Настал день визита в Лохос Адофа, принца-тирана Кардиса. Даммекос хотел обсудить с коллегой возможность союза. Сам Адоф ни в какие союзы вступать не собирался, но слухи о гениальном мальчике Пертурабо дошли и до него. Желая собственными глазами увидеть юное дарование, он принял приглашение.
Два тирана восседали на одинаковых тронах в зале Великой библиотеки Лохоса. К тому моменту Пертурабо уже год жил у Даммекоса и сильно вырос, внешне превратившись в статного юношу. В действительности ему было всего семь лет, но сам будущий примарх тогда еще не вычислил свой настоящий возраст. Ради развлечения Адофа он, сидя в окружении ученых мужей из Кардиса и Лохоса, проворно рисовал на мольберте стальным пером.
Год выдался жарким, поэтому вокруг беседующих правителей были расположены высокие рамы, а на них подвешены влажные полоски ткани, пропитанные талым снегом с горных вершин. Они охлаждали воздух, а рабы-пеоны, служившие разменной монетой в бесконечных войнах Олимпии, обдували господ при помощи вееров из оперения каменных ястребов. Другие невольники держали высокие амфоры с вином рядом со стоявшими по бокам от тронов золотыми чашами, которые ломились от всевозможных лакомств. Адоф пил вволю — он не упускал случая блеснуть тем, что сохраняет ясную голову тогда, когда другие спьяну ее теряют. Даммекос же отпивал маленькими глотками и покусывал яблоко, растягивая его непривычно надолго.
— Из всех талантов Пертурабо некоторые мне особенно нравятся, — непринужденно рассказывал хозяин встречи. — Ты знал, что он за неделю полностью выучил наизусть «Диалектику» Храстора Эфериумского? Все пятьдесят томов! А потом исписал их своими комментариями и отправил обратно автору.
— Правда? — удивился Адоф, протягивая кубок за новой порцией вина.
Желание было моментально исполнено.
Тиран Лохоса кивнул.
— Храстор лично приехал сюда, хоть на своем девятом десятке и поклялся больше не покидать стен Эфериума. Когда он встретил Пертурабо, то был не в восторге, о чем не преминул заявить. Но когда эти двое схлестнулись в жаркой дискуссии и разошлись лишь спустя десять дней, Храстор признал, что ему никогда прежде не встречался столь острый ум. Он предложил моему мальчику учиться дальше в его гимназии, но получил отказ и отбыл мрачнее тучи.
— Молодняк ни за что не оставит отчий дом, где ему хорошо. Не хочет сам стремиться к большему — надо заставлять, а ты, думается мне, его разбаловал.
Даммекос нахмурился.
— Хорошо? Не знаю, бывает ли ему вообще хорошо. Он вечно в напряжении, никогда не сидит на месте… Нет, это был его выбор. Видишь ли, он отказался уезжать, заявив, что ему нечему учиться у Храстора!
Адоф рассмеялся в голос. Хохот разлетелся по библиотеке, разрывая тишину. Многие из собравшихся ученых мужей бросили на принца отвлеченные взгляды, а после вновь сосредоточились на рисующем Пертурабо. Восхищенные способностями мальчика, они кивали и перешептывались.
«Одна сплошная показуха», — цинично подумал принц Кардиса.
Ожидая подвоха, он не сводил взгляд с рук Пертурабо. Называть этого верзилу мальчиком ему казалось верхом абсурда. Весь прием выглядел издевательским представлением, и Адоф уже жалел о впустую потраченном времени.
— Храстор — напыщенный мечтатель. Рад, что кто-то наконец осадил его.
— И не только Храстора, — заметил Даммекос. — Еще Демония, Адракастора, Геплона… Каждого из Девяти софистов Пеллеконтии. Хотя… — Он мягко коснулся руки гостя. — Ладно, преувеличил — только тех из Девяти, кто соблаговолил встретиться с ним. Твой Антиб, помнится, отказался. За него не скажу, но лично мне кажется, они боятся Пертурабо. Извини, что не смог найти для него достойного соперника и устроить здесь битву умов. Мудрецов, готовых рискнуть своей репутацией, нынче днем с огнем не сыщешь, — заявил он с напускной печалью в голосе.
— Какая жалость, — столь же неискренне ответил Адоф, не позволяя себя отвлечь.
Его взгляд и мысли были прикованы только к мальчику.
— О, не беспокойся — мне это все же удалось. Жрец Фаралкиса. Священники с их обостренным чувством собственной правоты всегда хорошо держатся.
— Что вообще за имя такое — «Пертурабо»? — бросил принц. — Оно не олимпийское. Не похоже, во всяком случае.
— Нам ли знать, как боги нарекают свои дары?
— Вот только не надо плести мне небылицы, Даммекос, — воскликнул Адоф. — Если ты и вправду веришь, что он послан тебе с вершины Телефа… Черт, да я сам вручу тебе ключи от Великих врат Кардиса.
Тиран Лохоса пожал плечами и откусил еще один кусочек яблока.
— Он утверждает, что его имя происходит со Старой Земли.
— Очередные выдумки, — фыркнул Адоф. — На твоем месте я был бы очень осторожен. Он может оказаться шпионом, засланцем Черных Судей. Мои вещуны говорят, что скоро они вновь придут за данью.
— Уверен, Судьи тут ни при чем. Я верю, что… А! — воскликнул Даммекос, жестом указав на мальчика. — Похоже, он закончил.
Пертурабо отступил на шаг от мольберта и несколько секунд внимательно рассматривал получившуюся картину. Сочтя ее удовлетворительной, он снял ее и оборотом вперед протянул двум правителям.
Адоф поежился, чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом голубых, как лед, глаз юноши.
— Мальчик мой, не томи гостя, покажи свою работу, — сказал король.
Пертурабо развернул полотно. Изумленный принц даже наклонился поближе — он увидел свой идеальный портрет, написанный густыми поперечными штрихами чернил. Такого стиля он прежде никогда не видел, но им воспитанник Даммекоса невероятно точно передал все черты его лица. Даже у гениального художника на это ушли бы многие часы.
По спине Адофа пробежал холодок.
— Не верю, — выдохнул он и уставился на Пертурабо. — Ты сделал это за десять минут?
— Больше и не надо. — Юноша озадаченно посмотрел на Даммекоса. — Вы оба видели. Десять минут, как вы и просили, господин.
— Боюсь, он все понимает слишком буквально, — словно извиняясь, объяснил тиран Лохоса. — Но никакого обмана здесь нет. Искусство — лишь один из многих его талантов. Он уже подает большие надежды как архитектор и конструктор, не говоря уже об абстрактных математических способностях. А уж в риторике ему поистине нет равных.
Адоф буравил Пертурабо взглядом, полным сомнений.
— В споре он всегда добивается своего. — Даммекос не жалел похвал. — Мальчик мой, отдай ему картину. Это подарок.
Пертурабо передал принцу полотно. Адоф наклонил его слева направо.
— Чернила блестят. Они еще влажные. Как вы все подстроили? Говори, Даммекос, и я, быть может, прощу тебе этот обман. Признаюсь, подлог безупречный. Раскрой мне ваши хитрости — и можешь считать, что я доволен…
— Я понимаю твои подозрения, — прервал его Даммекос, — но уверяю — нет никаких хитростей. Все было именно так, как ты видел: Пертурабо за десять минут написал картину. После банкета он покажет тебе свои архитектурные чертежи — поверь, они весьма впечатляющие, — а пока я приготовил для тебя кое-что еще. Уверен, после этой демонстрации у тебя не останется никаких сомнений в его интеллектуальных способностях.
Тиран Лохоса хлопнул в ладоши.
— Приведите жреца!
Не спрашивая разрешения, Пертурабо вернулся на место. Хоть он и выглядел мужчиной, к своему креслу он прошествовал вальяжной и нелепой походкой дерзкого юнца. Мольберт торопливо унесли, а в следующее мгновение в зал вошел человек со струящимися волосами в разноцветной мантии культа Фаралкиса и, чинно держа поднятой правую руку, поклонился тиранам.
— Господа, я Родаск, — представился он, — жрец из Визеллиона.
— Ты здесь, чтобы дискутировать с мальчиком? — спросил Адоф.
— Нет, мой господин, — решительно возразил Родаск. — Я здесь, чтобы убедить его в существовании богов.
Губы кардисца скривились в ехидном оскале.
— Посланец богов сам не верит в богов? Очень смешно, Даммекос.
— Начинайте, как вам угодно, — сказал жрецу тиран, после чего бросил на принца многозначительный взгляд и откинулся на спинку трона.
Родаск одарил толпу лучезарной улыбкой человека, непогрешимо уверенного, что нащупал абсолютную истину жизни и Вселенной.
— Ты тот, кого зовут Пертурабо? — заговорил он, расхаживая при этом взад-вперед с вытянутой рукой, с которой свисали покачивающиеся складки пестрой мантии.
— Да, — ответил юноша.
— Я слышал, ты отрицаешь существование богов.
Пертурабо покачал головой.
— Я говорю, что нет доказательств их существования. Это лишь гипотеза, но не установленный факт.
— Ты понимаешь, что тем самым отвергаешь божье проявление?
— Ничуть. — Пока еще тонкий голос мальчика звучал удивительно твердо. — Я просто отталкиваюсь от твоего предположения, что боги есть. Допустим, это так — значит, я смогу подтвердить эту гипотезу вместе со всеми вытекающими путем последовательного развития моей теории. Любому богу, несомненно, такое начинание лишь польстило бы. И если они существуют, я поднимусь на гору Телеф и поклонюсь им. Если нет… что ж, тогда мои слова их не оскорбят.
Зрителей это позабавило. Пертурабо прожег толпу сердитым взглядом. Он не собирался никого веселить.
— Боги существуют сами по себе, — мягко напутствовал жрец. Им не нужны доказательства, но если ты так хочешь, они есть везде вокруг нас: в камнях на земле, в узоре дождя, в движении солнца. И даже в тебе.
— Ты называешь лишь свидетельства существования этих вещей, но не их происхождение и уж точно не их точный онтологический статус, — возразил Пертурабо. — То, что ты видишь, реально: солнце, дождь, я. Это верно.
— Вы слышите, верующие? — жрец обратился к толпе. — Наш юный гений признает деяния божьи, но не самих богов. Тогда подумай вот о чем. Торговец предлагает тебе рулон ткани из далеких земель, где сам он никогда не бывал и о которых даже не слышал. Он ничего не знает о человеке, который ее плел, не говорит на его языке и понятия не имеет о долгой и сложной истории города, в котором тот живет. Ты покупаешь это рулон. И разве он перестает существовать только потому, что ты не встречал ткача?
Пертурабо снова мотнул головой.
— Твои доводы ничтожны.
— Как так? — встрепенулся Родаск, изображая на лице святую невинность.
— Мы можем предположить, что наш рулон ткани изготовил человек, поскольку все другие рулоны, которые нам встречались раньше, были сделаны людьми. Из этого логически следует, что все рулоны ткани создаются людьми, а не, скажем, говорящими Леонидами.
Толпа снова рассмеялась. В этот раз реакция публики не показалась Пертурабо такой уж обидной.
— Наш рулон кочевал из рук в руки, — развивал он мысль дальше, — от человека к человеку. Таким образом, можно доподлинно установить существование его создателя.
— А значит, если реален дождь, реально солнце, реален ты, то и боги тоже реальны, — подхватил жрец. Люди одобрительно зашептались.
— Нет, — отрезал Пертурабо. — Распространяя эту концепцию на дождь и утверждая, что за него в ответе какие-то сверхъестественные сущности, вы заблуждаетесь. Дождь есть результат неких пока не известных нам процессов — хотя я подозреваю, дело тут в воздействии солнца на моря и конденсации водяных паров в атмосфере. Боги же непознаваемы. Нетрудно поверить словам человека о том, что ему встретился другой человек, купивший рулон ткани в городе, о котором лично мы ничего не знаем. Совсем другое дело — верить человеку, утверждающему, что его знакомый знает человека, которому повстречался бог.
При желании я могу отследить перемещения нашего рулона ткани до самого начала и даже найти его создателя. Любопытство заложено в нашей натуре. Мы подспудно выдумываем истории об этом рулоне и всем остальном, но в той или иной степени их все можно проверить. И точно так же вы рисуете себе богов, чтобы придать смысл наблюдаемым явлениям. Это похвально, но удостовериться в них невозможно. Религия — учение не скрупулезное. Мифы недоказуемы, а потому подвержены искажениям.
— Мы очень скрупулезны в нашей вере, — заявил жрец.
— Но не в мышлении. Иначе бы не стали приписывать окружающему вас миру божественное происхождение. Это лишь один из нескольких возможных вариантов.
— Но в чем тогда правда? Давай, расскажи мне о солнце.
— Это мне еще предстоит выяснить. Но здесь, в этой библиотеке, я прочел множество старинных текстов…
— Богохульных текстов, — перебил его священник.
— Старинных текстов, — спокойно, но настойчиво повторил Пертурабо, — в которых говорится, что солнце — это звезда сродни другим светилам на небосклоне, и что они кажутся маленькими из-за расстояния. Мои собственные расчеты это подтверждают.
— И на чем строятся твои вычисления? — с язвительной ухмылкой поинтересовался жрец.
— На формулах Деннивора Астрокона, — ответил мальчик.
— Они предназначены для сохранения пропорций по законам перспективы, — фыркнул Родаск. — Инструмент художника.
— У искусства и науки одни инструменты. Они — части большого целого. Проблема олимпийцев в их стремлении все разделять, разграничивать. Ваших философов хлебом не корми — дай что-нибудь классифицировать, разложить по полочкам, тем самым подрывая единство физического и метафизического. Такие надуманные деления бесполезны. Они вынуждают судить о природе вещей и явлений по инструментам, мешая увидеть саму их суть.
— А как быть с тобой? Ведь ты и есть самое наглядное доказательство существования богов. Подобных тебе больше нет. Ты не мог выйти из человеческой женщины!
— Думаю, это правда, — кивнул Пертурабо. — Все ведет к тому, что я — дитя чьего-то умысла, а не природы. Мои способности слишком обширны, а отличия от других людей слишком велики, чтобы допускать обратное.
— И все же ты настаиваешь, что тебя создали не боги. Тогда кто?
— Я — что тот кусок ткани, — сказал юноша. — Однажды я выясню, кто меня сплел, и, уверен, окажется, что это никакой не бог.
— Человеку такое не под силу! — скептически воскликнул жрец.
— Но раньше было, — возразил Пертурабо.
Наблюдая за словесной дуэлью, Адоф наклонился к Даммекосу и тихо прошептал:
— Сколько, говоришь, ему лет?
— Слухи о нем появились два года назад, — ответил тиран Лохоса. — До того была тишина — ни следов, ни намеков. Сдается мне, на его возраст и пальцев одной руки хватит.
— Невозможно! — воскликнул принц, глядя на широкоплечего и поджарого молодого человека.
— В этом мальчике все невозможно, — усмехнулся Даммекос. — Смотри.
Меж тем жрец, похоже, начал терять самообладание.
— Твои слова кощунственны! — причитал он. — Ты не боишься за свою душу?
— Даже будь у меня душа, — сказал Пертурабо, — ее тоже нельзя увидеть или потрогать — лишь принять на веру. Но об этом поговорим в другой раз. Так или иначе, бояться мне нечего. В вашей истории всякое наказание за святотатство присуждали и исполняли люди, а не боги. Описанные в «Мифике» не в счет — она недостоверна. Из этого я с полной уверенностью делаю вывод, что никакая всевышняя сущность не снизойдет до того, чтобы покарать меня.
— Тебя покарает паства, — настаивал священник, на глазах теряя прежнюю блаженность.
Пертурабо вскинул бровь.
— Опять же, люди, не боги. А люди… Что ж, пусть попробуют.
— Он обречет Лохос на гибель! — жрец снова воззвал к толпе. — Голод, война… Вы еще вкусите плоды сего отравленного древа!
— Теперь ты заговорил как демагог? Характерный признак заблуждающегося человека. Случись голод, он начнется из-за множества взаимосвязанных факторов: погоды, неумелого ведения хозяйства, отсталых приспособлений, сокращения посевных земель по экономическим соображениям, отселения бедняков по жадности богачей — но уж точно не от того, что я разгневал существ, которых даже нет.
— Ты называешь свое богохульство «гипотезой», хотя сам не приводишь доказательств.
На лице Пертурабо возникла холодная, змеиная улыбка — выражение слишком зрелое и жестокое для столь молодого юноши.
— Но мне хватает мужества следовать моим убеждениям. Я пока не знаю, прав ли, но уверен, что никто меня не накажет, а ты будешь выглядеть вздорным дураком.
Толпа засмеялась. Жрец, напротив, разозлился.
Пертурабо на мгновение задумался.
Тебя нельзя корить за невежество. Позволь привести метафору. Вообрази пещеру, где томятся люди. С рождения и до самой смерти они прикованы к стене, не зная внешнего мира и наблюдая лишь другую стену, что стоит напротив входа. Снаружи день и ночь горит костер, и все, что оказывается между ним и пещерой, отбрасывает внутрь тени…
— Я не понимаю, при чем тут боги? — перебил его жрец.
— Всему свое время. Ты любишь истории — так дай мне рассказать мою.
Толпа вновь разразилась хохотом, и в этот раз Пертурабо улыбнулся вместе с ней. Своей подколкой он нарочно сыграл на публику, и ее реакция, когда не была направлена на него самого, начинала приносить ему удовольствие.
— Итак, узники видят лишь тени, — продолжил юноша. — Они дают им имена и гадают об их природе. Для людей тени становятся всем миром. И свет, и предметы, что их отбрасывают, реальны, но по теням этого понять нельзя. Вот они совсем рядом, но узники о них и не догадываются. И вы живете так же. Вы видите часть чего-то реального — тени — и тут же делаете выводы об их сущности. В вашем случае ответом являются боги.
Вдруг однажды кого-то из пленников забирают из пещеры. Он видит костер. Свет пламени обжигает его глаза. Из-за боли он не может четко разглядеть объекты окружающего мира. Ему говорят, что именно из них складывается реальность, а тени — лишь результат их существования, но новые образы не укладываются у него в голове. Его глазам больно, огонь слепит его, а скудному уму не за что зацепиться, чтобы осмыслить увиденное. Он видит лишь черные силуэты на ярком свету и не верит объяснениям. Спасаясь от мучений, он бежит обратно в пещеру, где ему хорошо. Увидев пламя, он начинает лучше понимать тени и лишь укрепляется в вере, что их истина абсолютна. Да, ему приоткрылась истинная природа вещей, но страх боли не даст ему постигать ее дальше. В таком случае доля правды еще хуже полного неведения.
Но представь, что узника вновь вытащили из пещеры прямо под полуденное солнце. Поначалу он испытывает невообразимые мучения, но постепенно его глаза привыкают к свету. Он видит вокруг себя различные вещи, тени, что они создают, и наконец все понимает. Чтобы прозреть, ему потребовались три составляющие: он сам, объект и свет. Но как далеко он теперь ушел от теней! В какой-то момент он поднимет глаза к небу, быть может, взглянет на само солнце и подумает: «А что же там, вдалеке?» И тогда он поймет, что его мир — это всего лишь пещера, а солнце — такой же костер у порога, и чтобы узнать больше, ему нужно двигаться вперед.
Слушатели затаили дыхание. Адоф замер, словно очарованный. Даже разбушевавшийся жрец притих.
Но Пертурабо еще не закончил.
— Только тебе меня не понять, — сказал он служителю из Визеллиона.
— Это еще почему? — возмутился тот.
— Потому что ты все еще узник пещеры. Охваченный восторгом прозрения, человек спешит обратно к сородичам, чтобы рассказать им правду. Его глаза привыкли к свету, и он больше не замечает теней. Но людям, что всю жизнь провели во тьме, его откровения кажутся помешательством, его безразличие к теням — недугом, и так они начинают бояться внешнего мира. Дабы пресечь безумие, они сначала убивают своего брата, а после решают уничтожать любого, кто попробует вывести их из пещеры. — Лицо юноши помрачнело. — Так и вы, жрецы, казните всех, кто осмеливается вам перечить, лишь бы сохранить свое блаженное неведение.
Собравшиеся потрясенно ахнули — одни с одобрением, другие от ужаса.
— Надменный щенок! — брызнул слюной Родаск. — Я знаю, что ты задумал. Утверждая, что знаешь истину, ты хочешь отвернуть сей город от богов!
— Не для того он здесь, — услышав обвинение, пробормотал Даммекос.
В руках он вертел кольца, символ своей власти. Адоф хмуро покосился на тирана, но тот словно забыл о присутствии гостя.
— Ошибаешься, — сказал Пертурабо. — Я не тот человек. Я — солнце, и я буду жечь твои глаза, пока ты не уразумеешь — я и есть истина.
— Ложь! Боги покарают тебя! — Священник двинулся на мальчика. — Ты принесешь беды этому месту, а если не остановишься, то и всему миру! Запомните мои слова! Пусть все знают, что я, Родаск из Визеллиона, предрек это!
Стражники обступили жреца с боков и взяли под локти. Пертурабо испепелял его взглядом.
— Если ты так уверен в этом, докажи.
Жреца уже вывели прочь из зала, а он все никак не мог успокоиться.
— Мне было видение! Боги одарили меня! Не слушайте его! — вопил Родаск, но его крики постепенно стихали, пока их не оборвал стук захлопнувшихся дверей библиотеки.
Пертурабо развернулся к аудитории и смерил людей вызывающим взглядом. Робкие хлопки вежливых аплодисментов быстро прекратились.
Адоф испустил протяжный вздох.
— Все это очень убедительно, Даммекос, но гении не скрепляют договоры. Я увидел, что хотел. Признаюсь, я впечатлен, но ни о каком союзе между нашими городами не может быть и речи.
— Нет? — мягко переспросил Даммекос. — Что ж, тогда позволь устроить для тебя последнее представление. Назови лучшего воина в твоей свите.
— Что?
— Ты слышал. Кто твой самый грозный убийца?
— Ты и сам прекрасно знаешь, что это Ортракс Фальк, мой чемпион и телохранитель. Равных ему нет.
— Пусть он сразится с Пертурабо, — предложил тиран.
— Ты из ума выжил? — фыркнул Адоф. — Ортракс — первый воин Пеллеконтии!
— Я в курсе — как, уверен, и ты в курсе, что другие уже пытались тягаться в силе с Пертурабо. — Владыка Лохоса наконец покончил с яблоком и бросил в рот засахаренную вишенку. — Ты ведь именно поэтому привел сюда Ортракса.
Принц сжал поручни кресла и расплылся в ухмылке.
— Он твоего гения по стенке размажет. Какая потеря! Признаться, я разочарован. Не того я ожидал от великого Даммекоса. Думал, ты поступишь мудрее и пойдешь на попятную, узнав, что мой чемпион здесь.
— С чего бы? Сам все увидишь. Как насчет пари? — Даммекос заговорщицки наклонился к собрату-правителю. — Если Пертурабо одержит верх, ты примешь мои условия и откроешь торговлю между нашими городами. Если нет, ты волен отказаться. Разве не этого тебе хочется?
— Так просто ты не отделаешься. — Адоф на мгновение задумался. — Впредь, пока я не троне, ты больше не заикнешься ни о каком союзе и будешь ежегодно поставлять в Кардис двадцать килограммов серебра.
— По рукам! — без колебаний согласился тиран.
— Даже цену сбивать не будешь? — удивился Адоф.
— Нет. — В голосе Даммекоса зазвучали самодовольные нотки.
— Ты точно не в своем уме. Я не стану убивать мальчика — он слишком талантлив. Может, он даже уйдет со мной в Кардис, видя, как ты о нем печешься.
Даммекос пожал плечами.
— Это мы еще посмотрим. Тебе его не переманить. Он знает, чего от него ждут. Может, приступим?
Адоф снова осушил кубок.
— Если настаиваешь, — злобно бросил он. — Ортракс!
Чемпион Кардиса растолкал толпу придворных, не утруждая себя извинениями. Впрочем, и так немногие мешкали, прежде чем убраться с его пути. Для олимпийца Ортракс был настоящим гигантом за два метра. В отличие от некоторых статных особ, кого природа наградила редким ростом, но обделила силой, его тело бугрилось мускулами. Воин носил переработанный доспех личной стражи Адофа с синей и бронзовой расцветкой. Нагрудник был сплошь украшен чеканкой, кожаный килт — вышит замысловатыми узорами. Глаза Ортракс густо обводил сурьмой, а вымасленные кольца бороды каскадом ложились на выпученную грудь по селенийскому стилю. Под мышкой он держал шлем с высоким гребнем.
— Господин, — произнес он голосом еще более глубоким, чем казематы под Лохосом.
— Лорд Даммекос желает, чтобы ты бился с его приемным сыном, — объяснил Адоф.
Ортракс повернулся к Пертурабо. Его броня скрипела, как упряжка, натянутая на слишком крупного тяглового зверя.
— С мальчишкой? — недоумевающе спросил воин.
Тот исподлобья пристально следил за ним.
— Будь помягче. Если сможешь. — Адоф едва сдерживал ликование, уже предвкушая легкую победу, а с ней солидный куш и бесценное зрелище посрамленного тирана Лохоса. — Нельзя же такому таланту пропадать.
— Нет-нет, не стоит делать для Пертурабо никаких поблажек, — беззаботно ввернул Даммекос.
Чемпион перевел взгляд с мальчика на своего хозяина и обратно.
— Хорошо, — сказал принц. — Убей его.
После секундного размышления Ортракс надел шлем. Хорошему воину претит излишняя самонадеянность, а он был лучшим из лучших.
— Как пожелаете, — сказал чемпион, с маслянистым скрежетом вынимая меч.
— Ты не дашь своему сыну никакого оружия? — поинтересовался Адоф.
Даммекос театрально прикрыл рот ладонью, разыгрывая великое таинство.
— Ему не нужно, — глумливым шепотом заверил правитель Лохоса.
На лице гостя впервые промелькнула тень сомнения.
Ортракс провел ложный выпад в сторону Пертурабо, делая вид, будто собирается броситься на него. Юноша и бровью не повел. Тогда он пошел на другую хитрость, выставив руки и изобразив полувыпад. Паренек откровенно скучал. Чемпион одобрительно хмыкнул.
И сорвался с места.
Молниеносным, почти незаметным взгляду движением Пертурабо отступил в сторону, поставил гиганту подножку и, схватив его за наспинник, мощным рывком швырнул на колонну. Шлем Ортракса зазвенел не хуже колокола.
Покачиваясь, воин встал обратно на ноги, стянул с головы помятый убор и отшвырнул прочь. Пертурабо мог воспользоваться моментом и развить наступление, но вместо этого решил обойти по краю очерченный разошедшейся толпой круг, давая противнику время оправиться. Ортракс вскинул оружие, мотнул головой и изготовился к новому нападению.
В свою очередь Пертурабо ногой разбил свое кресло и выдрал из обломков деревянную планку.
— Он будет драться… куском стула? — не веря глазам, уточнил Адоф.
— Должно быть, чувствует угрозу, — хмыкнул Даммекос. — Всех моих солдат он уложил голыми руками.
Ортракс взревел и ринулся на Пертурабо. Несмотря на габариты, чемпион двигался легко и проворно. Мечом он тоже орудовал мастерски. Противники обменивались ударами, и мальчик, парируя меч палкой, дважды стукнул воина по голове. Гигант не остался в долгу: металлический клинок разрубил дерево, во все стороны полетели щепки. Пертурабо отбросил ставшую бесполезной дубинку и, чуть присев, наклонился вперед в позе борца.
— Знаешь, я ведь ничему такому его не учил. — Даммекоса, казалось, совершенно не беспокоило, что его любимчик сражается без брони и оружия против человека вдвое крупнее. — Способности у него в крови.
Адоф не слушал, скрипя сжатыми зубами. Малолетний щегол прилюдно унижал его лучшего воина, а значит, и самого принца.
— Прикончи его, Ортракс! — крикнул он.
Пертурабо ударил по руке кардисца, отчего тот выпустил меч, и набросился на гиганта. Два тела сцепились в клубок. В Ортраксе клокотала ярость, он больше не пытался сдерживаться. Воин впечатал локоть в лицо юноши, с влажным хрустом сломав ему нос, но хлынувший было поток крови остановился почти моментально, а малец даже не отпрянул. Более того, он перехватил летевший ему в голову пудовый кулак. Чемпион Адофа зарычал рассерженным Леонидом, не в силах перебороть мальчишку. Его мышцы вздулись, кожа налилась багрянцем от усилий. Постепенно рука все же начала опускаться, но едва пальцы коснулись кончика опухшего носа Пертурабо, юнец извернулся и мощным пинком сбросил Ортракса на пол.
Демонстрируя впечатляющее проворство, гигант перекатился вбок, но угодил точно под ногу противника. Оглушив чемпиона и симметрично отомстив ему за сломанный нос, Пертурабо упал на колени и замахнулся кулаком, дабы завершить начатое ударом в горло.
— Хватит! — крикнул Даммекос.
Голос короля едва заметно звенел от напряжения.
Мальчик кивнул и отступил на несколько шагов. На ходу он машинально дернул свой разбитый нос и вправил на место.
— О, боги, — выдохнул Адоф.
— Я всегда считал Пертурабо даром божьим, — сказал Даммекос без тени былой мягкости. — Но ты сам слышал, что он говорил — никого над нами нет. Подойди, сын мой.
Когда юноша предстал перед двумя правителями, Адоф поднялся с трона.
— Ну, парень, обмоем же твою победу. — Он выставил в сторону руку с кубком.
Девушка-служанка послушно его наполнила. Принц сделал большой глоток и предложил напиток Пертурабо.
Тот лишь молча смотрел на него.
— Он не пьет, — разъяснил Даммекос.
— Почему?
— Потому что Жиннар из Содалиана пытался отравить его подаренным бочонком вина. Это и другие покушения сделали Пертурабо недоверчивым. Другие тираны так завидуют моему приемному сыну…
Адоф состроил кислую мину.
— Когда олимпиец расстается с паранойей, он расстается с жизнью, — хмыкнул он. — Что ж, я пью за твое здоровье, юный Пертурабо.
Принц Кардиса поднял кубок и демонстративно осушил его. Пертурабо наблюдал за ним совершенно бесстрастно.
— Итак, — с торжествующей улыбкой на лице заговорил Даммекос, когда бесчувственного Ортракса уносили из зала. — Обсудим условия союза?