человек, а за столом разорился. Почти обанкротился! А потом у него началась полоса везения, и он немного отыгрался. Он выучил урок и немедленно закончил игру, правда, потратил весь выигрыш на подарки — драгоценности и тряпки для любовниц. Как он сказал, «чтобы мерзавцы из салона не имели ни шанса снова заполучить деньги».

— Боюсь, это не слишком высокоморальная история, Джон, — улыбнулась Клеменс.

— Боюсь, он был не слишком высокоморальным человеком. Мы несли службу в Виндзоре, и он ухлёстывал за одной фрейлиной королевы, леди Элеонор Блэр, и у них были страстные отношения, но когда мы вернулись в казармы на Портман-стрит, они охладели — по крайней мере, с его стороны. Она ужасно разъярилась, как я понимаю, и послала ему письмо с требованием вернуть свой локон. И представляете, что сделал Уоргрейв? Кошмарную вещь, на мой взгляд. Он послал своего денщика в Виндзор с дюжиной локонов всех цветов — светлых, тёмных, рыжих — и предложил ей выбрать свой!

Девушки засмеялись. Джон налил себе ещё портвейна. Губы миссис Беттсворт скривились в тонкой неодобрительной улыбке.

— После подобных куртуазностей, — сказала она, — боюсь показаться простушкой, упоминая о будничных делах, но мне придётся, пока не вернулся Картер. Ему скоро понадобится новая ливрея. Как и Харрисону, Коуду и остальным. Ливреи слуг выглядят поношенными.

— Ничего, и так сойдет, — ответил Джон. — По крайней мере, сейчас им платят, уже хорошо. Пусть миссис Сондерс велит двум горничным подлатать ливреи.

— Ливрея Коуда ему не по размеру, — вставила Кьюби.

— Что ж, он крупнее Тревити. И моложе, разумеется. Вот-вот швы на ливрее разойдутся!

— Мы не можем сделать ему новую ливрею, не сделав их остальным.

— Мне не особо нравится Коуд, — сказала Клеменс. — Какой-то он навязчивый.

— Ничего, научится, — ответил Джон, вытягивая ноги. — Просто его как следует не муштровали, вот и всё. А чего ты ожидала, нанимая бывшего лакея Хикса?

Ужин подошел к концу. Джон Тревэнион удалился в кабинет — выкурить сигару. Миссис Беттсворт села за шитьё, но через несколько минут отложила его и сказала:

— Боже, в последнее время меня так и клонит в сон. Я рано просыпаюсь, вот в чём дело. Просыпаюсь ещё до зари и смотрю, как занимается рассвет. В это время я больше ничем не могу заняться, приходится только ждать, пока проснутся все остальные. Но из-за этого я слишком рано засыпаю по вечерам.

Клеменс обменялась улыбкой с Кьюби. Эти слова они слышали каждый вечер. Правда это или нет, трудно было судить, но постоянное повторение в этом не убеждало.

Они поцеловали мать и пожелали ей доброй ночи, после чего Клеменс предложила сыграть партию в шахматы, но Кьюби отказалась — завтра предстояло рано встать на охоту. Они сыграли в нарды, а потом Клеменс решила почитать, а Кьюби поцеловала её и приложила губы ко лбу Джона — тот сидел в кольцах дыма и листал газету, посвящённую скачкам.

Она пошла спать. Кьюби зажгла свечу в коридоре и стала подниматься, прикрывая пламя рукой. Мимо комнаты матери и в свою. Там она зажгла ещё шесть свечей.

Она была согласна с Клеменс по поводу Коуда. Он приступил к службе только в ноябре, с хорошими рекомендациями от Хикса из Труро, но вместо того чтобы учиться вести себя как полагается, по словам Джона, он учился противоположному, по мере того как знакомился с окрестностями и другими людьми. Кьюби знала, что старшие горничные его не любят, и думала, что пара младших считают его слишком настойчивым. В особенности Эллент Смит — милая девушка, но не может устоять ни перед одним мужчиной. Пока это оставалось на стадии охов и вздохов — ничего страшного. Но как долго их отношения будут невинными? Недолго, если Коуд добьётся своего.

Когда она зажгла шестую свечу, кольца на шторе звякнули и из-за неё шагнул военный.

Кьюби громко завизжала.

— Тсс! — сказал он.

Увидев, кто это, она закрыла рот ладонью.

— Джереми!

— Тсс! — повторил он.

Они уставились друг на друга.

На Кьюби было старое, но красивое платье из синего бархата, с муслиновыми рукавами у плеч и прилегающим прозрачным муслином у запястий.

— Джереми! — снова прошептала она.

— Пришел с тобой повидаться. Пришел тебя увезти.

— О чём ты говоришь?

— Сейчас это не важно. Кто-нибудь тебя слышал?

— Вряд ли.

Они прислушались. Дом был тих. Залаяла собака, но далеко. Джереми выдохнул и снова собирался заговорить, но Кьюби взяла его за руку.

Раздался стук в дверь.

— Да?

Стук повторился, а потом повернулась ручка и вошла миссис Беттсворт.

— Ты что, кричала, Кьюби?

Всего за секунду Джереми успел скользнуть обратно за штору.

Кьюби потёрла глаза.

— Да, мама, прости... Когда... когда я вошла, то думала о Коуде, и порыв ветра шевельнул шторы. На мгновение я подумала, что в комнате кто-то есть!

— Вот как. — Её мать засомневалась. — Понятно. Так всё хорошо? Ничего не случилось?

— Благодарю, мама, ничего.

— Ты уверена?

— Полностью. Ещё раз доброй ночи.

— Доброй ночи.

Миссис Беттсворт не спеша удалилась.

Кьюби уставилась на руку с длинными пальцами, придерживающую штору, на алый рукав с золотым галуном, на медленно появившегося юношу, который вот уже три года беззаветно её любил. Прямые тёмные волосы, чуть волнистые на концах, слишком отросли и смотрелись неопрятно — обычное дело для военного. Свежий цвет лица, прямой нос, серо-голубые глаза под тяжёлыми веками, красивый изгиб губ и ямочка на подбородке. Джереми смотрел на неё. Изучал. Пожирал глазами. Она никогда его не любила. Но, видимо, поняла это только недавно, когда получила время поразмышлять и решить, как жить дальше.

— Джереми, у меня чуть сердце не остановилось!

— Прости, но другого пути предстать перед тобой не было.

— Я по-прежнему ничего не понимаю.

Они помолчали.

— Ты очень бледна, — сказал Джереми.

— Я... ещё не пришла в себя... От шока...

— Присядь. Это вода?

— Да, но мне она не нужна.

Кьюби так и не села.

Джереми медленно прошёлся по комнате.

— Есть вероятность, что нас снова побеспокоят?

— А что?

— Потому что я хочу с тобой поговорить.

— Может прийти Клеменс. Но маловероятно.

— Кто-нибудь слышит наши голоса?

— Нет, если мы будем говорить тихо.

К собственному раздражению, Кьюби втянулась в паутину заговора.

— Как ты вошёл?

— По лестнице на крышу.

— Ты уже долго здесь?

— Около часа. И ещё час снаружи.

Он не сводил с неё глаз. За последний год он повзрослел, лицо полно решимости.

— Кто этот Коуд, о котором ты говорила? — спросил он.

— Лакей. Пришлось что-то придумать для матушки.

— То есть не будущий муж?

— Нет...

— Ну и отлично. Потому что я твой будущий муж.

— Ох, Джереми, будь благоразумным, прошу тебя.

— Я был благоразумен, как ты это называешь, слишком долго. И считаю, что напрасно.

— Зачем ты пришёл? — спросила она через мгновение.

— Я же сказал.

— Что ж, ты должен немедленно уйти! Нельзя вот так врываться!

— Тебе не удастся от меня избавиться, прежде чем я не решу уйти сам. Ты упустила эту возможность, когда ушла твоя матушка. Теперь все поймут, что ты позволила мне здесь находиться.

— Ты не слишком галантен.

— Ради любви все средства хороши. — Он шагнул ближе и легонько прикоснулся к её руке. — Послушай. Я никогда не дотронусь до тебя без твоего согласия, пойми. Но я хочу с тобой поговорить. У нас есть вся ночь. Прошу тебя, сядь и выслушай меня.

Сверкнув тревожной улыбкой, она спросила:

— Где твоя лошадь?

— Привязана позади дома. Где работают каменотёсы.

— Она начнет беспокоиться.

— Ещё нескоро. И это не лошадь, Кьюби, а лошади.

Джереми поймал блеск в её карих глазах, когда она обернулась. Кьюби нашла стул и села.

— Хорошо. Я тебя выслушаю. Но разве мы об этом уже не говорили?

Джереми уселся на кровать и с деланной безмятежностью покачал ногой в отполированном сапоге с недавними капельками грязи.

— Я приехал за тобой. Чтобы забрать тебя. У меня достаточно денег для жизни. Шахта, которую мы открыли, приносит хорошую прибыль и сделает меня вполне независимым. Сегодня я возвращаюсь в свой полк в Брюссель. Если ты уедешь со мной, мы доскачем до Лонсестона и остановимся в «Белом олене».

— Уеду с тобой? Джереми, мне очень, очень жаль. Я так часто пыталась тебе объяснить...

— Да, но Валентин только что...

— И до того. Я пыталась объяснить...

Джереми взял её руку и перевернул ладонью вверх. Её рука лежала, как не до конца прирученный зверек, который в любую секунду может сорваться с места.

— Я хочу на тебе жениться. Хочу... чтобы ты стала частью меня, чтобы мы оба стали частью друг друга... Я хотел бы обладать твоим телом, а также душой и сердцем. Кьюби, я хочу увезти тебя в мир и жить с тобой до конца дней, и испытать в твоём обществе всё, что этот мир предложит — говорить с тобой, слушать тебя, вместе с тобой встречать опасности и радости... огорчения и удовольствия... веселье юности, и трудности, и счастье...

Он умолк, потому что иссяк запас слов, чтобы сломить её оборону. Кьюби сидела, опустив голову, но слушала.

— Я мог бы жениться на ком-нибудь ещё, — сказал Джереми. — Ты тоже могла бы. Но для нас обоих это будет жизнь наполовину, мы не будем дышать глубоко, никогда не почувствуем то, что могли бы, не ощутим полный вкус жизни...

— Почему ты так уверен, что ко мне это относится в той же степени, что и к тебе?

— Потому что всё это — во мне, — сказал он, погладив её ладонь. — Поедем со мной. Как я сказал, мы заночуем в Лонсестоне — как кузены, или как пожелаешь, чтобы поездка выглядела благопристойной. Завтра мы сядем на дилижанс в Лондон, там поженимся и поплывём прямо в Брюссель. Это будет нелегкое и довольно некомфортное путешествие, в отличие от жизни здесь — лёгкой, удобной и безопасной, но я сделаю что угодно, чтобы принести тебе радость и счастье. Любимая, ты поедешь со мной?

В лёгких, комфортных и безопасных глубинах дома снова залаял спаниель. Кьюби сидела в лёгком и безопасном комфорте своей спальни, а молодой военный в красном мундире гладил её руку. Кьюби заняла эту комнату только после строительства нового крыла замка, но мебель помнила с детства.

Она сидела на зелёном бархатном стуле, на котором сидела пятнадцать лет назад, когда горничная натягивала на неё первые в жизни охотничьи сапоги. Под зеркалом в выцветшей золочёной оправе над камином лежали мелкие сувениры — программа бала, отцовская булавка для галстука, букетик розмарина с пикника, рисунок пастелью, который сделала для неё Клеменс. Корзинка с вышиванием и торчащими из-под крышки отрезами шёлка лежала на другом стуле, а перед ним — домашние туфли и пара детских перчаток. Балдахин над кроватью был из тяжёлой жёлтой парчи, шторы на окнах — из той же ткани, но выцвели от солнца. Её комната. Место для уединения. И в неё вторгся грозный молодой военный.

— Ты поедешь? — повторил он.

Даже если бы она его любила, а она не любила, это предложение выглядело совершенно неразумным, почти неприличным. Как бы помягче от него избавиться, снова разочаровать и показать тщетность надежд, чтобы он тихо ушёл, оставил её в покое и ушёл, но не слишком задетый, и вернулся в свой полк, где наслаждался бы жизнью без неё? Какая жалость, ведь при других обстоятельствах он стал бы лучшим мужем, чем Валентин, а она стала бы ему лучшей женой. Какая жалость, что она не такая, как он себе вообразил. Никогда такой не была и вряд ли будет.

Он воображал её нежной, покладистой и доброй, но она холодная, твёрдая и злая. Семья значит для неё куда больше, чем страдающий от любви юноша. Куда больше. Джон, Огастес, Клеменс и мальчики, и матушка, и огромный величественный замок, и чудесные виды, и благородные леса, и пологие утёсы, и вечно изменчивое, но не меняющееся море. Она — Тревэнион из Каэрхейса, и этим всё сказано. И этого достаточно. Более чем.

В первый раз за несколько минут Кьюби посмотрела на него, а он по-прежнему не сводил с неё взгляда. И что-то в ней шевельнулось, закралось в глубины души и пробудилось к жизни. Конечно, это чувство и раньше некоторым образом присутствовало, но до сих пор не вырывалось наружу. И сейчас не должно. И вдруг, как будто почуяв всю опасность, в ней завопили осторожность, расчётливость и здравый смысл. Она поднесла другую руку к губам.

— Ты поедешь? — ещё раз повторил Джереми.

— Да, — ответила она.