В письме от Джереми говорилось, что возвращение прошло без приключений, а также упоминались слухи о переброске его полка из Брюсселя в Антверпен. Джеффри Чарльз сообщал в письме о своем решении уйти в отставку и отправиться к Амадоре в Мадрид. Он не знал, вернутся ли они домой до рождения ребёнка. По его словам, Амадора предпочла бы пока остаться в Мадриде, и он вполне понимает её чувства.
В письме от Джорджа Каннинга говорилось, что его планы могут измениться. Лорд Ливерпуль предложил ему пост посла в Португалии.
Он пообещал сделать всё, что в его силах, чтобы этот пост стал действительно важным и миссия имела смысл. Регент Португалии вот-вот вернётся из изгнания, а потому потребуется немало такта и доброй воли, чтобы уменьшить связанное с этим напряжение. Признаюсь, я ухватился за эту миссию — не из-за помпезности и обстоятельств, а потому, что моей карьере в парламенте пришёл конец, а Джордж крайне нуждается в солнце над головой. Даже если я откажусь, всё равно нужно отправить сына куда-нибудь за границу. Милосердие, как и сострадание, начинаются с собственного дома.
Если я приму это предложение, не присоединишься ли ты к нам? Уверен, я смогу через Чарльза Эллиса убедить Ливерпуля назначить тебя на соответствующую должность. Допустим, на полгода. Ты уже знаешь принца Жуана и явно станешь persona grata в его семье. Так почему бы тебе не приехать и не помочь облегчить положение? Бери с собой жену — хоть я и никогда не встречался с ней, но весьма наслышан о её красоте и обаянии.
— Ну уж нет, — сказал Росс, когда Демельза бросила вопросительный взгляд на письмо. — Я не поеду ни с тобой, ни без тебя.
— Но Джордж Каннинг...
— Мой хороший друг. Но думаю, шесть лет назад сопроводив королевскую семью Португалии с флотом в Рио, я уже исполнил свой долг перед ней. У принца Жуана нет собственных суждений — или они меняются со скоростью ветра. А когда его мать доставили на корабль до Бразилии, пришлось буквально с ней драться.
— Почему? Она не хотела уезжать?
— Нет, она уже несколько лет как повредилась в рассудке. В тот день у неё просто случилось обострение.
— Почему так много королей и королев сходит с ума? — спросила Демельза. — Или сейчас просто какая-то эпидемия?
— Правильнее спросить, почему так много королей, которые рождены править, оказываются к этому неспособны?
Демельза вернула Россу письмо.
— Если он уедет, поддерживать твои проекты — реформы, помощь беднякам — станет некому...
— Нет-нет, есть и другие, куда более пылкие люди, чем Каннинг.
— И эти «другие» — члены правительства?
Росс погладил её по руке:
— Нет. Это люди, называющие себя радикалами. Мне во многом близки их цели, но я хотел бы достигнуть их не с помощью революции.
— И ты хочешь стать одним из них?
Он улыбнулся.
— Не думаю, что я вообще хочу кем-нибудь становиться. В любом случае, моя песенка уже почти спета...
— Ох, Росс, не валяй дурака! Ты здоров и в такой хорошей форме, так что в некотором смысле всё ещё молод!
— Прости, я имел в виду только парламентские дела. Я чуть не покинул Палату на последних выборах, а затем остался, чтобы увидеть конец войны. Оба Фалмута терпели мои эксцентричные выходки, но не стоит ожидать от них терпения, если я решусь высказать свои взгляды на голосовании. Мир обещал принести процветание, а вместо этого принёс многим в Англии бедность. Но теперь у правительства нет оправданий. Нельзя вечно подавлять недовольство.
— Виги думают так же?
— Разве что некоторые, — Росс положил письмо в карман и поднялся. — Ты сегодня виделась с Кэролайн?
— Нет, только вчера вечером. Дуайту лучше, но у него по-прежнему нет аппетита. Серьёзно, Росс...
— Да?
— В этом году ты выглядишь более довольным, чем обычно — уже достаточно долгое время. Кажется, почти с самого рождения Гарри. Конечно, ты два раза ездил в Лондон, но возвращался домой раньше.
— Я провёл мало времени в парламенте. В основном работал в комитете по горному делу, как ты знаешь.
— По крайней мере, ты не такой неугомонный. Как думаешь, это надолго?
Росс улыбнулся.
— А тебе бы этого хотелось?
— Ну разумеется. Меня бы это очень порадовало. Но то, о чём ты только что говорил... Думаешь, это начало чего-то нового?
Росс помедлил с ответом.
— Нет. Я не создан для политики, больших собраний и речей в пользу реформ. Если имеются в виду действия...
— Да, — вздохнула Демельза, — именно этого я и боюсь.
Он снова сжал её руку.
— Я постараюсь действовать в рамках закона.
— Кстати, — поинтересовалась Демельза, — те слова мистера Каннинга: «весьма наслышан о её красоте и очаровании» — это то, что принято называть лестью?
— Вовсе не обязательно.
— Тогда откуда он вообще мог быть «весьма наслышан»?
— Понятия не имею, — отозвался Росс.
В тот же день вернулся Валентин Уорлегган. Он задержался на несколько дней в Лондоне вместе с приятелем, и всё неудовольствие Джорджа из-за этой задержки испарилось, когда тот узнал, что у приятеля есть титул.
Джордж ничего не сказал, но на следующий день предложил Валентину зайти к нему перед ужином, чтобы попробовать недавно заказанное канарское. Валентин вошёл — худощавый, костлявый, одно колено слегка вывернуто внутрь, но при этом самоуверенный, красивый и язвительный.
Он с видом знатока сделал пару замечаний насчёт вина, понимая, что это — лишь прелюдия к разговору.
И действительно, стоило им осушить второй бокал, как Джордж произнёс:
— Я надеялся, что ты вернёшься с летних каникул пораньше, потому что я собираюсь объявить о помолвке.
— О помолвке? — переспросил Валентин, уставившись на бокал.
— О твоей помолвке, разумеется. О помолвке с мисс Кьюби Тревэнион. Я подумывал о том, чтобы организовать небольшой приём в честь этого события на Иванов день, двадцать четвёртого июня, сделать на нём официальное объявление и известить газеты, в том числе «Таймс». К сожалению, ты не дал нам времени всё организовать, так что я предлагаю семнадцатое июля, это воскресенье.
— Вот как.
Некоторое время они молча потягивали вино.
— Кьюби согласна? — спросил Валентин.
— Разумеется. Как тебе известно, мы обо всем договорились ещё год назад. Но Джон Тревэнион оказался настолько ненадёжным партнёром, настолько беспринципным, стоило ему заполучить деньги, что мне пришлось дважды переносить дату — я не был уверен, что он выполнит собственные обязательства. Конечно, мы всегда могли воззвать к закону, но в судебных тяжбах между без пяти минут родственниками есть нечто неприятное, и это создало бы плохое впечатление, просочись что-нибудь в газеты. Так что я выжидал и надеялся заключить новое, более однозначное соглашение. Теперь это сделано, и нам больше не о чем беспокоиться. Надеюсь, что он не попытается обойти условия брачного соглашения, побоявшись навлечь на себя позор. В любом случае, эта задержка сыграла нам на руку. Теперь тебе двадцать, а Кьюби двадцать два. Ещё лучше.
— Вот как.
Джордж потеребил две гинеи в кармашке для часов.
— Свадьбу можно устроить в сентябре. Я думал о начале сентября, чтобы ты смог насладиться медовым месяцем перед возвращением в Кембридж. Надеюсь, ты всё же завершишь обучение, а через год Джон Тревэнион согласился освободить замок Каэрхейс. Тогда ты переедешь в новую резиденцию, и шурин не будет путаться под ногами.
— Вот как.
— Что касается свекрови, оставляю это на откуп тебе. На меня она произвела впечатление мрачной особы. Полагаю, эта женщина разочаровалась в жизни, так рано овдовев. Она сдержанная, скрытная и независимая — не думаю, что она станет серьёзной помехой. Но если что, я смогу убедить её переехать.
— Кьюби очень привязана к своей семье, — заметил Валентин.
— Это правда. Но, женившись, ты становишься полноправным хозяином дома. Как я уже говорил, если ты правильно разыграешь карты, тебе не придётся терпеть ещё и миссис Беттсворт.
— Ясно, — сказал Валентин.
Джорджа начинало беспокоить отсутствие реакции со стороны Валентина, но он помолчал. Наконец, Валентин заметил:
— Слышал, ты устроил игру в карты, пока я был в колледже.
Джордж фыркнул. Валентин задел больное место.
— Приезжал Тревэнион. Тогда мы окончательно договорились насчёт объявления о помолвке и даты свадьбы. Но ты задержался, и я написал, что приеём придётся отложить.
Внезапно Валентин спросил:
— Думаешь, Кьюби счастлива, что всё так сложилось?
— Счастлива? Ты о чём? Женщины всегда рады выйти замуж, для неё всё идет прекрасно — теперь она до конца своих дней останется хозяйкой Каэрхейса. Она как-то по-особенному гордится предками и этим замком. Так что, выйдя замуж за привлекательного и хорошо обеспеченного молодого человека, она исполнит свою самую заветную мечту!
— К слову сказать, отец, а что там насчет обеспеченности?
Джордж взял графин и налил себе ещё полбокала. Сыну он вина не предложил.
— Всё прекрасно. Ты получишь приличное содержание.
— Я слышал, ты хотел бы, чтобы я представлял твои интересы в производстве фарфора.
— Кто тебе такое сказал?
— Не помню. Может, ты сам?
— Определённо нет... Что ж, если тебе этого не хочется, в двадцать один ты вполне можешь оставаться просто сельским джентльменом. Но любые обязанности, которые ты возьмёшь на себя на западе и юго-западе Корнуолла, будут оплачиваться и станут неплохой надбавкой к твоему обычному доходу. Можешь быть чуть более или чуть менее богатым, это твой выбор.
— Вот как, — в очередной раз произнёс Валентин.
— Возможно, тебе также будет интересно узнать, что я вложил деньги в добычу марганца на севере Корнуолла. Кажется, рынок почти полностью может перейти под наш контроль. И в будущем это сулит много интересного, даже захватывающего.
— Вот как, — Валентин согнул ноги и снова распрямил. — Прости, если я слишком вникаю в детали, но говорила ли когда-нибудь Кьюби, что любит меня?
Единственным звуком в следующие несколько секунд было жужжание мух за оконным стеклом.
— Ты о чём? — раздраженно произнёс его отец. — Любит? С чего вдруг ей говорить что-то подобное? Тем более, с чего бы ей впадать в такую сентиментальность при мне? Это с тобой она должна объясняться!
— Что ж, со мной она не объяснялась.
— Это всё потому, что ты не дал ей такой возможности! Твой достаточно циничный взгляд на жизнь должен обеспокоить молодую леди, привыкшую жить под крылом у брата. Но какая разница? У вас достаточно времени для подобных объяснений. Когда вы встретитесь в следующий раз, ты с лёгкостью можешь повернуть разговор в нужное русло.
— Достаточно времени? — произнес Валентин, услышав фразу, которой так долго дожидался. — Так я и думал, отец. Достаточно времени. Надеюсь, и у нас достаточно времени, чтобы чуть подробнее обсудить эту помолвку. Она уже больше года в подвешенном состоянии, подождёт и ещё немного, ничего не случится. Живя в Кембридже, я почти не имел возможности общаться с Кьюби. Мне бы не хотелось спешки. Лучше объявить о помолвке поближе к Рождеству, а свадьбу устроить, когда я вернусь из Кембриджа в следующем году.
Джордж поднялся, закупорил графин с вином и убрал его в буфет. Буфет он запер.
— Это дело больше года было в подвешенном состоянии по одной простой причине, и именно поэтому больше не стоит откладывать. Мы с Тревэнионом наконец-то пришли к соглашению. Нет никаких причин для новой задержки.
— Но ты не спрашивал, люблю ли я Кьюби, — сказал Валентин.
Джордж выдохнул.
— Господи, а зачем? Она красивая, умная и милая девушка! Молодая, здоровая и хорошо воспитанная! — В его голосе вдруг появилась какая-то дерзость, никогда не звучавшая до женитьбы на Харриет. — Многие считают тебя везунчиком. Так что на твоём месте я бы проявил побольше симпатии...
— О, мне она вполне симпатична, — признал Валентин. — А если, как я подозреваю, она ещё девственница, то я бы с удовольствием лишил её невинности. Меня привлекают многие женщины. В этом-то вся соль. Но я не уверен, что хочу быть связанным с Кьюби на всю жизнь. Признаю, она и впрямь обладает всеми перечисленными достоинствами. Но для женитьбы нужно нечто большее. Полагаю, лучше подождать ещё полгода, чтобы принять решение.
Джордж взглянул на сына с нетерпением, за которым скрывалась нарастающая злость.
— Не думаю, что так будет лучше, Валентин. Я провёл длинные и сложные переговоры, а дальнейшее промедление может свести их результат на нет. Как только мы нарушим какие-то обязательства или затянем с их выполнением, Джон Тревэнион будет вправе сделать то же самое. — Ему стоило больших усилий сохранять рациональный, примирительный, даже дружеский тон. — Это ведь не стало для тебя большим сюрпризом, мой мальчик. Ты мог бы уже и свыкнуться с такой перспективой. Как я уже сказал, и ты сам с этим согласился, в этой перспективе немало приятного. Получить такое прекрасное поместье и такую прекрасную девушку, когда тебе нет и двадцати одного! Ты же понимаешь, сколько мне стоила эта свадьба? Я сделал это для тебя, своего единственного сына, чтобы ты смог вести такую роскошную жизнь. Поместье, принадлежавшее Тревэнионам на протяжении пятисот лет, теперь станет твоим. Благодаря тебе род Уорлегганов поселится там на следующие пятьсот лет! Это великолепно, это вдохновляюще! Но время промедлений и задержек прошло. Свадьба состоится не позже сентября. Надеюсь, ты простишь меня, — Джордж сглотнул, — надеюсь, ты простишь меня за твёрдость в этом вопросе. Но я настаиваю. Двумя неделями раньше, двумя неделями позже — это всё, на что ты можешь рассчитывать.
Валентин поднялся и провёл руками по волосам.
— Не возражаешь, если я ещё выпью?
Джордж полез в карман и достал ключ.
— Угощайся.
На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом дверки буфета и звоном графина. Где-то внизу гулко залаяла одна из собак Харриет.
— Вот скажи, отец... Как ты поступишь, если я отвечу «нет» на твоё предложение?
— О чем ты, чёрт побери? Сказать «нет»? Ты не можешь сказать «нет». Всё уже решено!
Теперь Валентин сидел в кресле, держа спину прямо и сжав колени, и медленно вертел бокал в руках.
— Но ты должен учитывать и моё мнение! Чёрт возьми, речь ведь о моей жизни!
— Да, и я направляю её курс! Не забывай об этом. Я твой отец, и ты поступишь, как я скажу. Твоего мнения никто не спрашивает. Ты поступишь, как я скажу!
Валентин залпом проглотил вино.
— Вот как. Понятно. Но если...
— Никаких «но»!
Валентин снова наполнил бокал.
— Завязывай с выпивкой! — вышел из себя Джордж. — До добра это не доведет.
— Как раз-таки наоборот. Ты слышал о пьяной удали, отец? Возможно, мне нужна пьяная удаль.
Джордж несколько раз глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Он не сомневался, что непокорность Валентина вызвана лишь упрямством и желанием покрасоваться, продемонстрировать свою иллюзорную независимость. На самом деле Валентин целиком и полностью зависит от отца. Он годился разве что для самой неквалифицированной работы, но настолько привык к комфортной и полной удовольствий жизни, что ему ничего бы не оставалось, как подчиниться. Джордж ещё много лет назад возненавидел в своем сыне эту жилку строптивости, софистического упрямства и циничного отрицания фамильных достоинств.
В обычной ситуации он бы сделал над собой значительное усилие и проигнорировал поведение Валентина. Но почему, учитывая всю важность, все преимущества этой затеи, на которую любой сын ответил бы согласием и искренней благодарностью, Валентин устраивает эту демонстрацию неповиновения, с насмешкой сопротивляется его планам? Джордж был убеждён, что если сейчас он скажет: «Очень хорошо, Валентин. Если ты так решил, свадьба отменяется, и я разорву все соглашения с Тревэнионом», Валентин ощутил бы горькое разочарование от отцовского блефа.
Но Джордж не мог заставить себя блефовать.
Возможно, размышления Валентина приняли сразу несколько направлений, потому что он спросил:
— Так как ты поступишь, если я откажусь?
— Хочешь услышать подробный ответ?
Пьяная удаль давала о себе знать.
— Думаю, что хочу, отец. Полагаю, ты разрешишь мне вернуться в Кембридж?
— Боюсь тебя огорчить, но нет.
— Но я продолжу жить здесь, как бы лучше выразиться, на содержании?
— Нет, — отрезал Джордж.
— Но я твой сын, — возразил Валентин.
— Именно. Сын, которого я люблю и уважаю. Сын, которому я собирался обеспечить благородное и блестящее будущее. И ты должен это признать.
— Но неужели это соглашение значит для тебя так много, что если я отвергну его, ты решишь отвергнуть меня?
— Не я решу отвергнуть тебя, — отмахнулся Джордж, — а ты столкнёшься с последствиями своего решения. И эти последствия окажутся таковы, что...
— Ты лишишь меня наследства?
— Полно, Валентин, зачем мы об этом говорим? Не знаю, что на тебя нашло и почему ты взял такой извращённый и неверный тон. Всё решено. Раньше ты и слова против не сказал.
— Со мной это и не обсуждалось!
— Но ты всё знал и воспринимал спокойно! Упрямство не делает тебе чести. Давай-ка, выпей ещё немного и пойдем ужинать. Утро вечера мудренее. Завтра ты увидишь всё в другом свете.
Валентин встал и выпрямился, крепко держа графин.
— Я так не думаю, отец.
Джордж уставился на своего худого, аристократичного и длинноносого сына — тот прищурил тёмные глаза.
— Что это значит?
— То, что я не женюсь на Кьюби Тревэнион. Просто не смогу.
— Не сможешь? — переспросил Джордж, раскрыв рот так широко, словно собирался кого-то укусить. — О чём ты вообще говоришь, во имя всего святого?
— Во имя всего святого, — повторил Валентин и язвительно добавил: — Да, именно во имя всего святого. Господь запрещает мне так поступить... Видишь ли, отец, я уже женат.